Обратная сторона медали

После нескольких часов действительно усердной работы Гилберта сморил сон. Времена все-таки идут неумолимо, думал он в дреме, и то, что казалось тебе нормальным вчера, будет безумством завтра. Он вспоминал войны, убийства, пытки с таким... равнодушием, что сердце замирало. Только одно дело вредить врагу, а другое — новой семье. Долго ведь жил, знает, что граница на картах из года в год меняет свой изгиб, но наивно полагал, что история пощадит его земли. Есть ли страна с такой формулой, которая сможет сделать тебя великим, но без всеобщей ненависти? Наверно, Россия ближе всего к этому определению... И снова Брагинский. Он заполонил собой все мысли, которые с трудом собирались из пустоты в голове. Его взгляд на подписании акта о безоговорочной капитуляции Германии был такой притягательный, нежный и суровый. Гилберт помнит как ОН смотрел на Франциска: в этом взгляде были обида, горечь, разочарование. А Франция все блестел ярче и ярче, чуть ли не грудь выпячивал. Артур тоже искоса смотрел, хоть и у самого планы гадкие были. Кейтель тогда не смог удержаться от иронии, поглядывая на представителей Франции:"А что, этим мы тоже войну проиграли?" Кейтеля-то повесили потом, но пруссак чуть ли не рот разинул, когда увидел в глазах Ивана благодарность. Сейчас все начало налаживаться, были еще трудные времена, но какое-же это приятное чувство свободы! Нет ответственности за нацию, страну, земли, это нелегкое бремя наконец освободило Пруссию, но сам он стал другим, потому что от его первичного естества остались только записи, крохи народа, от которых он далек, и ничтожный клочок земли, что юридически не является его собственной территорией. Едва ли можно сказать, что Гилберт нынешний и прошлый имеют сходства, только лишь внешняя оболочка, но и она уже сменилась множество раз. Волосы опадали, кожа отмирала - даже тело уже не то. Экс-Пруссия еще долго ворочался, но все-таки уснул крепко, пускай и ненадолго. А спать долго он не мог потому, что все-таки решил навестить Ивана. Следовало еще давно мирно все решить, без лишней страсти и предрассудков. И не мог Россия так легко дать эмоциям управлять собой, много пьет, но голову держит трезвой и холодной. Так почему же? Сейчас Гилберт не может сказать точно, он давно не навещал Ивана и даже вообразить себе не мог, хоть даже на жалкую минуту, что последний может выдать такое. Не менее загадочно то обстоятельство, что данная информация достоверно никому неизвестна. Само собой, это происшествие устроило немалый переполох, но личность пруссака не могла быть априори нигде подтверждена, потому что это строжайше запрещалось, и те, кто занимался подобными отчетами и донесениями, отлично знали об этом. Ясно было только то, что подробности нужно выяснить у самого Ивана. И это осознание не дало покоя Гилберту. Белая простынь безжизненно свисала с кровати, закрывая собой забинтованные руки. И без того бледная кожа сейчас была молочного болезненного оттенка, слившись с белоснежными бинтами, покрасневшими на ладонях. Окна были наглухо закрыты, в комнате было душно и жарко. Пыль лениво витала в знойном воздухе. На улице стоял жаркий день. Иван сделал усилие, чтобы приподняться и осмотреть все вокруг. Спина была мокрой от пота, а раны на руках все еще ныли. Он заметил, что остался только в штанах, хотя свалился спать в полном обмундировании. В квартире стояла мертвая тишина, но между тем в комнате царил беспрекословный порядок, который явно навел не Россия. Но кто? У Брагинского не было возможности что-либо надеть на себя, поэтому решено было обследовать дом в одних штанах, причем здесь нет ничего зазорного, чья квартира в конце концов? Дверь бесшумно открылась, когда Иван навалился на нее спиной. Пол был еще влажный, будто совсем недавно протерли — кровяных пятен не осталось. Пока трудно было делать какие-то выводы о том, кто это мог быть. Совсем недавно Иван убедился, что зайти сюда может любой желающий, а если не может, то будет виться у парадной двери. "Едва ли это мог быть Людвиг, —поразмыслил Иван. — Чисто физически он не мог вернуться так быстро, причем нет гарантии, что ближайший самолет скоро... Впрочем, даже ближайший." Повернув в гостиную, Иван заметил белобрысую голову на спинке дивана. После нескольких часов раздумий с той самой ночи Россия понял, что поступил несколько в несвойственной ему манере, причем по сути