Глава 20. Страшное осознание
1 апреля 2020 г., 01:33
Это была не иллюзия и не галлюцинация. Это действительно была она. С удивлённым и виноватым взглядом, устремлённым на него. С уже подросшими до самых бёдер немного грязными, местами окровавленными каштановыми волосами. С измученным видом, как после боя. С разбитой алой губой. С грязной катаной в исцарапанной и раненной руке.
Их взгляды пересеклись и, казалось, внутри них обоих перемещались смесь самых разнообразных эмоции, которые были далеко не самые радостные и положительные.
Чувство нереальности происходящего нахлынуло так же внезапно, как и горечь от боли и обиды за пережитое. Ощущение полного бессилия над своими эмоциями било по мозгам даже сильнее, чем гнев и обида на неё. На Нанами. На которую он смотрел сейчас и просто не мог нашарить в себе хотя бы частичку понимания за её поступки. Только злость.
На неё? За то, что она заставила его пережить уход близкого и теперь как ни в чём не бывало появляется перед ним?
Или на себя? За то, что не знал, как сейчас поступить? За то, что не мог преодолеть ту тягу к этой девушке, которая разрывает его между «просто уйти» и «крепко обнять»?
Я буду искренне надеяться, что наши пути ещё когда-нибудь пересекутся, но также буду искренне этого не хотеть. Как бы странно это не звучало.
Словно весь мир остановился на пару минут, и теперь Томоэ не чувствовал ничего кроме злости и обиды. Не было той устрашающей силы. Не было лютого холода. Не было его самого. Лишь ярость. Переполняющая всё его нутро. Пожирающая последние остатки понимания. Не оставляющая после себя ничего. Он так сильно хотел подойти, отчитать и накричать на неё. Спросить, какое она имеет право после своего ухода вновь появляться перед ним. Невероятное количество вопросов накопилось в его голове, но ни на одно из них не было нормального внятного ответа. Если бы напротив него стояла не Нанами, а какой-нибудь мужик, то Бог хорошенько проехал бы кулаком по его челюсти. Парень, конечно, не бьёт девушек, но мысленно уже избил. А Нанами, которая выглядела так, будто уже третий день подряд ведёт непрерывную битву, просто молчала, крепче сжимая в руках оружие. Девушка была похожа на потерявшегося среди толпы ребёнка. Измотанная. Раненая. Убитая. Она просто резко развернулась и в ту же секунду исчезла, оставив после себя лишь запах крови вперемешку с лавандой. После нескольких минут бессмысленных раздумий, Томоэ, наконец оторвав свой мёртвый взгляд от того места, где стояла она, зашагал вперёд. Туда, куда вели его обессиленные, подкашивающиеся ноги. Никогда ещё Судзуки не чувствовал себя так паршиво, как сейчас. Это что-то невероятное обидное. Давящее. Медленно пожирающее. Никогда он ещё внутри не ощущал такую дикую… боль. Голову Томоэ ещё никогда за весь этот месяц не посещала мысль о том, что будет, когда его дорога жизни вновь пересечётся с Нанами. Томоэ не по годам хорошо знал по себе, как боль медленно болезненно пожирает изнутри, как хочется кричать и биться головой о стены, разбить кулаки до такого состояния, пока не будут видны кости, разбить всё, что разлетается на миллионы осколков. После успокоиться, понять всю безысходность и никчемность своего положения, от обиды закрыть ладонями глаза, полные боли и тоски, усмехнуться над собственным же положением. Именно так он себя чувствовал второго января в той комнате с письмом в руках. Но из всего вышесказанного парень смог лишь стойко стоять на ногах и притворяться, что ему наплевать на всё и вся. Сейчас ему казалось, что всё это было лишь страшным сном. Что всё это лишь плод его больного, уставшего за последние дни воображения. И парень уже реально начал беспокоиться о своём психическом состоянии, которое ещё чуть-чуть и точно не выдержит такого высокого давления на себя. Бог не помнил, как добрался обратно до дома своей девушки, как взял себя в руки и сделал непринужденное лицо, как ей соврал о том, что хотел купить немного фастфуда, но магазин был уже закрыт. Не помнил. Сам он был здесь, в тёплой комнате, около камина вместе со своей девушкой, а его мысли — на холодной дороге, где витал запах крови вперемешку с лавандой. — Ты пил раньше? — достав откуда-то красное вино вековой давности, Кэтсуми озорно подмигнула греющемуся Томоэ, который, завидев в её руках два бокала и бутылку, коварно и несколько измученно ухмыльнулся. — Было дело, — приняв из рук девушки наполненный наполовину бокал кровавой жидкостью, Томоэ выпил чуть ли не сразу всё до дна. Раньше его никчёмный папаша частенько пил, а потому порою и его заодно угощал, даже и не обращая внимания на то, что вроде как бы он ещё несовершеннолетний. Из этих попивушек Судзуки ещё тогда сделал