Al verle no pude callar

Увидев его в первый раз, я не смог промолчать. Громко и выразительно фыркнул на весь класс, слушая преподавателя. — Ребята, знакомьтесь, это Джонатан Фарлоу, он приехал из Нью-Йорка, и теперь будет учиться с вами. Джон учил испанский язык в школе в Америке, но знает его на довольно-таки примитивном уровне, так что будьте терпимы к нему и не смейтесь, — вещала Долорес, наша учительница по литературе. — Садись с Тересой, Джон, — указала она на единственное свободное место позади меня. — И начнем урок. С того урока литературы меня чуть не выгнали, я вел себя слишком даже для себя самого. Спорил с Долорес, трепался с соседкой по парте и лучшей подружкой Пили и отпускал совершенно непристойные и даже грязные комментарии по теме. Неудивительно, ведь Лола выбрала для этого урока книгу Шодерло де Лакло «Опасные связи». Чего же она ещё хотела, предлагая старшеклассникам с буйством гормонов читать про любовь и секс. — Игнасио Лопес Солано, Пилар Борхес Рамирес, еще одно слово, и отправитесь к директору! — рявкнула Лола под конец занятия. Мы с Пили сделали одинаковый жест: провели по губам, будто застегивали молнию, а потом выбросили несуществующий ключик. Долорес удовлетворенно улыбнулась и уже спокойно закончила урок. Во второй раз я не смог промолчать на перемене, увидев Джона сидящим в школьном холле среди наших одноклассников, наперебой расспрашивающих его о жизни в Нью-Йорке. И в этот раз я тоже не смог удержаться. — Ты чего такой дохляк? — спросил я лениво, подходя к компании и глядя на янки с презрением. Уже одно то, что он сидел и болтал с моими друзьями, бесило неимоверно. — Я думал, в Америке все жирные от гамбургеров. — Начо! — возмутилась красотка Палома. — Зачем ты так с новеньким? — Не хрустальный, не разобьется, — зло буркнул я. — Пусть отвечает, когда спрашивают. Но американец только дружелюбно улыбнулся. — Я не понимаю вопроса. «Дохляк»? What’s this? * А ты Начо, да? Какое имя интересное! Я ел мексиканские кукурузные чипсы, «начос». Смешно, да? — Ничего смешного. Идиот, — я махнул рукой. — Мончо, идешь на футбол? Рамон оторвался от созерцания мини-юбки Паломы и отрицательно покачал головой. — Ну и хрен с вами со всеми! Я домой, — я развернулся и пошел к выходу, слушая «Пока, Начо!» и взрывы хохота за моей спиной и проклиная тот день, когда этот кретин перевелся в нашу школу. — Игнасио! — догнала меня у выхода Долорес. — Я хотела бы поговорить с тобой. Я с досадой повернулся к преподавательнице, но изобразил на лице внимание. После того, что я сегодня устроил, не хватало мне ее злить… — Да, Долорес, я тебя слушаю. — Я хотела бы, чтобы ты взял шефство над новеньким, Джоном. Ему необходимо дружеское плечо, а еще он не очень хорошо знает испанский, ему будет тяжело в первое время. — Что?! Я? Я взял шефство? Почему именно я, Долорес? — Ты лидер в классе, все это знают. И Джона никто не будет обижать. «Кроме меня самого», — злорадный голос внутри, кажется, был рад предложению Лолы. — Я подумаю и скажу завтра, хорошо? — пробормотал я, действительно раздумывая над предложением. — Хорошо. Я на тебя надеюсь, Игнасио, — женщина потрепала меня по плечу и отправилась догонять завуча. — Чёрт! — выругался я тихо. — Вот подстава! Стоит начать кого-то ненавидеть, этого кого-то суют тебе под бок, вынуждая с ним нянчиться. Лола — крайне умная женщина, она наверняка почувствовала, что новичок меня раздражает, и решила сделать ситуацию более безопасной. И не откажешься теперь, чёрт… В конце концов, мне нужна хорошая оценка по литературе, так что подлизаться к Лоле не такая уж и плохая идея. Ну, потерплю дохляка месяц, с меня не убудет. Так и пошло. Джон прижился в классе, и это даже была не моя заслуга, хоть и пришлось успокоить парочку особо резвых одноклассников, кто хотел устроить новичку обряд посвящения. Один бог знает, как у меня чесались руки самому этот обряд провести, вывести из себя этого вечно дружелюбного и улыбчивого зануду, унизить его и заставить рыдать у всех на глазах. Но зачет по литературе намечался скоро, так что я держал себя в руках, позволяя себе только язвительные замечания в адрес америкашки, которые он почти всегда даже не понимал… Мы звали его Йон, на испанский манер, или Йонни. Он расплывался в широкой улыбке и выдавал какую-то чушь, типа: «Мне нравится. Надо привыкать жить новый страна». Я кусал ноготь большого пальца и думал о том, как сильно этого янки ненавижу. А «малыш Йонни», получивший это прозвище с легкой руки (а точнее, всегда ярко накрашенных губ) кокетки Паломы, кажется, совершенно