Обратная сторона медали

Сегодня тот самый день, когда Ольга наконец решилась на то, что бы поговорить с братом. Ей ничего не оставалось, да и самой хотелось бы иметь более теплые отношения с теми немногими, кто были ее родней. Иван все-таки хороший брат, часто выручал, никогда не поднимал на сестер руку, не говорил гнусные речи в их адрес, даже если был в ярости. Украина помнила это все и ценила, но история ведь не за ними, она за более слабыми и скоротечными, но хитрыми существами — людьми. Но не было ни одного дня, когда страны отреклись бы от своих сынов и дочерей, они покорно переносили все их мысли и порывы. Сегодня Черненко поняла простую истину: только разговоры и взаимопонимание помогут ей решить проблемы. Конечно, переубедить свое руководство уже невозможно, значит нужно поговорить с братом. Как когда-то давно... Тем не менее она не собиралась сдавать позиции и пятиться назад, глупо улыбаясь. Ольга будет конструктивно объяснять свои идеи на тот или иной счет, оспаривать чужие аргументы и всего понемногу... Так Украина бродила из угла в угол, силясь постучать в дверь. Ее колени подкашивались, сердце бешено стучало, голова кружилась. Она на все сто процентов не готова. Заветная дверь так и манит, словно ключ к спасению, но Ольга только сжимала губы. Однако слух ее привлек страдальческий всхлип, который едва доносился по ту сторону двери. Сначала она думала, что ей просто показалось, но всхлип повторился, причем еще более несчастный, чем прежде. Она не заставила себя долго ждать: Украина постучала со всей силы и дернула ручку, которая, к ее удивлению, поддалась, открывая проход. В ее глазах застыл ужас. Ее единственный брат, задрав голову, искаженную гримасой невыносимой боли, с невероятным усилием звал на помощь. Он лежал на красной луже и осколках, будто совсем этого не замечая. Сердце Оли пропустило удар, ей не хватало воздуха даже на крик, она опустилась рядом на колени, сдерживая слезы. — Ванечка! Милый мой, что же с тобой случилось? Бедный мой, хороший! — она успокаивающе провела по его волосам рукой. — Встань, Ваня, давай, аккуратно только. Она придерживала его и помогала встать. Россия заметно пошатывался, все еще не в силах ровно стоять на ногах. Украина обхватила его грудь руками и медленно вела к дивану, попутно вспоминая, где лежит аптечка. За ними оставался кровавый шлейф, попадающий и на мебель, и на пол. Иван потерял много крови и ему становилось тяжело идти, в конце пути он без сил рухнул на мягкие подушки, испачкав алыми пятнами белую обивку. Оля уже перебирала в аптечке препараты и прочие инструменты, но руки тряслись, и все выпадало. Из сумки она достала пинцет, который использовала далеко не в медицинских целях, предварительно хорошо промыв. Она поставила плоскую тарелку на туалетный столик и пыталась успокоиться: сейчас ей придется вынимать из плоти стекло... Но она не стала тратить время, кто знает, сколько Иван так уже лежит. Сквозь страх она зажимает самый большой осколок пинцетом и медленно вытаскивает из изуродованной руки. Иван сжал зубы, зашипев от боли. Из раны обильно полилась кровь. Красный кусок стекла она с отвращением и тревогой кладет на тарелочку. Промывает водой руку, чтобы разглядеть другие осколки. На ладонях их было не так много, как казалось, но все глубоко впились в чуть грубую кожу, принося невыносимые страдания. Черненко в испуге закрыла рот рукой, сдерживая рыдания. Она посмотрела своими ясными глазами на брата. — Сейчас все будет хорошо, милый, — она сочувственно и нежно погладила его по голове... После того, как стекло из ослабевших рук было устранено, Ольга стала аккуратно забинтовывать их. Ей не нужно было никаких вознаграждений за это, ведь она помогла своему родному брату, с которым они прошли огонь и воду, замерзали в одном окопе, стали самыми близкими на свете... Да и этот благодарный, полный страданий взгляд выражал все без слов. Украина зачерпала последние остатки смелости и тихо проговорила: — Что случилось, Ваня? Россия набрал воздуха в легкие и с полустоном