вывод, что он и алкоголь — две несовместимые вещи. Сразу после двух-трёх бокалов ему так сносило крышу, что мама не горюй! Кэтсуми, отдав на распоряжение бутылку изысканного вина своему любимому, удобнее уселась рядом, укутавшись в толстенный плед. — Когда твои родители в последний раз приезжали к тебе? — тайно надеясь на то, что хотя бы Кэтсуми сможет отвлечь его от этих назойливых мыслей, которые пожирали его, Томоэ задавал всякие нелепые вопросы, на которые уже давно знал ответы. — За день до Нового Года, а что? — спокойно ответила девушка, ловя себя на мысли, что парень ведёт себя весьма странно и отчужденно. Как будто его что-то мучило. Этого никак не могла не заметить Сакасаме, которая уже хорошо знает манеры и поведения своего любимого. — У меня мама умерла ещё в детстве, был брат — он тоже, — шептал Судзуки, внимательно следя за содержимым в бокале, не забывая при этом время от времени выпивать. — Остался один лишь отец… — грустно хмыкнул парень, почувствовав как ком в горле не позволяет пропустить в желудок дурманящий напиток, который стремительно затмевает его разум. — Я его любил…люблю… честно, — язык понемногу уже заплетался, но он не обращал на это внимание, как и Кэтсуми, которая старалась не обращать внимания на то, что Томоэ уже об этом рассказывал раз сто. — Он был единственным человеком в этом мире, который не бросил меня, хоть и был никчёмным отцом… — Судзуки вновь налил в опустошенный бокал алую жидкость, пытаясь этим напитком затопить всю ту боль, которая царапает его и без того окровавленное сердце. — Но и он вскоре бросил меня… — голос Томоэ предательски дрогнул, но он уже не пытался скрыть свои эмоции. — Тогда я обещал себе, что больше ни к кому не привяжусь… — перед глазами предстал образ красивой кареглазой девушки. Что-то очень глубоко и больно ранило его прямо в сердце. — Но вновь обжёгся… Человек может годами копить в себе проблемы и боль, стискивать зубы, улыбаться как ни в чём не бывало и идти напролом, и какой-то малозначимый пустяк может разрушить все стены, которые он возводил вокруг себя, и сбить с толку. Для Томоэ этим «малозначимым пустякам» стало осознание… страшное осознание того, от чего он так долго убегал. — Томоэ, что с тобой? — обеспокоенно прошептала Кэтсуми, расслабленно положив голову ему на плечо. Судзуки первое время молчал, глядя на бутылку, которая почти уже полностью была осушена. Он чувствовал как алкоголь взялся за свое дело, и теперь парень не мог понять о чем говорил вообще. — Со мной как всегда всё… плохо. Ему так хотелось вернуть время вспять и выбросить тот листочек формата А4, который вручила ему Микаге, возложив на его плечи непосильное бремя. Ему так хотелось вернуться в прошлое и не совершать всю ту дичь, которую он творил за последние пол года. Лучше бы он бомжевал на улице, помирал от холода и голода, чем вот сейчас чувствовать эту душераздирающую боль. Даже алкоголь ни на капельки не облегчил его страдания… Страдание от осознания страшной истинны… Томоэ уже не помнил себя совсем. Он не помнил как резко повалил Кэтсуми на спину и жадно припал к её губам, как будто тайно надеясь, что хоть ей удастся заклеить пластырем его кровоточащую рану на сердце. Он не помнил как из дивана перебрался в постель, по пути сняв с девушки большую часть одежды, искренне веря в то, что хоть так сможет на мгновение позабыть о том, кем является. Он не помнил, как пытался не вспоминать. Томоэ требовательно отвечал на нежные поцелуи своей девушки, блуждая руками по всему хрупкому девичьему телу. Алкоголь полностью овладел его разумом, и теперь он болтал что только в голову взбредёт. Температура накалялась с каждым разом всё сильнее и сильнее, из-за чего парню приходилось частенько отрываться от опухших губ, чтобы набрать в лёгкие достаточное количество воздуха. Судзуки боялся… Его руки тряслись, а сердце бешено колотилось в груди. Но не потому, что это его первый раз… а потому, что под собой он видел не Кэтсуми… Он видел не синие глаза своей девушки, а чужие карие глаза, обрамленные густыми длинными ресницами. Видел не тёмный цвет волос, а длинные каштановые, рассыпанные по подушке. Ощущал не запах роз, а лаванды, щекочущий его обоняние. И это сейчас чертовски пугало. Сколько бы он не пытался не обращать внимания на это наваждение, часто моргая, а порою и вовсе прикрывая глаза, всё равно ровным счётом ничего не получалось. Чёртово больное на всю катушку сознание… — Я люблю тебя, — тихо прошептал он ей над ухом, опалив шею горячим дыханием. Стараясь заглушить голос своего сознания, которое кричало ему о том, чего Томоэ не хотел слышать, принимать и осознавать… Кэтсуми приятно замерла, а после с новым прорывом