Al verle no pude callar

Эпиграф к части: Испанский анекдот. — Mamá, mamá, yo también quiero comer madera! — ¡Ay, nene! La madera no se come. — ¿Y por qué le decías a papá ayer: «Mmm… ¡Qué palo tan rico!»? — Мама, мама, я тоже хочу покушать дерево! — Детка, ты что? Деревья несъедобны. — А почему ты вчера говорила папе: «Ммм, какая вкусная палка!»? *** Увидев его одиноко сидящим в школьном холле, я не смог промолчать. Захотелось подойти и сказать хоть что-нибудь, разбивая тишину, которая его окружала. — Пойдем играть в футбол? — я подошел к читающему учебник американцу и задал этот простой, но очень неожиданный для нас обоих вопрос. От удивления он выронил из рук книгу. — Что? — переспросил неверяще. — Пойдем на поле, поиграем в футбол, пока есть, с кем. Народ еще не разошелся, — повторил я терпеливо и присел рядом с ним на скамью, поднимая книгу и возвращая ему. Джон выхватил книгу и с опаской отодвинулся от меня на полметра. — Чтобы ты меня там убил? Или еще как-то…ммм…повредил, — поморщился он, вспоминая нужное испанское слово. Я усмехнулся, стараясь выглядеть безобидным и искренним. — Не собираюсь я тебе вредить, просто приглашаю поиграть. Что в этом такого? — я пожал плечами. — Конечно. «Что в этом такого?», — передразнил он нервно. — А что «такого» в том, что ты меня достаешь постоянно и дерешься? — Тоже ничего особенного, — флегматично ответил я. Этот разговор начал меня утомлять. «Малыш Йонни» смерил меня непонятным взглядом, а потом кивнул. — Пойдем. Но если это очередной прикол, мы снова подеремся. — Как стра-а-ашно, — фыркнул я, но не стал больше подзуживать. Итак, первый шаг сделан. Мы поиграли классно, американец оказался неплох при ближайшем рассмотрении. Раньше, на уроках я не особенно обращал внимание на его спортивную форму, но сейчас увидел, что гоняет в футбол он прилично. «Даже получше тебя…» — шевельнулось в мыслях неприятное уточнение. После игры к нам подошел Карлос, наш учитель физкультуры, который пристально наблюдал за нами от начала до конца матча. — Ребята, это было впечатляюще, — сказал он. — У меня есть к вам предложение… Фарлоу напрягся и нахмурился, с некоторым трудом вникая в смысл его слов. Не узнавая себя, я положил ему руку на плечо в успокаивающем жесте. И сразу почувствовал, как расслабились под моими пальцами мышцы. Джон, очевидно, понял, что я объясню потом, если он чего-то не поймет. — Какое предложение? — спросил я за нас обоих. — В конце учебного года между школами намечается чемпионат по футболу. Нам важно собрать команду и не ударить в грязь лицом, особенно перед командой «Валенсийских котиков», они наши давние соперники. Я предлагаю вам места в общешкольной команде. Тренировки по субботам в три часа. Что скажете? Я повернулся к Фарлоу и уже собрался объяснить ему суть предложения на своем ломаном английском, но он покачал головой и сказал: — Я понял. Я согласен. — Я тоже, — кивнул я. — Тогда до субботы, Карлос. — Жду вас здесь в субботу. Молодцы, ребята! Карлос улыбнулся и ушел, радостно потирая руки. Я уже тоже собрался было идти в школу, чтобы принять душ и переодеться, как Фарлоу неожиданно цепко ухватил меня за запястье. — Мы друзья? — спросил он, протягивая мне вторую руку для пожатия. — Нет, — отреагировал я быстро, игнорируя протянутую ладонь. — Мы друзья или враги? — повторил он свой вопрос, выглядя уж очень напряженно. Губы плотно сжаты, лоб наморщен, в глазах непоколебимая решимость доколебаться… Не обосрись от усердия, америкашка. — Тебе так хочется поделить всё на белое и черное? — заинтересованно посмотрел я на него, мягко высвобождая запястье. — Мы коллеги. Одноклассники. Не более и не менее. — Ну, это хотя бы значит, что ты больше не будешь меня доводить? — спросил он уже гораздо менее уверенно. — Поживем — увидим, — философски изрек я и отправился-таки к желанным душевым. Фарлоу счел это за «да» и пристроился рядом со мной, болтая какую-то чушь про уроки и футбол. Я слушал вполуха и думал, что всё оказалось легче, чем предполагалось. Только вот теперь этот идиот действительно считает, что мы друзья. Ещё не хватало, чтобы нас увидели вместе… Но