ответил: — Разбил... Артур разбил пробирку, и я... хотел убрать, но... — он зажмурил глаза и сжал зубы. Боль снова накатывала беспощадными волнами. Тут Черненко поняла, что не дала совершенно никакого обезболивающего, поэтому поспешно начала искать в аптечке анальгин. Попутно она думала как поступить, ведь дела не заставят себя ждать, а брат будет совсем один тут... Как же ему помочь? Неужели остаться? Нет, она не сможет этого сделать. Однако ведь об Иване должно позаботиться государство, предоставить помощников, выручить как-то, так? Из раздумий ее вырвало касание к плечу: Иван облокотился всем телом на сестру, доверчиво прижимаясь. Ему не хватало семейной нежности долгое время, особенно в такой сложный период жизни. Несмотря на все эти политические игрища, он с той же трепетной любовью относился к сестре и искренне верил, что это взаимно. Среди хмурых и недоброжелательных взглядов нельзя было найти поддержки, опоры. Без семьи было одиноко... Ольга сначала удивленно уставилась на него, непроизвольно напрягшись, но сразу после начала ласковыми касаниями перебирать пепельные прядки. Казалось, Россия довольно заурчал под этими мягкими пальцами, но тот молчал, прикрыв глаза. Не в силах держать на своем хрупком теле такого тяжелого брата, Украина переложила его корпус на свои колени, продолжив массировать голову. Однако после вдруг встрепенулась и замерла. "Что же я делаю?" — промелькнуло у нее в мыслях. Но, увидев умиротворенное лицо Ивана, она устало откинулась на спинку дивана. — Надо бы убраться тут, — кратко сказала она, смотря на кровавые следы и разбросанные вещи с легкой улыбкой. — Угу, — односложно. Она начала невесомо проводить рукой по шее. — Что думаешь насчет транзита? — Обсуждали. — А все-таки? — ей не терпелось поговорить об этом. — Я всегда готов идти на встречу. Причем мы оба знаем, что тебе нужны, помимо транзита через эту трубу, еще и прямые поставки. Нечего поддерживать спекуляцию Польши, — быстро проговорил он. — А ты как всегда краток и прямолинеен, — усмехнулась Ольга. — Каким родился, — буркнул Россия, позабыв о боли. Все-таки у Оли золотые руки! И атмосфера была почти что идеалистической, даже непривычно как-то, особенно в такой обстановке. Зайди сюда неосведомленный, то бишь кто угодно, подивился бы такому сюрреализму. Но все это мирное царство было разрушено мерзкой трелью звонка, и ведь стоит заметить, что трель эта поставлена на абсолютно все номера и никоим образом отличиться не может, однако интересно то, что порой она становится слишком мерзкой и только на одного человека — президента Украины. Ольга заметалась глазами по комнате, пробежалась взглядом по одежде и вдруг ее осенило: геолокация была безбожно оставлена включенной. Черненко, смирившись, подняла трубку и приложила к уху: — Слушаю, — она ответила устало и затравленно, наполовину прикрыв веки. — Скажи-ка мне, — с наигранной добродушностью раздалось по ту сторону, — может я умом тронулся? Или ты тронулась? Было ясно сказано, что на территорию агрессора ни ногой! Кто тебя отпустил, ты хочешь санкций за такое поведение?! Украина не хотела выглядеть слабой перед братом, поэтому впервые за все время решила ответить как всегда мечтала: — Закрой рот, я старше тебя на несколько сотен лет, и ты смеешь мне указывать? Я сама способна решать куда мне идти и зачем, а после выборов ты окажешься в тюрьме, так что не долго тебе чирикать осталось, — с ненавистью закончила она. И бросила трубку. Она тяжело дышала, ее тонкие белые руки дрожали, лицо покрылось испариной. Украина всегда так боялась, но всегда так хотела показать, что внутри нее тоже есть стержень, что у нее есть понятия и наконец... Лишь бы это не кончилось плачевно. — Знаешь, я искренне аплодировал бы тебе, если б не свалился на стекло пару часов назад, — в изумлении и с недюжинным уважением проговорил Россия. — Я же ведь только сейчас с ним так, а до этого слушалась беспрекословно. Вот дура... — с досадой прошептала Ольга. — Не вини себя, ты ничего не могла сделать, ты ведь одна против его