искренне думал, что мы с ним друзья. Решил, раз я с ним так вожусь, то он имеет полное право записать меня в список своих лучших друзей. Так и хотелось показать ему, наконец, на что он в действительности имеет право… Фарлоу скосил на меня глаза, как будто решая, стоит ли меня беспокоить, а потом осторожно потрогал за рукав, сунул под нос конспект Пили, который та ему великодушно дала переписать, и спросил: — What does this word mean? ** — тыча своим тонким пальцем в какое-то слово. Я разозлился. — Не знаю я твой гребаный английский, не знаю! Что ты от меня хочешь?! Уши у Фарлоу сразу порозовели. Он лихорадочно достал из рюкзака свой потрепанный англо-испанский словарик, порылся там, а потом выдавил: — Что это значить? Я постоянно бесился от его манеры коверкать мой родной язык, так что не думал, насколько ему самому должно быть сложно его учить. — Какого хрена ты вообще сюда приперся, янки гребаный? — шептал я себе под нос, вырывая у него из рук листы и мучительно вспоминая, как будет слово «рукопожатие» по-английски. — «Handshake», — пришла мне на помощь Пили, учившая английский уже три года. — А еще мне кажется, что нашему новичку кто-то должен преподать спряжение испанских глаголов. «Что это значить»… Ужас какой! — тихо сказала она мне на ухо. — Если ты такая умная, сама ему его преподай, — прошипел я, резко встал, взял свой портфель и вышел из класса. — Что происходит? — услышал я сзади голос Джона. — Ничего, детка, — фыркнула Пили. — Он всегда такой. И вот зачет по литературе прошел, практически насильно вытребованное у меня шефство подошло к концу, моя опека американцу больше не требовалась, и тут-то я начал отрываться по полной программе. Не проходило и дня, чтобы я Фарлоу не доставал. Специально искал английские соответствия нашим ругательствам в Интернете, даже упросил родителей нанять мне репетитора по английскому. За три месяца я научился поддерживать простые беседы на английском, довел американца до слез на людях два раза и понял, что одержим. Последнее мне совсем не понравилось, и я добровольно отправился на прием к психоаналитику. Мои родители не могли нарадоваться на своего сознательного сына, который и к знаниям тянется, и самостоятельно за своим душевным здоровьем следит. Зато меня все происходящее воодушевляло на порядок меньше. Меня не смущал тот факт, что я иду к мозгоправу: у каждого члена нашей семьи был персональный психолог. Они помогали избавиться от гнета личных проблем и позволяли не подсаживаться на антидепрессанты, как делали люди победнее: например, наша учительница алгебры Росалия (я удивляюсь, как ее вообще еще держат в школе). Моя мать говорила, что она лучше потратится на профессионала, чем будет пить таблетки. Так я и оказался высаженным у трехэтажного светлого здания клиники. Мать послала мне воздушный поцелуй, сказала, что мне к сеньоре Санчес, и уехала. Нервно засовывая руки в карманы, я вошел в здание. Психоаналитиком оказалась красивая и ухоженная женщина примерно сорока лет по имени Виктория. Она посоветовала мне прилечь на обитую коричневой кожей кушетку и спросила, что меня беспокоит. — Виктория, мне кажется, что я садист. — Почему тебе так кажется? Обычно в восемнадцать лет люди о таких вещах не задумываются. Да и как сказала твоя мама, ты сам напросился на прием. Так в восемнадцать лет тоже никто не делает. — Мне нужно выговориться, ну и совет не помешал бы, а родители и друзья для этой цели не подходят. — Очень хорошо, что ты отчетливо понимаешь, что тебе нужно. Это признак сильного человека. Так в чем твоя проблема? — Мне нравится причинять неприятности одному человеку, я зациклился на том, чтобы сделать ему что-то плохое. Я уже четыре месяца делаю ему гадости. — Кто этот человек? — Мой одноклассник. — Тогда, должно быть, это просто школьное соперничество? — Ну не до такой же степени! — едва ли не подскочил я на кушетке. — Я возненавидел его в тот самый момент, когда он впервые вошел в класс. Я даже другой язык выучил, чтобы доводить его. Это ненормально, правда? — Не особенно, — признала Виктория. — Ты так сильно ненавидишь его за что-то или просто так? Я задумался. По сути, американец не сделал мне ничего такого, за что можно было бы изощренно и долго мстить. — Просто так. Но у нас пацаны часто достают новичков или просто слабаков. Это в порядке вещей, так ведь? — Да, как это ни прискорбно. В школе обычно действует закон джунглей: «Выживает сильнейший». Но ты говоришь, что вы уже четыре месяца учитесь вместе. Ты должен был уже успокоиться. А этот одноклассник не пробовал