ругаться сейчас удивительно не хотелось, тело релаксировало после игрового напряжения, хотелось в душ, смыть с себя пот и пыль, а потом вытянуться дома на диване с каким-нибудь порно-журнальчиком и подрочить, чтобы окончательно расслабиться. Родителей сейчас дома нет, как и домработницы, так что меня никто не застукает. Из приятных размышлений меня вырвал голос американца, говорящий то, что сначала показалось мне галлюцинацией. — Карлос прав, ты великолепно играешь. Где ты так здорово научился играть? — спросил Фарлоу, снимая футболку. Я поперхнулся воздухом и закашлялся. Вот чего не ожидал от затравленного мной янки, так это комплимента моим способностям. Еще раз проклял про себя его дружелюбие: ему дерьмо подкладываешь, а он жрет довольно и просит еще. Стараясь не выдавать своего смущения и раздражения, я лениво ответил: — В Испании все так играют, малыш Йонни. Ты испанский чемпионат ни разу не смотрел, что ли? Эти футбольные боги не из ниоткуда появились, они тут выросли и тоже в школах играли, веришь? — закончил я с издевкой. Он пожал плечами и не ответил. Мы молча приняли душ, попрощались и разошлись по домам. Но со следующего дня всё очень странно и неуловимо быстро, а потому необъяснимо, поменялось. Я стал более терпимым по отношению к убогому янки, а он делал миллион попыток со мной подружиться. Но в этом не преуспел, потому что на смену моей злости и желанию вывести его из себя пришло равнодушие. Пусть показное, пусть всё самое гадкое продолжало бурлить внутри меня и требовать выхода, но эмоций янки от меня больше не получал. Ни единой. Я продолжал ходить к Виктории, и мы оба удивлялись моей внешней холодности. И, как она ни старалась, вытащить наружу мои переживания она так и не могла. Американец всё еще бесил меня, но, когда мы были рядом, я его игнорировал, обходясь только теми сухими фразами, которые требуются между одноклассниками и членами одной футбольной команды. Однажды мы вместе шли с тренировки, на ходу скидывая промокшие от пота футболки, хотя погода стояла всё ещё прохладная. Джон поморщился от ветра, обдувающего разгоряченную и влажную кожу, обхватил себя руками за плечи и спросил, как бы в пустоту: — Почему ты такой сложный? Я пожал плечами, но он не видел этого жеста, он смотрел на дорогу перед собой. Тогда я сказал: — Потому что всё просто, — и хохотнул. — Не подпускаешь к себе никого, — продолжил он, будто и не слыша меня. — Не никого, а только тебя. Почувствуй разницу, — хмыкнул я. Услышал. — Почему? Чем я особенный? Еще одна Виктория на мою голову… — А ты не думал, что ты просто мне не нравишься? А задирать я тебя прекратил по доброте душевной? Не думал? — я начал злиться. — Я и не планировал тебе…нравиться, — пробормотал он, розовея. — Вот мудак, я не это имел в виду! — заорал я. — Я понял! — воскликнул он, поднимая руку в защитном жесте. — Тогда что за глупости несешь? — мы остановились у дверей школы. Тут-то я и хотел завершить этот бесполезный разговор. — Почему мы не можем быть друзьями? — Потому что я не завожу дружбу с теми, кто мне не нравится, — вздохнул я, устав объяснять этому кретину простую истину. — Ладно, я понял, — сказал он и опередил меня, открыв дверь и зайдя в школу. Я подавил порыв шарахнуть его дверью по затылку и вошел следом. А учителя как будто сговорились. Сначала химичка задала нам с Фарлоу совместный проект, потом Лола решила, что мы составим отличный дуэт в чтении «Ромео и Джульетты» по ролям, раз уж все девочки оказались разобраны раньше. Хотя, последнее всё-таки было весело, когда Фарлоу ломающимся от подступающего смеха голосом провыл: «О, мой Ромео!» И грянул хохот. Так наш класс не ржал уже давно. Урок литературы был сорван. — Я не могу больше! — рявкнул я, врываясь в кабинет Виктории и с размаху падая на кушетку. — Он меня бесит, так бесит! Но я не могу больше ничего ему сделать, потому что он, мать его, отличный парень, душа компании и просто герой! — Ты хотел сказать «выскочка», «подлиза» и «гребаный урод»? — спросила Виктория иронично. В последнее время в наших с ней сеансах появилась изрядная толика ехидства, как с моей стороны, так и