повод оказался в мировых мастштабах мизерный. Другой вопрос, что такой грязной работой занимаются люди. Россия обошел пруссака вокруг его оси и примостился в кресле напротив. Не без удивления отметил, что квартира стала сиять чистотой, а ведро с грязной водой до сих пор покоилось около ног временной Золушки. Устроившись удобней, Иван наконец разглядел Гилберта лучше: он сидел в очень неудобной позе, особенно для сна, создавалось впечатление, будто во время мытья полов он решил передохнуть на диване и отключился; основания на то были веские, одними из которых являются темные круги под глазами. Пальцы у Гила легонько подрагивали, и в целом Калининградская область выглядела вымученно. И без того бледная кожа альбиноса была сравнима с листом бумаги, а волосы казались пыльными и сальными даже издалека. Спал ли Гилберт до этого момента? Иван хотел накрыть Байльшмидта пледом, но последний едва вздрогнул и резко открыл глаза. Увидев перед собой Россию, он быстро пришел в чувство и в страхе зажмурил глаза, прикрывая голову. — В-вань, прости, я просто... Наташа просто просила, что бы я... — у Гила дрожал голос, но он ничего не мог с собой поделать. Ребро издевательски заныло, напомнив о прошлой встрече Брагинский рассеянно покачал головой, поняв, что сильно перегнул палку. Иван сел на корточки и посмотрел на Байльшмидта снизу. — Эй, Гил, успокойся, все в порядке. Я поступил тогда неправильно, мне жаль, — мягко произнес он. — Как ты себя чувствуешь? Хоть Иван и давно сменил гнев на милость, но неприязнь отчего-то сквозила в сердце. От былой ярости тлели огоньки, но стоит подуть ветру и... Экс-Пруссия удивленно распахнул глаза и положил руки на колени. — Я... нормально. Ты правда не сердишься на меня? Я не узнал тебя тогда, ты выглядел жутким... Байльшмидт закрыл рот рукой, поняв, что вякнул лишнего. Но Иван виновато улыбнулся. — Прости, мне недавно начали сниться кошмары, вот я на нервах и набросился. Я же не со зла, — Россия сел рядом и откинулся на диван, прикрыв глаза. В комнате воцарилась вязкая тишина, нарушаемая изредка зевотой хозяина квартиры. Гилберт после этой краткой беседы заметно расслабился и осмелился оглядеть Ивана. Второй раз наткнулся взглядом на забинтованные кисти рук. — Вань, а что тут, черт подери, случилось? Когда пришел, возле входа я увидел красную воду и осколки стекла, а потом кровавую дорожку до гостиной. И руки у тебя... эм... в бинтах. Сам понимаешь, у меня много вопросов. Россия с трудом почесал затылок и повернулся к Калининградской области. — Да тут нечего рассказывать. Разбилась склянка, убрать хотел, но споткнулся, — Россия увиливал от подробностей, поэтому пруссак не стал настаивать. — И как, тебе больно сейчас? — спросил он. — Приятного мало, — буркнул Брагинский с досадой. — Наверное, заживут через два дня, только вот проблематично что-то делать теперь. — Я могу остаться, — предложил Байльшмидт, — тебе ведь понадобиться элементарно еды приготовить. Иван мученически прикрыл глаза рукой и, выдержав МХАТовскую паузу, ответил: — Да упасет меня Господь от твоей кулинарии, — и расхохотался. — Да что ты понимаешь в готовке, колхозник?! — негодовал он. — Я ему еще и квартиру выдраил как служанка какая-то, а он! Фу таким быть, — пригрозил кулаком. Иван закрыл уши и резко сгорбился, словно в припадке. Он часто задышал, в голове чувствовались тысячи покалываний, все вокруг закружилось, и он свалился на пол без сил. Громкий голос Калининграда послужил катализатором, однако последний об этом не имел и малейшего понятия, поэтому его охватила паника. — Ваня! — кричал он еще громче.-— Что случилось?! Что за шутки? Россия вздрагивал после каждого звука, сжимал уши, чувствуя боль в руках. На белых кистях расцвели кровавые "цветки". — Молчи, — едва слышно прохрипел он. — Прошу, замолчи... Гилберт послушно умолк, но не мог же он просто уйти. Нужно хотя бы отнести Россия в постель. Однако когда пруссак подхватил Ивана под руки, то сразу же завалился с ним на диван. Сил не было у обоих. — Ваня, — прошептал Байльшмидт, — есть у тебя лекарства? Что я могу сделать? Однако Россия бредил, словно в горячке, и затыкал уши. — Выключите это кто-нибудь, — взвыл он, — как оглушающе... — Что выключить?! Иван! — Калининград затряс его за плечи, затем выбрался из-под тяжелого тела. Раздался стук в дверь. — Кто там, черт побери? — рыкнул он незваному гостю. — Гилберт? Открывай, это