Al verle no pude callar

Эпиграф к части: Du bist die schönste aller Hexen Alles an dir ist reiner Sex Wenn ich dich kriege zeigt dir mein Zauberstab die Liebe ты самая прекрасная из всех ведьм все в тебе — чистый секс когда я получаю тебя, моя волшебная палочка показывает тебе, что такое любовь Oomph! «Zauberstab» («Волшебная палочка») Увидев его после каникул, я не смог промолчать. — Эй, Йоннито, как поживает твоя американская волшебная палочка? — прокричал я с другого конца коридора, глядя в его спину, обтянутую белой футболкой. В первые несколько секунд мне показалось, что человек, повернувшийся ко мне, был не Джоном Фарлоу, а моделью из какого-нибудь модного журнала. Ровный загар вместо нью-йоркской бледности, новая стрижка, цепи на джинсах и внушительная татуировка в виде большой змеи, ползущей по левой руке сверху вниз. Татуировка заканчивалась у запястья с притягивающим взгляд браслетом-цепочкой, на который я и уставился, пока Пили шептала мне в ухо: — Говорят, в это лето он с родителями был на Ибице, и там оттягивался по полной программе. Оттуда тату и такой крутой прикид. Како-о-ой же он теперь сексуальный! Просто рок-звезда! Я скривился. Если вырядить обезьяну в человеческую одежду, это не сделает ее человеком. Заметив меня, Фарлоу улыбнулся, но мое выражение лица ему явно не понравилось, потому что он помрачнел и направился ко мне. Я машинально отметил, что он вытянулся и стал ещё выше. Выше меня, и это угнетало. Янки зачем-то подошел почти вплотную, пока я стоял, скрестив руки на груди и смотря на него, как я надеялся, с презрением. И тут в нем произошла странная перемена. Он аккуратно взял меня за локоть, потянул на себя мою руку и широко улыбнулся. Я растерялся, и поэтому позволил ему до себя дотрагиваться. Но он вдруг обнял меня за пояс, притянул к себе и прошептал: — А это лучше спросить у твоей испанской волшебной палочки, не находишь? — и ладонь его потянулась к моей ширинке. Раньше, чем я успел его оттолкнуть или вырваться, он впился в мои губы, насильно раздвигая их языком, и поцеловал. Грубо, настойчиво и как-то даже по-хозяйски, будто клеймя свою собственность. И я поддался… Без слов разрешил ему продолжить. Потому что у него были мягкие губы, потому что я прямо-таки чувствовал впрыск адреналина в кровь, потому что такого сумасшествия у меня еще ни с кем не было. А когда всё закончилось, и он отодвинулся, щурясь, довольно улыбаясь и вытирая рот брезгливым жестом, я осознал несколько вещей. Первое: у меня встал. Второе: на нас смотрели все одноклассники и даже пара учителей. Третье: первое и второе было даже не так страшно как то, что мне действительно понравилось произошедшее. И вот как раз третье-то и было ужасно, потому что Фарлоу мне банально отомстил таким образом, ничего более. Ненависть вскипела внезапно, подогретая тем фактом, что он меня опозорил так, как никто, никого и никогда раньше в нашей школе. — Ты мне за это ответишь, — прошипел я, вытирая губы рукавом, из последних сил сохраняя самообладание. Но стоило мне увидеть лица одноклассников: ухмылки, отвращение, удивление, смех и другие не менее неприятные эмоции, как я сорвался. — Что уставились, идиоты? Пошли все на хрен! — заорал я и оттолкнул улыбающегося Фарлоу, так что он ударился спиной об стену и остался стоять так, прижимаясь к ней. А я быстро ушел, почти убежал. Сзади слышались разговоры, смешки и возмущенные вопли, но я уже не обращал на них внимание. Мне надо было подумать в тишине и покое. Войдя в туалет, я со всей силы ударил ногой дверь одной из кабинок, так что петли жалобно заскрипели. — Блядь! — рявкнул я и пнул другую дверь. — Блядь! Блядь! Блядь! Для верности я побился головой об стену, а потом развернулся и сполз по ней вниз с отчаянным стоном. — Чёрт, это выше моих сил… Дверь в туалет вдруг открылась, и вошел Рамон. — Уйди, не хочу никого видеть, — мой голос наверняка звучал глухо, так как