шайки. Осталось пару дней до выборов, потерпи, — он говорил нежно, успокаивающе, словно журчащий ручей. — Я чувствую, что не пройдут эти выборы гладко, — с горечью заключила она. Иван сочувственно кивнул, но отвечать на это ничего не стал. — Послушай, я должна идти, — вдруг сказала она. Россия с любопытством приподнялся и посмотрел на нее. — Да, много лет потрачено впустую, но хотя бы сейчас я должна сделать все, что в моих силах, добиться справедливости, прозрачности. Прости, ты в тяжелом положении, но на кону моя судьба, — со страстью закончила она и вскочила с дивана. — Милая, не беспокойся, я не маленький уже, позабочусь о себе. Тебе нужно спешить, — он медленно склонил голову набок и прикрыл глаза. — Я пойду лягу, сил нет после такой потери крови, скоро должен зайти Людвиг, поэтому не переживай. — Людвиг? — Ольга удивленно распахнула глаза. — Мы обо всем еще поговорим, торопись, — напомнил ей Россия. Глаза Украины увлажнились, и чтобы не дать слезам выйти наружу, она пулей вылетела из квартиры, махнув на прощание рукой. Глупо было полагать, что Иван не заметит, поэтому на сердце у последнего было тяжело и тоскливо. Про то, что он хочет спать, он действительно не солгал, потому что глаза закрывались сами собой, а руки безвольно болтались. С горем пополам он дополз до кровати, причем на локтях по понятным причинам. К его счастью таблетки стояли на комоде около кровати, что не могло не радовать. Сил на то, что бы чем то себя укрыть не было, поэтому он в одежде лег поверх чистых простыней и дрожащими пальцами достал две таблетки, которые без промедлений проглотил. Закрыл глаза...

Видение третье

Стол был небольшим, присутствовало человек десять, а может и меньше. Во всяком случае атмосфера просторного зала стояла гнетущая и приватная. После длительных уговоров России открыть второй фронт, которые не увенчались успехом, что, впрочем, и ожидалось, Сталин решительно пригласил Черчилля вместе пообедать. Также за этим столом в строгом русском стиле можно было наблюдать Ивана и худощавого парня с густыми бровями и хитрыми зелеными глазами — это был Артур. Тот выглядел до неприличия недовольным и находиться в таком небезопасном месте для него явно не могло стать хорошей перспективой. Более того, сам-то внутри он понимал, что русские с этим вторым фронтом не отвяжутся, поэтому и начали с максимально добродушной лыбой звать на свой несчастный обед. Ладно бы поел, так он едва ли к одной четвертой накрытого прикоснется. В общем, положение крайне скверное. Последние тосты, и между Сталиным и Черчиллем возникло как бы негласное соревнование, кто больше выпьет. Лицо у английского премьера было противное и по-важному надутое, во всяком случае так казалось Ивану. Толстый круглый живот облегала черная плотная ткань с тоненькой цепочкой поверх. Костюм был подобран со вкусом, но такой лоск и роскошь не вписывались в унылые пейзажи и этот бледный зал. Черчилль подливал Сталину в рюмку то коньяк, то вино, Сталин - Черчиллю. Такие обороты напрягали оба воплощения стран, но если Англия демонстративно отвернулся, то Россия с опаской поглядывал на верховного главнокомандующего с толикой отчаяния и безнадеги, будто говоря: "Иосиф Виссарионович, ну что же вы...". Сталину не понравился такой взгляд, и он недовольно уставился на Ивана. А когда Черчилля вынесли под руки с банкета, Иосиф, трезвый, как стеклышко, приблизился к подопечному. — Ты что на меня так смотрел? — произнес он с тенью обиды. — Когда решаются дела государственной важности — голова не пьянеет. Не бойся, Россия, тебя я не пропью, а он у меня завтра как карась на сковородке будет трепыхаться, — и потрепал Брагинского по голове, вызвав у того смущенную улыбку. На следующее утро Черчилль проснулся с отвратительным похмельем и еще более худшим расположением духа. Рядом, сидя в дорогом кресле, хмурился Керкленд. — Я сказал что-то лишнее, да? — виновато и устало улыбнулся премьер. Артур скрипнул зубами. — Я был готов Вас придушить, сэр, — и снова принялся читать свежий выпуск газеты. Артур