как-то исправить ситуацию, поговорить с тобой? Я зло усмехнулся. — Не смог бы, даже если бы захотел. Он иностранец, язык знает плохо, поэтому говорит мало и не рискует нарываться. — А ты, тем не менее, все равно продолжаешь его обижать? — Да. И меня самого это уже пугает. Ну так что, садист я или как? — Я не думаю, что ты садист, Начо. Садизм проявлялся бы по отношению ко всем, с кем ты общаешься, а ты выбрал себе только одну жертву. Скорее всего, ты просто чего-то от него хочешь. Пытаешься добиться и не можешь. Ты не задумывался о том, что у твоих действий могут быть другие мотивы? Не ненависть. — Вы же не намекаете на то, что я его… Нет! Педики — это ужасно! Фууу! Как вы могли?! — я аж вскочил с кушетки и нервно зашагал по кабинету. — Не стоит реагировать так эмоционально. И потом, я не имела в виду интимные отношения. Ты сам это додумал. Я имела в виду дружбу. Может быть, ты хочешь с ним подружиться? Или это зависть. Среди подростков это нормальное явление. — Я ему не завидую! — отрезал я. — Нечему. Или завидую… Неважно. А насчет дружбы… Не знаю, никогда не рассматривал такую возможность. Я подумаю. — Подумай, Начо. И приходи ко мне в четверг в это же время. Мы вместе подумаем и решим, как исправить положение. Я попрощался с моим персональным мозгоправом и ушел от нее в ещё большем смятении, чем пришел. На следующий день, после моей выходки с утопленным в унитазе рюкзаком Фарлоу взмолился перевести его в другой класс. Я слышал, как он разговаривал с директором. Но сеньор Гарсия оказался, по счастью, в плохом настроении, так что просьбу отверг незамедлительно. Я подловил американца, когда он в расстройстве стоял у директорского кабинета и кусал губы. — Что, сбежать решил? — ехидно поинтересовался я. — Зачем ты ко мне привязываешься? — с болью и какой-то мольбой в голосе спросил вдруг Джон. — Позоришь перед одноклассниками, унижаешь, портишь мои вещи. За что? Что я тебе плохого сделал? Почему ты так поступаешь? Я смотрел на него во все глаза. Американец выглядел искренне недоумевающим. — А мне это просто нравится, — я как будто со стороны с ужасом наблюдал за тем, как на моем лице появляется садистская ухмылка. Фарлоу покачал головой. — Son of a bitch***… — пробормотал он. Я сделал вид, что не понял. — Что ты сказал? — насмешливо переспросил я, склоняясь ближе к его лицу. — Сукин ты сын, вот что, — твердо и отчетливо произнес он. И так хорошо он это выговорил, будто испанский язык был его родным. Я оторопел. А потом врезал ему в живот. Он мне ответил ударом по лицу. И мы покатились по полу в драке. Так самозабвенно я еще никого не лупил. А вот из ублюдочного американца мне буквально хотелось вышибить дух. Драка у директорского кабинета обернулась нам двумя днями отстранения от занятий, чему я был даже рад: не придется хотя бы пару дней видеть этого ублюдка, который в первый раз осмелился мне противоречить, да как! В четверг я шел на сеанс психоанализа с приподнятым настроением и массой новых впечатлений для разбора. Увидев уже начавший желтеть синяк под моим глазом и полузажившую ссадину на скуле, Виктория всплеснула руками. — Игнасио, что произошло? Сияя улыбкой, я рассказал ей о драке. Выслушав меня, Виктория задумчиво проговорила: — Значит, твоя жертва оказалась не такой уж беззубой. Что ты сам об этом думаешь? — Мне стало только интереснее, — озвучил я свои размышления за последние сутки. — Такой адреналин! Я постоянно возвращаюсь мыслями к этой драке. — А что ты думаешь о вашем первом физическом контакте? — поинтересовалась Виктория. — Опять ваши грязные намеки? — скривился я с отвращением. — Ничего такого. Я просто спрашиваю. — Драка как драка. Он тощий, — внезапно сказал я. — Но сильный. Хотя, когда мы подрались, он вполне мог быть хорошо разозлен, чтобы набить мне морду, а обычно он может быть тихим, как мышь. Чёрт, если подумать, я совсем ничего о нем не знаю! — Может, это и есть проблема? И пора ее исправить, — высказала Виктория. — Вы предлагаете… — Подружиться с ним, именно. Узнать его поближе. Возможно, ваши драки, на этот раз дружеские, продолжатся, раз уж они понравились тебе, как факт. — Не представляю, как это вообще возможно, подружиться с ним, — пробормотал я. — Особенно, после нашего мордобоя. — А ты все-таки попробуй, и придешь ко мне снова, хорошо? — Обязательно. Спасибо, Виктория, вы мне серьезно помогаете. — Это моя работа, и твои родители мне за это платят. Иди, Игнасио, я желаю тебе удачи. *What’s this? — Что это? **What does this word mean? — Что означает это слово? ***Son of a bitch — Сукин сын.