Альфред Джонс собственной персоной, — послышалось по тут сторону двери. Даже не проверяя, можно было понять, что он улыбался. Экс-Пруссия завозился с замком, и вскоре увесистая дверь открылась, представляя американцу чистый и убранный коридор. Поскольку пруссак тревожно метался глазами по стенам, Джонс заподозрил неладное: — Собственно, я не к тебе лично, а к России, где он? — снова милая улыбка. — Кое-что случилось, нет времени объяснять, иди сюда, — Гилберт понесся в комнату, где до этого оставил Ивана. Альфред удивленно приподнял брови, но без промедлений последовал за Калининградом. Америка уже готовился в красках рассказать о целях своего визита и находился в каком-то даже веселом расположении духа, но все пошло совсем не по плану. Когда он ворвался в комнату, то сначала ничего не понял. Все было тихо и мирно, более того, в комнате будто никого не было, однако стоило посмотреть на диван, как глаза невольно расширялись. Иван сжал зубы, чтобы не заскулить от боли, и явно не особо соображал. Бинты на ладонях давно сменили безукоризненную белизну на кровяное пятно, а зажмуренные глаза порой пропускали дорожки слез. — Помоги перетащить его, — прошептал Гилберт. — И прошу, не издавай громких звуков. — Да он же сходит с ума, — ошарашенно ответил Альфред. — Что ты собрался делать? — Не знаю пока... Так ты поможешь? — раздраженно процедил экс-Пруссия. Америка молча подхватил Россию на руки и последовал в спальню. Брагинский полуприкрыл глаза и силился разглядеть чужое лицо, но ничего не получалось: образ плыл, голова кружилась, а пелена из слез размыла все подчистую. Его охватила пульсирующая боль в висках, а в ушах стоял отдаленный гул. Джонс положил Брагинского на кровать и бегло оглядел предметы в комнате. "Не сильно изменилась" — хмыкнул он и установил едва заметную, замаскированную камеру на старые неработающие часы. На комоде лежал блистер с таблетками. — Неужели те самые?..— тихо пролепетал он. — Ал... — раздалось тихо. Вздрогнув, Джонс переметнул взгляд на Ивана, который старался выдавить из себя несколько слов. Последний несколько секунд лежал безмолвно и неподвижно, набираясь сил. Руки у него подрагивали, потому как боль в голове начала медленно уступать, не затмевая больше собой боль от поврежденных конечностей. — Я теряю сознание... дай их... — Зачем тебе эта дрянь? Нам не помогают таблетки, мне ли объяснять тебе это?! — негодовал Альфред. — Дай ему то, что он хочет, — раздался голос в дверях. — Вань, я принес стакан воды, — Гил сел на край кровати. Америка, злобно фыркнув, достал одну таблетку и беспардонно всунул ее в рот России, после чего последний медленно прикрыл глаза и задышал ровнее. — Ваня, все хорошо? — спросил Гилберт. Но тот ничего не ответил, только начал мирно посапывать. — Заснул... — облегченно выдохнул Гил, задумавшись. — А ты чего пришел-то? Альфред вздрогнул и рассеянно покачал головой. — Да я хотел обсудить кое-что, мне бы... — Альфред закусил губу. — Могу я подождать, пока он проснется? Джонс выглядел понурым и отчего-то серьезным, неужели переживает? Видок у того был явно солиднее, чем у экс-Пруссии, но уголки губ не приподняты по привычке, и даже брови мрачно сведены к переносице. Байльшмидт подошел к окну и бездумно вглядывался в пейзаж города, сонно жмуря глаза. Зевнул. — Я должен следить за ним, но это уже второй раз, когда ему становится плохо. В чем причина? — бубнил пруссак себе под нос. Он медленно подошел к кровати и начал внимательно всматриваться в лицо Ивана. Тот выглядел спокойным, но его губы чуть подрагивали, а ресницы трепетали. Гил приоткрыл веко Федерации, всматриваясь в зрачок, который не находился в статичном положении, а бегал из стороны в сторону. "Снится что-то" — хмыкнул Байльшмидт. Вспомнив прошлый опыт, Гилберт нахмурился и наконец соизволил повернуться к выжидавшему Альфреду. — Слушай, ему скорее всего снится кошмар, но не буди его. Пускай он отдохнет, и раз ты все-таки остаешься, постарайся запомнить, что он скажет и сделает, — Калининград помедлил. — Будь осторожен. — А ты? — приподнялся с насиженного места Америка. — А что я? У меня дела, и, ради всего святого, не трогай тут ничего. Предупреждаю твои будущие догадки и обыски, но тут не лежит ничего важного, только Ванины личные вещи. Поэтому... будь добр, не делай глупостей, — иронично приподнял брови Гил. — И в мыслях не было, — Ал поморщился.