я спрятал лицо в ладонях. — Друг, ты что? Ну, пошутил Фарлоу, по-идиотски пошутил, зачем так сильно реагировать? — я поднял голову, когда Мончо пожимал плечами. Всегда поражался пофигизму Рамона… — Пошутил? — я снова перешел на яростное шипение. — Это называется «пошутил»?! Да он меня опозорил перед всеми, этот сраный пидор! — А ты сам не пидор? — флегматично спросил Рамон. — Судя по реакции, тебе понравилось. — Что?! Нет, конечно! — ужаснувшись, соврал я. Соврал. Потому что этот проклятый поцелуй, а еще то, что ему предшествовало три месяца назад, повлияло на меня примерно так, как влияет на человека гильотина. Голову отрезало почти буквально… — Тогда ты сейчас выйдешь отсюда и сделаешь вид, что ничего не было. А потом устроишь американцу «темную». И нет проблем. Не парься, приятель, пойдем лучше в столовую, пока все пончики не расхватали. В общем, жду тебя, — и Рамон вышел из туалета. Он был прав, мой пофигистичный друг. Я поднялся, подошел к раковине и взглянул в зеркало на свое красное от злости и возбуждения лицо. В лепешку расшибусь, но американец мне ответит за это унижение. Плеснув в лицо холодной водой, я поднял сумку и вышел из туалета, хлопнув дверью. Рамон ждал меня, облокотившись на стену и болтая с Пили. Стоило мне выйти, как подруга набросилась на меня: — Начо, что это было? — Тупая шутка, не обращай внимания, — фыркнул я. — Пошли в столовую, жрать охота. — Ничего себе шутка!.. — взвилась было девушка, но Рамон произнес: — Пилар, заткнись, ради бога. И она захлопнула рот. Ну, хоть что-то хорошее. В школьной столовой было много народу. Издалека я увидел Фарлоу с подносом, на котором стояли стакан сока и блюдце с пирожным. Я отошел немного в сторону и, дождавшись, пока он пройдет мимо, поставил ему подножку. Но вместо того, чтобы с грохотом полететь на пол, разбив посуду, Фарлоу аккуратно увернулся от моей ноги, поднял свою загорелую физиономию, смотря прямо мне в глаза, улыбнулся и подмигнул. От такой наглости я потерял дар речи. Что с ним случилось там, на Ибице, что теперь в нашей маленькой игре «кто кого» этот придурок очень быстро догоняет меня по очкам?.. Мне впервые за всю школьную жизнь расхотелось в эту самую школу приходить. И всё из-за какого-то иностранца-недоноска. Не значит же это, что мы поменялись ролями, и доводить меня теперь будет он? Не очень-то справедливо! Хотя, кому говорить о справедливости… Не мне явно. Надо сказать, что не только в жизни американца произошли значительные изменения за лето. После прошедшего учебного года я осознал, что моя жизнь перевернулась. И случилось это в той самой злосчастной раздевалке, когда я попытался растоптать америкашку, а в итоге растоптал сам себя. Тот день вообще отложился в памяти будто сном: я пришел домой из школы, на автомате поел, поиграл в приставку и лег спать. И вот тогда-то началось самое интересное. Фарлоу стал преследовать меня в большинстве моих мыслей. Точнее, мое подсознание мучило меня, используя его образ. Сначала это был стыд за то, как отвратительно я с ним обошелся, потом стыд за то, что я трогал чужой член и, хуже того, дрочил его. А когда я потихоньку забил на всю гребаную мораль и уже перестал терзаться стыдом, пришло другое ощущение, напугавшее и смутившее меня более всего остального: мне понравилось. Понравился тот момент в раздевалке, понравилось ощущение гладкой кожи под пальцами, и я бы повторил этот момент, будь у меня выбор. Невыносимее всего стало, когда воспоминания начали меня возбуждать. И если от стыда можно было куда-то деться, то от осознания того, что я хочу Фарлоу, деться было, увы, некуда. К Виктории я больше не ходил. Сказал родителям, что мы с ней решили все мои проблемы. Эта понятливая женщина не стала их разубеждать и настаивать на продолжении сеансов, хотя ей наверняка было очень любопытно, почему я избегаю встреч. Но на тот момент я ее почти ненавидел: ведь именно она натолкнула