с ее. — Да, именно это я и хотел сказать, — благодарно выдохнул я. — Спасибо. Что мне делать? — обессиленно посмотрел я на женщину. — Никогда никому не задавай такой вопрос, Игнасио. Никто не вправе решать за тебя. Ты сам должен решать, что именно тебе делать. — Хорошо. Тогда что это за напускное безразличие, когда в глубине души мне хочется его покалечить? — Это внутренний барьер, который ты сам себе зачем-то выстроил. Ты не позволяешь никаким эмоциям по отношению к однокласснику: ни положительным, ни отрицательным, воздействовать на твое поведение. Но долго ты так не сможешь. Рано или поздно ты взорвешься, Начо. Пойми для себя и прими окончательное к нему отношение. Друг или враг? И действуй по ситуации. — Забавно, — проговорил я. — Он недавно тоже потребовал у меня решить, друзья мы или враги. И никаких вариантов, помимо этих, не оставил. Выходит, никем больше, кроме друзей и врагов, мы быть не можем? — Выходит. Вот видишь, он сам предложил тебе выход. И уже, по крайней мере, два человека считают, что тебе следует поступить таким образом. Но решаешь, само собой, только ты. Я пожевал губу, размышляя. — Враг. Он мне враг. — Тогда отметь его в своей жизни, как врага. И твои мучения закончатся. Это нормально — иметь врагов, Начо. У каждого человека они есть. — А как же поговорка: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе»? — хмыкнул я. Виктория опустила голову, скрывая усмешку. — В прошлом или в военное время это имело бы смысл, а сейчас, с моей точки зрения, этим люди оправдывают свое…гм…влечение к врагу. — Да вы что? — поддел я нечаянно. Не хотел над ней подшучивать, само собой получилось. Я уже давно догадался о любви Виктории к собственному полу, но никогда не заикался на эту тему. — Да, это мое мнение. Можешь с ним не соглашаться. — Да мне пофигу, честно. Мне просто надоело постоянно выяснять, что же в этом кретине не так, что он — моя постоянная головная боль уже почти весь учебный год. Или во мне не так? — посетила неприятная догадка. — Ты хочешь честный ответ или отработанный? — пытливо и грустно глянула на меня Виктория. Наверняка она уже к херам послала профессиональную этику, потому что у нас с ней установились отношения за рамками «психоаналитик-клиент». — Честный, вы же знаете. — В тебе. Ты не можешь просто так ненавидеть человека, Начо. Ничто не случается без причины. И мы это уже обсуждали. Ты либо завидуешь ему, либо хочешь быть с ним рядом: дружить, любить, что угодно… И не смотри на меня так! Я знаю, что ты не гей. Но ты удерживаешь себя от этого, а ненавидишь за это его. — Ну, спасибо, помогли, так помогли… — фыркнул я скептически. — Обдумай этот разговор, мы вернемся к нему в четверг, — устало сказала Виктория. — Спасибо. До встречи в четверг. Чем ближе был матч с «Котиками», тем нервознее становился Карлос, да и команда тоже. После очередной тренировки мы с Фарлоу поругались в раздевалке. — Что ты творишь, идиот?! Из-за тебя мы проиграем! Ходишь по полю, как сонная корова! — орал я, наконец-то вымещая злобу после неудачной тренировки. Остальные члены команды притихли. — На себя посмотри! — огрызнулся тот слабо. — Ударить нормально не можешь, мяч вечно вратарю прямо в руки летит. — Убогое американское отродье! — выплюнул я и вылетел из раздевалки, даже не потрудившись вытереть волосы. Чтобы успокоиться, я походил по территории школы минут пятнадцать, уверяя себя, что ничего непоправимого не случилось, что это всего лишь одна тупая тренировка, что это просто день такой неудачный, и что из-за одной моей ссоры с янки атмосфера в команде не порушится. А когда успокоился, то вспомнил, что забыл в раздевалке свои кеды. Зайдя туда, я увидел, что все уже разошлись, один лишь Фарлоу стоял под душем и ловил ртом потоки воды. Услышав шаги, он обернулся. — Вернулся снова поиздеваться? — спросил он, отплевываясь. — Прежде чем обвинять других, поищи недостатки у себя. — Заткнись, Йонни, — буркнул я и взял мешок с кедами. — Если мы проиграем, я тебе лично твои яйца на нос натяну. — Отсоси, — не оборачиваясь, процедил он сквозь зубы. Гляди-ка, научился ругаться по-нашему. А еще полгода