Видение четвертое

Голод — оружие массового уничтожения, мучительная гибель, которая может прийти незаметно, не вызвав подозрений. Голод легко поддержать, ведь для этого ничего не нужно. Не нужно подбрасывать дров, не нужно поливать водой, только рушить, забирать и угнетать для усиления эффекта По расчетам немецких ученых Ленинграду не придется долго влачить свое существование. Люди умрут быстро, тем более под натиском немецкой армии, кто от взрывов, кто от цинги, а кто однажды просто не проснется, потому что еды (еще и далеко некачественной) в желудке не было несколько дней. Давно известный факт: для работы всякому организму или механизму нужна энергия. Где взять ее людям? — Через пищу. Энергия нужна и органам, чтобы функционировать, а организму жить. Простой вывод: нет энергии - нет жизни. Началось наступление, и с тех пор над Ленинградом нависла угроза, которая не идет в сравнение ни с чем, угроза, которая приведет к таким ужасам, что сами блокадники едва уже верят. Брагинский часто интересовался ситуацией в Ленинграде, однако отвечали ему уклончиво, не особо расписывая подробности, с неохотой Это смущало Ивана, но он терпел, поскольку было полно других забот. Высшее руководство не могло допустить, что бы Россия отправился в это гнетущее место, потому что даже если бы хотелось подробно рассказать, информации из окруженного города не поступало. Во всяком случае Иван не мог уехать, потому что успех сражения во многом зависел от него, поскольку он чувствовал свой народ и мог координировать наступление или оборону. Стратегии войны, как можно догадаться, тоже являлись его обязанностью. Крохи информации из блокадного города поступали безрадостные, и Иван не должен о ней знать. Большинство заводов перенесли в тыл, но некоторые из оставшихся продолжали работать, значит, наверно, все спокойно. Однако если руководство действительно не в курсе, то Иван выяснит сам. Картина пока представляется следующим образом: город подвергается бомбежке и обстрелам, но не сломлен и не планирует; возникли проблемы с продовольствием. Это не было особо страшным положением, везде так. Ближе к фронту совсем мясорубка, а тут ладно еще, ан нет, преследовала тревожность за этот город и требовалось выяснить все обстоятельства лично. Заключив, что не зря сердце неспокойно за Ленинград, Россия подсел к водителю с гуманитарным грузом в тайне от руководства. Машина ехала тихо и медленно, на ледяных просторах Ладоги обманчиво спокойно. Лед совсем еще новый, риск провалиться велик. Мотор убаюкивающе гудит, а водитель смотрит в оба. — Степан Федорович, а вы первый раз едете сюда? — зевая, спросил Брагинский. Тонкий мужчина в объемном ватнике быстро зыркнул на него, поправив ушанку. Серые глаза, что раньше, наверно, были зелеными, полуприкрыты тяжелыми веками. Лицо осунулось, появились морщины на лбу от того, что обладатель часто хмурится, и пожелтели зубы от курева. — Сюда молодых стараются не пущать, — ответил Степан. — Вишь дорога опасная какая? Нас-то, таких негодных, ладно еще, а вот юнцы на передовок идут. Но сам знаешь, важно все-таки груз довезти, там народ... Сам увидишь, сынок, — хмыкнул мужчина. — А вы знаете что-нибудь, как там вообще люди живут? Еды хватает? — продолжал допрос Иван. — Ээ, парень, смеешься, что ли, ты? На кой бы мы так рисковали тогда? Да и ты еще с сумкой своей, мне вес нельзя превышать, я уж говорил тебе, — нахмурился он. — Ты ж партийный? Гляди хорошенько, что там творится, авось совесть у верхушки проснется. — Пожалуй, а