меня на отвратительные гомосексуальные мысли. Страшно подумать, что стало бы с моим отцом, узнай он о моих новоприобретенных наклонностях. Я все лето пытался сам разбирать мотивы своих желаний, как учила меня Виктория. Подумал даже, что хочу просто отыметь Фарлоу, чтобы унизить его и заставить страдать, что мои сексуальные фантазии имеют под собой только садистскую почву. Но это не прокатило, потому что в фантазиях наслаждение получали мы оба, а не моя злобная жажда превосходства. Эта как раз не получала ничего, так как в фантазиях я забывал о желании уничтожить Фарлоу, мне с ним было хорошо и спокойно. Сказать, что сделанные выводы пугали меня, значит, ничего не сказать. Я стал еще более замкнут, пропустил мимо себя всё самое интересное, что бывает на летнем отдыхе: полуобнаженных девушек, конкурсы мокрых маек, сногсшибательные коктейли на вечеринках друзей, секс с незнакомками в клубах и все прочее. Всё было мне до лампочки, кроме самокопания из-за этого несносного американского ублюдка. И поэтому, когда он поцеловал меня в школе, мне тут же захотелось, по меньшей мере, провалиться под землю, ну или умереть, потому что он сделал это так, что все мои фантазии моментально разбились на мелкие кусочки. Месть это блюдо, которое подают холодным. И Фарлоу охладил его до нужной температуры, это ему удалось. Самое обидное теперь то, что я не смогу отомстить ему, как бы ни рвался, потому что уж каким-каким, а холодным по отношению к Джону я точно быть не смогу. С начала школьного года прошли уже две недели, но Фарлоу не спешил меня доводить. Он, наоборот, держался от меня подальше, а по его ежедневно обеспокоенной роже я понял, что у него какие-то проблемы, которые он не выносит в пределы школы. В школе Фарлоу действительно стал звездой, он общался со всеми желающими, которых набралось немалое количество, чуть ли автографы не раздавал, сволочь… Но что радовало конкретно меня, так это то, что он не спешил заводить отношения ни с девушками, ни с парнями, хотя по школе уже много слухов прошло о его бисексуальности после того, что он устроил мне в первый день учебы. Как-то раз в пятницу я возвращался домой из бассейна и услышал из переулка Дэ Энарес разговор на повышенных тонах. Спорили двое мужчин, и один голос точно был мне знаком. Заглянув за угол, я увидел, как какой-то мужик держит за локоть высокого парня и тянет его куда-то. Вдоль левой руки парня вилась татуировка в виде змеи, а на запястье блестела цепочка. Я сразу узнал Фарлоу. — Don’t touch me, you fucking bastard! Don't you ever touch me! * — от злости американец перешел на родной язык. — Не трогай меня! Убери свои проклятые руки, сволочь! После этих слов мужик размахнулся и влепил Фарлоу затрещину. Тут мое терпение лопнуло. Никто не посмеет бить американца, кроме меня. Он мой мальчик для битья и только мой. Я вышел из-за угла, небрежно помахивая цепью, снятой с джинсов, и подошел к ним. Мужик уже замахнулся второй раз, когда я спросил: — Какие-то проблемы? — Не твое дело, пацан. Топай отсюда, — раздраженно ответил мужчина. — Мне есть дело. Вы бьете мою собственность, — с нажимом проговорил я, с непрошеной жалостью глядя на заалевшую щеку Фарлоу и каплю крови в уголке губ. — Чего-о-о? — взревел мужик. — Какую собственность? А ну пошел отсюда, шмакодявка, а то сейчас отделаю так, что мама не узнает! — Попробуй, — ощетинился я, вставая в боевую стойку, как учили на уроках карате. Тот факт, что карате я бросил заниматься десять лет назад, ничего не менял: тело само помнило действия. Мужик отпустил Фарлоу и кинулся на меня, но пролетел мимо, пропустил удар по почкам и впечатался в стену. Впрочем, он быстро очухался и бросился на меня во второй раз. Не растерявшись, я ударил его рукой, обмотанной цепью, по лицу. Он схватился одной рукой за разбитую морду, а другой оперся на стену, чтобы не упасть. Тут же Фарлоу дернул меня за рукав и умоляюще