назад окончания глаголов путал, сученыш. — Ах ты гнида! — я швырнул кеды куда-то в угол и бросился к Фарлоу, на ходу скидывая куртку, чтобы не намочить ее. Он обернулся вовремя, как раз для того, чтобы я впечатал кулак ему в челюсть, а его самого в стену душевой. Он опешил, но ненадолго, потому что слизнул выступившую на губах кровь и махнул кулаком в ответ. Левым. Которого я никак не ждал. И попал мне аккурат в висок. И, ё-мое, хорошо, что ударил не в полную силу, иначе отрубил бы меня как пить дать. А так я только ахнул и свалился к его ногам, пока перед глазами всё плыло, а в голову врывалась тупая боль. Фарлоу опустился рядом на корточки и приподнял мою голову за волосы, чтобы я не захлебнулся в воде, собирающейся в поддоне. Теперь мое лицо находилось напротив его члена с яйцами. Я нервно сглотнул. Боль в голове усиливалась, но головокружение уже проходило. Фарлоу оттащил меня к стенке душевой и посадил, прислонив к ней. — Отдохни пока, — язвительно бросил он и снова поднялся, чтобы смыть кровь, капающую ему на руки и ноги из разбитой губы. Надо отдать мне должное, я очень быстро пришел в себя. Посмотрел по сторонам, проверяя, в порядке ли зрение, а потом резко дернул Фарлоу за ноги. Он поскользнулся и начал падать. И я в последний момент успел подставить руку под его затылок, пока его башка не успела в полной мере соприкоснуться с кафельной стеной. Все-таки я его не убить хотел, а избить. Чем и занялся, оседлав бедра американца и вколачивая кулаки в его лицо и торс. Он пытался отбиваться, впрочем, как-то вяло. И тут я почувствовал, что мне под задницей что-то мешает… Что-то твердое и горячее. Блядь! Я привстал, но дальнейших подтверждений и не требовалось. Там можно было наблюдать обычный стояк. — Ого, да тебя драки возбуждают, да, Йонни? — поиздевался я. — Твоя американская волшебная палочка встает, когда тебя бьют? — Иди в задницу! — пробормотал покрасневший, как помидор, Фарлоу. — С удовольствием. Перевернись только, — я схватил упирающегося американца за тощие плечи и перевернул на живот легким движением. Он вырывался, как мог, и вот уже оказался не подо мной, а на коленях, пока я прижимал к себе его спину. — Отпусти! — взмолился он. — С чего бы это? Почему бы мне не помочь тебе с твоей «маленькой проблемой»? — мой голос сочился ядом, пока правая рука скользила по его голому бедру, добираясь до стоящего члена. И как только мои пальцы обхватили его, Фарлоу обессилел в моих руках и откинулся спиной мне на грудь, скуля что-то вроде «Не надо, не трогай меня». Теперь я одной рукой прижимал к себе американца, чувствуя под пальцами его выступающие ребра, а другой рукой дрочил ему так, как обычно делал это себе: чтобы получить не только разрядку, но и кайф от процесса. При этом я не испытывал ни ужаса, ни отвращения, ни возбуждения, хотя то, что я делал, было ужасно и возбуждающе одновременно. Я дрочил парню… А он прижимался ко мне своей голой тощей задницей так плотно, что я потом удивлялся, как можно было не возбудиться. Оправдал себя тем, что он парень, а я все-таки не гей. А еще я не знаю, можно ли было назвать это насилием, потому что очень быстро мольбы отпустить пропали, вместо них зазвучали первые хриплые стоны: похоже, американцу нравилось. Он вдруг задергался в моих руках, выгибаясь. У меня даже рука устать не успела, быстро же он… Плечом заехал мне по челюсти, но было уже все равно. Мне на правую руку брызнула теплая сперма, которую тут же смыло водой, а Фарлоу тихо простонал: «Начоооо…» Паршивец кончил с моим именем на губах. Вот же блядь!.. Я отпустил его, упавшего в воду, словно мешок с костями, помыл руки и, как был, в полностью мокрой одежде, с которой текли целые потоки, пошел к выходу. Услышав странные звуки, я обернулся и посмотрел на Фарлоу. Свернувшись в клубок под струями воды, он рыдал. Я пытался почувствовать радость за самое крутое унижение, которое я только мог ему причинить, но радость не спешила приходить. — Тряпка, — бросил я, чтобы хоть как-то доказать себе, что презираю эту тварь, и ушел. Игру с «Котиками» мы проиграли. Как и весь чемпионат. Так закончился этот учебный год.