вы... — Не отвлекай, парень, мне не до разговоров, пойми. Посиди тихо, да сам все узнаешь, только смотри мне, в назначенный срок не вернешься — выбирайся как хочешь. Не серчай, сынок, это война, — и замолк. Россия уткнулся носом в шарф и прикрыл глаза, обхватив сумку руками и прижав к себе. Степан Федорович кинул напоследок взгляд в сторону Ивана и продолжил следить за дорогой. Вереница машин вскоре подошла к берегу. Все быстро прошли пост и отправились в разгрузочный пункт. Степан приостановил машину. — Все запомнил? Завтра в два часа и что б не опаздывал, — буркнул мужчина. — На случай бомбежки мы все обговорили. Ну, бывай. — До свидания, — ответил Иван, уже шагая вглубь города. Обшарпанные стены зданий и выбитые стекла выглядели неприветливо, на улицах было тихо и нелюдимо. Иван прошел несколько метров по нерасчищенной от снега улице и воровато оглянулся. Сзади тихо поскрипывали саночки, которые несла старая-старая женщина, ее лицо было покрыто копотью, вся черная, платков было уйму, одежда грязная, пыльная. Сил у старухи не было, она останавливалась через каждые два шага, опираясь о стену, и пыталась идти дальше. В саночках у той лежали какие-то обломки: деревянные ножки от стульев, поломанные и негодные для строительства доски. — Уважаемая, вам помочь? Я вижу, вы из сил уже выбились, — подоспел Иван. Она медленно подняла глаза на мужчину и едва кивнула. Слабой рукой она передала веревку, а сама стала поодаль. — Если вам не трудно... — тихо прошелестел ее голос. Иван видел, что ей тяжело идти и, разумеется, попросил ее присесть тоже. — А как же вы? У вас есть столько сил? — удивленно смотрела она, подобрав тонкие ноги к себе. — Военный я, у нас силенок побольше будет, — Россия поправил сумку на плече. — Нам куда, уважаемая? Так они шли вдоль набережной Фонтанки, иногда встречая редких прохожих. Лица у всех были темные, грязные и равнодушные. Ходят они в непонятных тряпках, и вроде бы очень старые. Один мужчина тяжело шел, опираясь о стену, и в итоге окончательно остановился. Иван думал подойти помочь. — Мужчина, вам далеко идти? — подбежал Брагинский, попросив женщину подождать. Он потряс незнакомца за плечо, а тот рухнул без чувств. Мертв. Иван отшатнулся от него, как от чумного. Посмотрел удивленно на женщину, но та не поменялась в лице ни на йоту. — А чего он... того? — Иван не мог подобрать подходящего слова. — Он же вот на моих глазах сейчас шел... — От голода умер. Тут часто так умирают, лучше все равно проверять, вдруг просто сил нет. Люди тихо умирают, от того еще страшнее. Брагинский молча схватил веревку и пошел дальше. А ведь возможно у того мужчины были карточки для семьи. Возможно его сейчас ждут дети, жена. А раз он мужчина и не на фронте, значит квалифицированный человек был. Эх... Вскоре они подошли к старому покосившемуся дому с окнами, которые были замурованы какими-то одеялами. Изнутри дом покрыт копотью, но температура стояла точно такая же, как на улице. Иван взял санки с импровизированными дровами и держал за локоть женщину. Ее ветхая квартирка располагалась на первом этаже. Дверь оказалась не заперта, если ее можно было таковой назвать. В квартире стоял жуткий холод, темно, хоть глаз выколи. Глаза не привыкли к такому мраку, поэтому Иван аккуратно прощупывал стены, пока не наткнулся на чью-то голову. — Мама? — произнесла голова. — Это ты? — Сонечка, — тихо позвала женщина, — дядя мне помог. Сейчас я затоплю буржуйку, и мы погреемся. Вот он стоит, как я могу называть