воскликнул: — Бежим! Чего ты стоишь?! Бежим отсюда! Я удивился, но послушался, и мы побежали. Сначала я слышал, как гонится за нами быстро пришедший в себя мужик, но потом он отстал. Устал бежать, или надоело, и он забил, я не знаю. А Фарлоу остановился, только пролетев пару кварталов. Мы встали у забора, чтобы отдышаться. Фарлоу наклонился и оперся ладонями на колени, рвано дыша и глотая ртом воздух, как утопающий. — Что это за хер? — спросил я, пару раз глубоко вздохнув и успокоив дыхание. — Мой… как это по-испански? Новый муж моей матери. — Отчим, — подсказал я. — Точно, отчим. Он хочет, чтобы я жил по его правилам, а я не согласен. Кстати, спасибо, что вытащил меня оттуда, — задыхаясь, выговорил американец. — Не за что, — коротко отозвался я, глядя, как он вытирает рукой кровь, размазывая ее по подбородку. Подавил порыв помочь. — Но я не твоя собственность, — он выпрямился и мрачно посмотрел на меня. — Да ла-а-адно? — протянул я издевательски, не понимая, что на меня опять нашло. — Ты уверен? — Абсолютно, — спокойно ответил он. — В рабы я к тебе не нанимался. — Это мы еще посмотрим, — фыркнул я. — А сейчас пойдем. — Куда? — Послушай, Джонни, — насмешливо начал я, с улыбкой глядя на него, — я сомневаюсь, что у тебя в городе полно знакомых, готовых тебя приютить. И домой ты сейчас точно не попрешься. Остается только один вариант: мой дом. — Твой дом, Лопес, это последнее место, куда я могу прийти, — таким же тоном ответил Джон. — Вот именно. Поэтому сейчас мы идем именно туда, — не слушая дальнейших возражений, я взял американца за локоть и повел в сторону своего дома. На удивление, он не делал попыток вырваться, а просто шел туда, куда я его вёл. И молчал. А я не спешил его отпускать. Было приятно сжимать пальцами его холодную голую кожу и бороться с собой, чтобы не сжать сильнее, до боли. Вот так, под моим конвоем, Фарлоу дошел до улицы, где стоял мой дом, и вдруг спросил: — Зачем ты это делаешь? — Затем, что ты в безвыходном положении, — не раздумывая, ответил я. — А не проще было бы оставить меня на улице и наслаждаться тем, что я в беде? — он смотрел пытливо, будто хотел залезть ко мне в душу. Меня начало утомлять его нездоровое любопытство, грозящее вытащить наружу мои истинные чувства. — Научился строить сложные предложения, иностранишка? — Ответь, — Фарлоу пропустил колкость мимо ушей. — Проще. Но мы не ищем легких путей, — отшутился я и потащил его к дому. А затылком почувствовал его тяжелый взгляд, словно он пытался сквозь череп прочитать мои мысли. — Родителей пока нет дома, но ты можешь покопаться в холодильнике, если голоден, — я привел Джона на кухню и обвел ее рукой в приглашающем жесте. — А ты? — поинтересовался он, осматриваясь. — Я бы тоже перекусил, после плавания появляется аппетит. Но я не умею готовить, так что подожду мать, — честно ответил я. Раз уж Фарлоу очутился у меня дома (последнее, что я мог себе представить, если честно), то нет смысла выпендриваться. — Пф-ф, — презрительно фыркнул американец. — Сила есть — ума не надо, это про тебя. Мышцы, спорт, но никаких умений. — Полегче на поворотах, братишка, — парировал я. — Если бы не моя сила и мышцы, ты бы тут сейчас не стоял и спокойно не рассуждал. — Хорошо, хорошо, я молчу. Давай я приготовлю нам поесть? — предложил он, открывая холодильник. — Чтобы ты меня отравил? Спасибо, обойдусь. — Мне незачем тебя травить. Я тебе уже отомстил, я удовлетворен. — Это теперь так называется? А я тебе еще не отомстил, давай-ка подумаем, как я могу это сделать… — я сделал задумчивое лицо. — А ты разве не за этим меня к себе притащил? Не для того, чтобы поиздеваться? — деловито спросил Фарлоу, кусая стащенное из блюда на столе яблоко. — Хм. У меня как-то не было времени об этом подумать, — ответил я, отбирая у него яблоко и откусывая с другого бока. — Ну, думай. Я все равно пока никуда не денусь. Ты был прав, у меня нет тут знакомых, кроме