был немногословен, оно и понятно. На том злосчастном банкете представитель Англии напился в зюзю и, Боже, храни королеву, решил посоревноваться в этом с главнокомандующим русских, на что этот олух вообще расчитывал? — Брось, Артур, не мог я им ничего сказать, я же ведь сам по себе немного говорю, — пытался он безуспешно оправдаться. Англия презрительно взглянул на него. — Возможно, я Вас сейчас шокирую, но алкоголь весьма хорошо развязывает Ваш язык. И вы едва не проговорились о наших стратегических планах, — прошипел он. — Каких же? — вопрошал он в страхе. — О том, что мы специально не открываем второй фронт. Сначала ждем, когда эти идиоты истощат друг друга, а потом напасть на едва живого. Будь то СССР, то Рейх, неважно. А чего я Вам объясняю? Или уже совсем мозги отшибло? — Да помню, я, помню. Но, Артур, чем мы лучше Гитлера в этом случае? — Я просто заполучу власть, но я же не изверг. Что за дурацкие вопросы? Но нам нужно сильное оружие... Какая-нибудь бомба, которая сможет разрушать целые города! — Артур в эйфории встал с кресла и зашагал по комнате. — Вероятно, победят русские. Немцы хоть сильнее, умнее и трудолюбивее, но под пули прыгать не станут и свои белые ручки поранить боятся, советы же на танки с винтовкой идут, давят количеством и упрямством. Поэтому нужно уничтожить их заводы, чтобы ограничить их возможности, чтобы у них даже музейного оружия не осталось, и вот тогда мы сможем захватить их. — Я думаю, наши друзья-американцы, помогут нам с этим, — вставил скромно Черчилль. — У них лучше условия, нам ведь не до этого нынче. Ты пойми, Артур, я уже не знаю что еще придумать, что бы не открывать второй фронт. Ты ведь сам видел как меня давят, а что я могу? — Ничего, мы им подыграем. А пока тяните время.

Конец видения.

Людвиг довольно быстро оказался в Берлине и паковал один тонкий чемодан. Он не брал бумаг и документов, в настоящее время все можно решить благодаря интернету. Байльшмидт что-то искал в ящиках стола, как услышал, что его зовут по имени. — Ангела? Рад Вас видеть, — ответил он незаинтересованно, но дела отложил. Меркель медленно подходила к Людвигу и чуть оперлась на рядом стоящий шкаф. — Людвиг, знаешь, ты ведь уезжаешь в Россию, так? — она замялась. — Как бы сказать... ты не можешь себе этого позволить. Ты должен следить за страной, порядком, давать советы. Ты готов бросить весь германский народ ради этого мальчика? Да, он душка, ничего не скажешь, но дела, Людвиг, дела. Байльшмидт напрягся и вкрадчиво заговорил: — Я хочу помочь ему, он нуждается в этом. К тому же я ведь смогу обговорить насчет северного потока, других проектов, это ведь важно для бизнеса. Можете звонить в любое время, кроме ночи, это может вызвать стресс у него. Разве это не замечательная идея? — Людвиг, ты много берешь на себя, — не опускал руки канцлер. — Я обязан ему, как Вы не понимаете? Он сохранил мне жизнь, позволил жить мирно, я сделал ему много зла, и сейчас я наконец могу искупить вину. Вы думаете, мне легко жить с таким бременем?! — прессинговал он с каждым новым словом. Она резко замерла и покачала головой. — Прости, Людвиг, я даже и представить не могла, что это тебя так беспокоит... Германия почувствовал, что побеждает. Набрал в грудь больше воздуха. — Но главное... я люблю его. Здание аэропорта. Люди спешат с чемоданами в руках, туристы с интересом оглядываются, некоторые с понурым видом опускают глаза в пол, а охрана блюдит за порядком. Ничего особо примечательного здесь не было, разве что странная пара людей стоит возле сдачи багажа. — Людвиг, подумай еще раз, нельзя так! Умоляю тебя, нельзя, нельзя! Германия отдал свой багаж и пошел в зал ожидания от греха подальше. Канцлер увязался за ним. — Я Вам в сотый раз повторяю: я еду и все тут. Вы дискредитируете себя таким поведением, и если Вас сейчас кто-нибудь увидит... Меркель сразу остепенилась. Прикрыла глаза черной шляпой и поправила очки. — Но Людвиг, дорогой, что же мне делать без тебя? Нельзя странам любить, только народ свой. И ты меняешь свой народ на этого