своего спасителя? Без вас бы я не дошла, а у меня дочь одна. — Иван, — сказал он растерянно. — Простите, у нас совсем ничего нет, я знаю, что мужчинам тяжелее, но... — Не беспокойтесь обо мне, — перебил ее Россия. — У вас совсем ничего нет из еды? — Ничего. У нас есть кот, однако мы стараемся сохранить его. Я считаю, что если кот выживет, то это будет... — женщина всхлипнула. — Будет ли? Когда же это закончится? Люди болеют, падают замертво, а конец-то когда этому придет? — она обняла дочь, прижав крепко к себе. — У нее цинга, я ничего не могу для нее сделать. Иван сполз по стене и положил сумку на колени, пытаясь там что-то найти. — Вам ведь дрова нужны? Тут есть деревянный старый дом, только мне топор отыскать бы, — проговорил он, пока женщина топила буржуйку. — У меня есть топор. Сил не хватало самой наколоть. Если вы поможете... вы нас спасете. Вы меня уже спасли, — благодарно сказала она. Брагинский подошел к столу и поставил мешочек крупы и три яблока. В комнате все так же было темно. — Вас как зовут? — спросил Иван, все еще копаясь в сумке. — Нина Николаевна, — ответила та. — Мне сейчас двадцать восемь. А дочь — Соня, ей семь. Россия вдруг обернулся. Как этой женщине могло быть двадцать восемь? Она выглядит на пятьдесят с лишним лет, неужели война так изуродовала ее? — Я оставлю вам яблоки и гречку. У меня тут еще где-то консерва была, но вы ее вряд ли откроете. Ну, вот она, — Иван положил консерву на стол. Нина Николаевна шокировано уставилась на стол. Ее руки задрожали, а глаза заслезились. Она из последних сил подошла к военному и обняла, утыкаясь ему в плечо. — Господи, как я вам благодарна, — всхлипнула. — Вы наш ангел-хранитель, спасибо вам, спасибо! — Где лежит топор? Наколю вам досок напоследок, мне нужно идти, — легонько отстранил он девушку. — Сейчас, — кивнула она и ушла. Тем временем Иван повернулся к девочке, что сидела в уголке и укрывалась негодным одеялом. Он аккуратно подошел к ней и сел рядом. — Тебя же Соней зовут? — спросил Россия. Он мог разглядеть в темноте худые ручки и ножки, нездоровый оттенок кожи, отекшее лицо, полулысую голову. Но вопреки всему она хранила в себе ту самую детскую очаровательность. — Да, меня зовут Соня. Спасибо, что помогли маме, — едва слышно ответила она. — Скажите пожалуйста, когда фашисты уйдут? — в ее голосе слышалась не то, что бы надежда, но вера во что-то. — Скоро, скоро уйдут, ты главное не падай духом. У нас пока не очень дела на фронте, но наши солдаты ничуть не хуже, у них отваги на весь мир хватит! — попытался вселить уверенность он девочке. — Дядя Ваня, а мой папа тоже на фронте. Он же жив? После этого вопроса стало почему-то очень неуютно. Брагинский повернулся к ней и серьезно ответил, смотря в глаза. — Милая, я хочу быть честен с тобой. Это война, и... все может на ней случится. Я надеюсь, твой папа жив, и ты верь в него, однако пойми, высока вероятность, что... Он заметил, как Соня поджала губы, чтобы не всхлипнуть. — Что мы порвем фашистскую гадину, а отца жди, — Россия приобнял Соню. Как раз в это время вернулась Нина, держа топор в руках. Иван молча взял инструмент и вышел за дверь. Это первое знакомство оставило на нем неизгладимое впечатление. Ситуация здесь безнадежная, едва ли город будет спасен в ближайшее время, а есть тут абсолютно нечего. В нескольких десятках метров от него шел человек. Это был мужчина. Он закинул голову и долго смотрел на небо. Потом медленно-медленно перекрестился три раза и лег на снег. Больше не вставая.