потянула своего парня к себе, зарываясь холодными пальчиками в его длинную растрепанную шевелюру. — Я люблю тебя, Нанами… …Принимать и осознавать то, что он давно уже был влюблен в эту чёртову Нанами. А Кэтсуми замерла на месте, несколько секунд бездействуя в попытках понять что только что услышала. Она не могла поверить в услышанное, потому что мозг активно сопротивлялся этому, не желая принимать тот факт, который он выдал. Всего за долю секунды в голове эта реплика воспроизводилась сама по себе раз сто, больно стуча по мозгам, пока девушка не поняла, что всё правильно услышала. И это не «больное сознание», не «под действием экстаза», не «просто расслышала». Сакасаме резко оттолкнула от себя Томоэ, поднявшись с постели и прикрывая тяжело вздымающуюся грудь, радуясь хотя бы тому, что лифчик был на месте. Её губы дрожали как никогда раньше, осознание такой больной для неё истинны больно било прямо по сердцу, синие глаза во всю залились слезами, и потому она не могла нормально видеть нынешнее выражение лица того, кто одним простым словом растоптал в грязь её чувства. — Что ты несёшь, Судзуки? — дрожащим голосом прошептала девушка, расплывчато глядя на образ того, кто, как оказывается, так умело обманывал её на протяжении месяца. А Томоэ, будучи под действием убивающего напитка, только сейчас понял смысл сказанных слов. Сказать, что ему хотелось умереть прямо сейчас на месте — абсолютно ничего не сказать. Он затуманенным взглядом смотрел на напротив сидящую девушку, до сих пор даже в полной мере не осознавая смысл сказанных слов. Но в целом всю суть он понял — отношениям конец. — Я… — еле слышно прошептал Судзуки, дико желая провалиться сквозь землю. Он не знал что сказать в своё оправдание, чтобы хоть как-то загладить напряженную ситуацию. Он не знал, что такое сказать, чтобы не убить морально это хрупкое создание, которое сидело напротив него, во всю дрожа. Он не знал… А почему он вообще должен оправдываться? — Прости меня, Кэтсуми, прости… Кроме этих слов в голову не лезло абсолютнейшим образом ничего. Томоэ прекрасно понимал, что если сейчас начнёт оправдываться, то куда хуже усугубит и без того безвыходную ситуацию. Парень совсем не хотел причинять боли этому невинному созданию, которое сейчас что только не напридумало у себя в голове. А ведь он сугубо верил в то, что его романтические чувства сохранились по отношению к этой девушке. Верил… — Не могу поверить, — горестно усмехнулась Сакасаме, до боли прикусив опухшие алые губы. — Ты ведь говорил, что тут нет никого, кроме меня, — девушка положила дрожащую ладонь на свою грудь в области сердца, с надеждой глядя на парня. Она так хотела услышать что-нибудь нормальное, что не будет так глубоко ранить её затрещавшее по швам сердце. Она так хотела от него услышать, что она просто расслышала. А Томоэ лишь молчал, низко опустив голову. Он просто молчал, уже не чувствуя внутри себя абсолютно ничего. Ни боли, ни обиды, ни злости, ни сожаления. Лишь пустота. Всепожирающая. Уничтожающая. Ничего не оставляющая после себя. Пустота, которая разнеслась по всему телу, не оставив ни единому теплому чувству место, чего и без того было мало. Сейчас напротив Кэтсуми сидел не кто-то, а что-то. Лишь пустой бесчувственный сосуд. — Проваливай отсюда, лжец! — холодным голосом процедила Сакасаме, так и не дождавшись от него и слова. Она и без того уже всё поняла… Поняла, что её просто использовали, как какую-то игрушку. Но горячая капля обиды и боли всё-таки опустилась на колено и разбилась. Кэтсуми непонимающе провела ладонью по щеке. Она была мокрая. И уже через минуту она услышала тихий хлопок дверью.***
Томоэ не чувствовал холода. Он абсолютно сейчас ничего не ощущал. Голова медленно возвращала себе уже более трезвое состояние, а мысли, которые до этого были хаотично повсюду разбросаны, теперь разложились по полочкам, пока Томоэ целенаправленно шёл туда, куда направляла его сила. Ему сейчас было глубоко наплевать на всё: на себя, на окружающих, на свой статус, на свою гордость. Ему было уже всё равно. Абсолютно. Страшен тот, кому нечего уже терять. Судзуки не обращал внимания на то, что стрелки на часах перевалили уже за три часа ночи, что находится где-то глубоко в лесу без шапки, шарфа, в расстегнутой куртке. Густой пар вываливался из его рта, а прерывистое дыхание с каждым разом давался все труднее и труднее. Наконец, он добрался до намеченной цели, остановившись в трех метрах от небольшой низкой хижины, которой уже по меньшей мере лет тысяча. Бог уверенно зашагал вперёд, желая поскорее зайти в этот домик. Он пустым взглядом смотрел на деревянную дверь, которая медленно приоткрылась, а оттуда выглянула… Нанами.