русского?! — Да что за бред! — не выдержал он. — Почему одна любовь исключает другую? Вы вот любите своего мужа? — Да, Людвиг, но... — А любили своих родителей? Очевидно, что да, поэтому послушайте меня, — он взял ее руку, располагая к себе. — Я люблю мой народ, как семью, как детей, но ведь этого мало. Я буду так же работать, как и прежде, но я буду делать это рядом с любимым человеком. Вы заставляете меня говорить всю эту сентиментальщину, — его щеки заалели, и он закрыл лицо рукой, — но иначе Вы не понимаете. Канцлер покачал головой, но в итоге согласно кивнул. — Хорошо, Людвиг, я поняла тебя. Позвоню через пару дней, пока работы для тебя нет, — грустно проговорила она. Она уже было развернулась, но остановилась. — Ты его не обижай, ладно? Он парень хороший, умный, — обняла за плечи. — Знаю, — Байльшмидт улыбнулся и побежал к нужным дверям, когда объявили его рейс. Гилберт лежал на кровати и смотрел в потолок. Вид его был воистину живописным и печальным: ослабшие руки, черные круги под глазами и пыльные волосы, одежда мятая и явно не первой свежести; черные носки со стертыми пятками валялись под кроватью, а рядом жалобно пиликал телефон. Экс-Пруссия с надеждой посмотрел на экран. Мог ли это быть Иван? Может, он решил извиниться? Нет, нет, нет. Просто поговорить, ему явно не за что извиняться. Но звонила Наталья, поэтому Гил без особой радости приложил телефон к уху. — Алло, — хриплым голосом сказал он. На том конце стояло вязкое молчание, которое, впрочем, было кратким. — Гил, слушай, как все прошло? Как Иван? — тревожно спросила она. Он тяжело вздохнул, вызвав у Беларуси плохое предчувствие. — Ты знала Владимира Бочарова? — начал он издалека. — Читала в газетах о нем. Белорус. А причем здесь он? — непонимающе спросила она. — Понимаешь ли, прошу отнестись к этому спокойно, хотя и понимаю, что это невозможно. Но тогда в Испании... именно я убил его. — Быть не может! — вскрикнула Арловская. — Это бесчеловечно, я не могу поверить. Скажи, что ты шутишь, Гил... — Прости, если можешь. Но об этом узнал Иван. Он знатно потрепал меня, ребро до сих пор нещадно болит, хоть сейчас боль и стала глуше. Да, я действительно тот еще ублюдок, но на многое вы открыли мне глаза, и мне ужасно стыдно и тяжело, пойми меня хоть ты. В общем... он выгнал меня и выглядел очень напуганным. Остался он в плохом состоянии, я не решаюсь его проверить, лучше это сделать тебе, поверь. — Что? Я не могу, у меня нет такой возможности. Гил, сходи еще раз. Я позвоню ему, но ведь он не скажет правду, — умоляла она. — Я попробую, но ничего не обещаю... Разговор был окончен. Конечно, Байльшмидт не врал, что сожалеет о содеянном. Он сам удивляется таким кардинальным изменениям. Всю жизнь он не ведал страха и милосердия, а тут за каких-то семьдесят лет успел возненавидеть свое прошлое. Быть может на это повлияла семейная и дружная атмосфера в большом доме, где жили республики союза, возможно его юридическая смерть, возможно сам Брагинский. Его простодушие, непринужденность, искренность и вдобавок доброта. Он помимо всех этих качеств, был еще и умен, часто что-то сооружал из простых вещей и первым покорил космос... В тот день улыбка была на лицах у каждого, Иван же с тревогой смотрел в небо и ждал час прибытия. Однако когда все закончилось благополучно, в его глазах впервые за долгое время блеснули слезы радости. Байльшмидт был растроган этими воспоминаниями и глупо улыбался. Но реальность сурово махнула рукой и предстала во всей красе. — Нужно отвечать за свои поступки, — решительно произнес он вслух. И решил он начать с работы, на которую все это время закрывал глаза. Так и не удосужившись поспать, он принялся разбирать бумаги, но улыбался он так радостно, что сонливость вмиг пропадала, только глаза щипало от сухости. Альфред беспокоился. К его несчастью раз в месяц в доме Ивана проходили проверки на прослушки и скрытые камеры, и все, что он установил у Брагинского дома, было выброшено еще пять месяцев назад. И теперь у него не было возможности узнать, что происходит