Конец видения

Иван резко проснулся и увидел перед собой красивые голубые глаза с глубоким синим оттенком за стеклами очков, которые с тревогой вглядывались в его лицо. — Альфред? Что ты тут делаешь? — удивленно покосился Иван. — Это сейчас не важно. Когда я пришел, ты творил что-то невообразимое, — с энтузиазмом говорил Америка. — Потом я донес тебя сюда. У тебя поднялась температура, и я приложил к твоему лбу тряпку. Россия даже провел пальцами по лбу, почувствовав, как те подозрительно быстро скользят. — Ты где эту тряпку нашел? — утомленно взглянул на него Россия. — Ну, на кухне, — кажется, Джонс начал догадываться. — Просто шик, Ал, чувствую себя грязным противнем. Американец цокнул и закатил глаза. — Раз ты в порядке, то я, пожалуй, поведую тебе, что я тут делаю. — Да уж, соизволь. Джонс деловито закинул ногу на ногу и прочистил горло. — Майк Помпео решил сделать сюда визит, поэтому меня захватили с собой. В теории у нас больше точек соприкосновения, чем нам кажется, —Альфред схватил полотенце и протер лицо Ивана. — Есть у тебя чувство такта, бес? — поморщился Брагинский. — Ты яснее говори, чего пришел-то. — Поговорить хотел, — пробурчал Джонс. Россия приподнялся в кровати, и в глазах его резко потемнело. Он положил руку на сердце, которое бешено стучало. — Россия? Только не говори, что опять плохо, — вскричал Америка. — Не буду, — оскалился Брагинский. Он посидел, скрючившись, еще минуту, прежде, чем встать. На бедрах все так же преданно сидели старые штаны, которые были на нем еще с утра. Федерация направился к шкафу. — Где Гилберт? — Ушел, — равнодушно пожал плечами. — Сколько времени? — натянул футболку. — Шесть вечера, — Ал зевнул. — Я как раз вспомнил, что не спал с самого прилета. — Никто не заходил? — скинул старые штаны и принялся натягивать чего поприличнее. Воплощение Штатов отчего-то затихло. — Альфред? Глухой, что ли? Заходил кто-нибудь? — недовольно проворчал Иван. — Нет, никто, — он вышел из временного транса. — Чего ты пристал со своими вопросами?! Иван растрепал и без того лохматые волосы и сонно смежил глаза. — Последний вопрос. Я не делал ничего странного, пока спал? — он внимательно впился глазами в американца. Тот задумчиво нахмурил брови, но затем отрицательно покачал головой. — Ты был просто ангелочек, — белозубая улыбочка. — Только вид такой несчастный и душераздирающий, что прямо не могу. Лицо Джонса посуровело, он мрачно взирал на руки Брагинского. — А это... что? Россия сел обратно на кровать, протяжно зевая. — Артур в гости заходил. Разбил кое-что, ну, а я убрать попытался, — отмахнулся Иван. — Кстати, уже видел матч по хоккею? Весело было... — А зачем он приходил? — настороженно спросил Альфред. — Он что-то хотел тебе всучить? Быть не может, что бы Артур вот так просто по доброй воле. То есть я не говорю, что он какой-то там злодей, но ему это не свойственно, и я подумал, что... эм, да. — Про здоровье пришел узнать, — Россия невинно улыбнулся. — Однако я ведь все равно отправил бы его подарочек на экспертизу, был бы хороший такой компромат, да вот он похоже смекнул и разбил якобы случайно. Иван вдруг осознал, что больно разговорился с Альфредом, хотя те и враждебно относились к действиям друг друга, а сейчас как по мановению волшебной палочки болтают в спальне русского. И все-таки после всех этих кошмаров Брагинский не мог найти в Америке особых недостатков, точнее, лично Джонс ему вроде как не пакостил никогда. Нет, не так, всякое было, чего лукавить, но глаза у него были честные, или он врать просто не умел. — А ты ведь милый, когда не говоришь о политике, — совершенно искренне и без какого-либо подтекста заметил Иван, заставив Альфреда в одно мгновение прекратить свой бесконечный поток слов. Америка зарделся и смущенно отвернулся. — Неожиданно... от тебя такое... Русский прыснул, и у его глаз выступили неглубокие морщинки. — Не зазнавайся, а то передумать могу, — пожурил заранее Федерация. У Америки выступила неподдельная улыбка, а на щеках играл легкий румянец, делающий обладателя еще моложе. Россию забавляло то, как легко манипулировать настроением этого импульсивного в душе ребенка. Его легко обидеть, легко рассмешить, заставить