в квартире России. Конечно, это немного странно, но после их последней встречи ему действительно было о чем переживать. Он досконально помнит, что случилось тогда в коридорах... Альфред зачем-то придерживал Ивана за локоть, хотя последний мог идти самостоятельно. Сначала они шли молча, но затем Америка не выдержал и заговорил первым: — Эм, что это было? И... — Альфред с невероятной наглостью залез рукой под пальто и достал таблетки, — кто дал тебе это? — Верни на Родину, — безучастно ответил он. — То есть Артуру? — решил пошутить он. — Да, — шутка не удалась. Джонс надул губы. Этот чертов русский ничего ему не рассказывает. Неужели Альфред не заслуживает и крохи доверия? — Может все-таки расскажешь? — Я так вижу, ты и сам знаешь ответы на свои вопросы, — хмыкнул Брагинский, намекая на вопрос о происхождении таблеток. Россия резко остановился, заставив Америку дернуться. Последний недовольно посмотрел на него. — Что опять-то случилось? — Мы прошли медпункт уже как минуту назад. — Слушай, я прекрасно понимаю, что тебе не нужна медицинская помощь, не зря же ты не попросил Китай. Почему ты так странно смотрел на Германию? Я же видел, что-то не так. Иван удивленно приподнял брови, но затем обреченно вздохнул. — Пошли сядем, — предложил Альфред. Впрочем, сесть здесь было решительно негде, поэтому воплощения подошли к окну с широким подоконником, где Америка насильно заставил сесть Ивана, а сам стал рядом, разрешая начать. России, откровенно говоря, было равнодушно такое отношение и вера Америки в то, что он сильнее всех в мире. Пусть думает, ради Бога. Но и говорить, что этот парень неприятен тоже было бы нечестно. Пускай неумело, но он проявляет заботу, однако неизвестно для чего. Они многое вместе прошли, но между ними нет таких отношений, когда Альфред мог вот так просто поговорить с ним или заслужить достаточного доверия. Да и, объективно говоря, у стран доверие даже дороже, чем у людей. Если человек может быть просто унижен, то страна подвергает себя настоящему растерзанию. Чтобы сохранить свои территории, нужно обладать умом и силой, а иногда принимать крайне непопулярные решения и само собой проявлять равнодушие. Однако Альфред ведет себя так, будто Иван сам себя накручивает. Вероятно, он просто пытается втереться в доверие и вводит в забвение, снижает бдительность. Но Россия не попадется на эту уловку, жизнь преподнесла ему слишком много жестоких уроков, поэтому он благодарно примет их. — Ну... так ты расскажешь, что случилось? — настаивал Джонс. — А почему обязательно должно что-то случиться? Заснул, с кем не бывает. Да и Артур тебе все рассказал, — нахмурился Россия. — Ты лжешь! Тебе ведь не просто так плохо было, почему ты так странно реагировал на Германию?! Альфред не унимался в своих допросах и стал непозволительно близко, пронзая своим взглядом. Иван примирительно поднял ладони. — Эх, черт с тобой. Я расскажу тебе, — Россия коснулся спиной стекла, усаживаясь подальше, Америка намек понял. — Мне он снился, вот и все. — И что он делал? — Беседовал... — С кем же? — Ну, знаешь, дядька такой был с усами смешными, поубивал миллионы людей, да в бункере цианид калия слопал. А, какого? — грустно усмехнулся он, пытаясь не вспоминать те годы. Альфред застыл. Может с экономической точки зрения эта война и была для него неплохим источником доходов, но ему было тяжело видеть Россию. Это худое истощенное тело, бесчисленные кровоподтеки и шрамы, грязь, которая, казалось, уже въелась в кожу и глаза, полные горя. Джонс взял его руку и посмотрел в глаза. — Теперь все хорошо. Все закончилось, — его голос был нежный и мягкий. — Забудь про него, мы справились с этим, преступники наказаны, герои вечны... Иван забрал обратно таблетки и спрыгнул с подоконника. — Мы выиграли, ну как же... Еще скажи, что Франция выиграл вместе с "нами", тьфу, черти... — Погоди, разве Франция был не с нами?! — не понял Альфред. — Не удивительно, что ты только сейчас об этом узнаешь, союзничек. И ушел, наплевав на собрание. "Гордый петух" — подумал Джонс.