смущаться. Порой можно даже не стараться, обыденные для тебя вещи он воспримет по-своему, отложив в своей вихрастой голове, черт знает что. — Мне снилась блокада, — задумчиво протянул Россия, глядя в окно. — Знаешь, я многое вспомнил и в целях профилактики такое, пожалуй, нужно всем. Только на всех это будет влиять неоднозначно. Брагинский обвел глазами помрачневшее лицо Джонса. — Например мне захотелось, что бы мы больше говорили, дружили. Создавалось все больше международных организаций, а, например, другой захочет усилить военную мощь. Это разница опыта и восприятия. А опыт... он с возрастом приходит, понимаешь? Альфред кивнул. Проще говоря, — вздох. — Я схожу с ума. — Что? Почему?! — не понял концовку Джонс. — Я видел во сне семью, которой помог однажды. Я сейчас вспомнил, что потом Нина потеряет карточки и умрет. И дочь ее умрет. А муж... я помню его, он кажется в авиации служил, его сбили почти сразу, — Федерация посмотрел на потолок, широко раскрыв глаза, чтобы слезы не покинули глазниц. — Я ей еще врал, что хорошо все будет, говорил, как они будут в мире жить, понимаешь?! Не было у них никакого мира, просто вот так потеряли карточки и умерли от голода, как тот мужчина, или как миллионы остальных жителей. Нет никакого чертового мира и никогда, слышишь, никогда не будет! Ни-ко-гда! Иван напряженно посмотрел на Альфреда. Последний сидел безмолвно, будто что-то переосмысляя, но главную роль сыграл, разумеется, шок от увиденного. Россия, набрав в легкие воздуха, продолжил: — Появляются новые страны, не видевшие ужасы войны так близко. И они все хотят могущества, признания, готовы идти на войны. Из-за них мира никогда не будет, они будут нарушать строй, порядок. — Ты хочешь сказать, мира не будет, пока новые страны будут появляться? — наконец подал голос Ал. — Более того, им нужно либо успокоить свои амбиции, либо пройти весь ад, что прошли другие страны. Да, их жизнь во многом зависит от борьбы, поэтому я их не осуждаю. Но только тогда, когда каждая страна увидит ужас, вспомнит свое личное горе,, в мире будет покой, — без особой надежды на сбыточность закончил Брагинский. "И всегда его на философию после кошмаров пробивает?" — подумал Америка, но вид сохранял серьезный, чтобы не нарушить эти редкие мгновения их полного понимания. Иван уже давно замолчал, вслушиваясь в тиканье часов из другой комнаты. Его тревожило, что Людвиг все еще не пришел, с ним было спокойно, глаза у него были холодного цвета, но излучали тепло. Странно, да? Особенно не хочется, что бы Германия и Америка сейчас встретились, будут опять приставать с вопросами, разведут кипиш. А еще Иван хотел поговорить с Людвиг с глазу на глаз, поделиться тревогой. С Альфредом это невозможно по объективным причинам и личному восприятию. Америка казался невинным, юным, наивным. Очевидно, что это жалкий самообман Федерации, но воплощение Штатов было тяжко воспринимать всерьез, по крайней мере ему. Да, за Америкой далеко не последнее слово в мире, у него есть мощные рычаги давления, но что сделать, таково мироощущение России. Как бы это ему не аукнулось... Как раз в этот момент раздался звон ключей. Замок неспешно поворачивался под прессингом ловких пальцев, и было слышно, как массивная дверь отворяется. Кто-то молча снимал обувь, расстегивал верхнюю одежду. Было понятно, что рука новоприбывшего шарит по стене в поисках выключателя. — Кто это? — прошептал Америка, наклонившись ближе к России. — Ты кого-то ждал? Федерация нервно скривил губы и прикрыл глаза. — Узнаешь. Раздались уверенные шаги, не шаркающие и тяжелые, а четкие и легкие. Колесики чемодана постукивали вслед, и на пороге показался стройный стан Германии. Немая сцена продолжится где-то десять секунд прежде, чем Россия криво улыбнется и запустит пятерню в волосы. — Может, чаю? — поднялся с насиженного места Иван. — И ты здравствуй, — покачал головой Байльшмидт. А вы что ли... зачем это ему? — Джонс указывает пальцем на чемодан и хмурит брови. Германия устало закатывает глаза. — Иван, давай правда чаю. Я чувствую, это будет долгий разговор... — Людвиг прислоняется плечом к косяку двери. Федерация сдержанно улыбается. Дышать стало почему-то легче.