тебя, и мне совершенно некуда пойти. — Значит, хорошо, что у тебя есть я, — ляпнул я, не подумав. Фарлоу как-то странно на меня посмотрел. — Да, пожалуй, — проговорил он и начал доставать из холодильника продукты. — Сколько в твоей семье человек? На сколько персон готовить? — Нас трое. Готовить, вообще-то, должна домработница, но она заболела. — Значит, ужин на четверых. — Ты собираешься приготовить ужин для моей семьи? — изумился я. — Да, а что такого? Должен же я как-то отблагодарить за гостеприимство. — А может, ты другим способом меня отблагодаришь? — говорить, не думая, вот мой девиз на этот день… Фарлоу с грохотом выронил нож и разделочную доску. — Что ты имеешь в виду? — настороженно поинтересовался он. — После твой пресловутой мести о нас с тобой слухи ходят по школе, — я решил заговорить об этом. — Тебя они ммм… напрягают? — Джон посмотрел на меня с непонятной ухмылкой. — Меня — да, я же не гей. — Ты серьезно? — повысив голос, ехидно протянул Фарлоу. — А не ты ли в прошлом учебном году меня в раздевалке щупал? — Между «щупать» и «унижать» огромная разница, — процедил я сквозь зубы. Фарлоу вспыхнул. — И что там с этими слухами? — Я хочу, чтобы ты их опроверг. Это и будет благодарностью за то, что я тебя спас от отчима. — Спас? — захохотал Фарлоу, обнажая красивые и ровные белые зубы. — Слишком громкое слово. И слишком большая цена у благодарности, как ты ее видишь. Я ни за что этого не сделаю. Пусть вся школа считает тебя педиком. Твоей заносчивой натуре это будет хорошим уроком. — Я ведь могу сделать твою жизнь совершенно невыносимой, Фарлоу, — угрожающе начал я, подходя к нему ближе. — Так почему же ты до сих пор этого не сделал, Лопес? — в тон мне насмешливо спросил Джон, придвигаясь ко мне почти вплотную и смотря сверху вниз. А я почувствовал, что теряюсь под его взглядом и млею от яблочного дыхания, которым он меня обдавал. — Сказать, почему? — спросил Джон излишне самоуверенно, на мой взгляд. — И почему же? — терять мне всё равно уже нечего. — Да потому, что ты не можешь. Ты не такой, каким хочешь казаться. Видишь? Тебе не стоило приводить меня к себе. Теперь я знаю о тебе гораздо больше, чем ты планировал позволить, правда? — он говорил медленно, подбирая нужные слова, но это было только действеннее. И хуже, само собой. — Да пошел ты!.. — я разозлился на него за то, что эти слова были верны и били по больному месту. И противореча своему пожеланию, я сам развернулся и вышел в холл. Ещё одна пикировка, и у меня бы не хватило самообладания. Так сильно хотелось сделать с Фарлоу что-нибудь. Ударить или поцеловать; оба варианта подходили как нельзя лучше. Поднявшись к себе в комнату, я плюхнулся на кровать и задумался, обхватив руками колени. Он прав: я совершил ошибку, предлагая ему крышу над головой. Дома я могу быть только самим собой, не могу притворяться, как в школе, и Фарлоу это понял. Да он при желании меня прочитает легче легкого! И все слова о том, что на своей территории человек сильнее, брехня. В моем случае своя территория играет против меня. Если дать Фарлоу понять, что он значит для меня больше, чем одноклассник и мальчик для битья, он превратит мою жизнь в ад. А с какой стати, вообще, он так много для меня значит? В очередной раз запутавшись в причинно-следственных связях своих эмоций и поступков, я уже начал жалеть, что притащил Фарлоу к себе домой: видеть его не хотелось. Но тут снизу, из кухни, поплыли божественные запахи, и, заинтересованный, я не мог не спуститься. — Я готовлю паэлью, — известил Джон при моем появлении. — Бог мой! Даже я, коренной испанец, не умею готовить паэлью, — моему изумлению не было предела. И Джон отлично понял мой немой вопрос. — Паэлья — это одна из тех немногих вещей, которые мне больше всего нравятся в Испании. Поэтому я сразу выучил несколько рецептов ее приготовления, — охотно пояснил американец. — А какие остальные вещи? — мне стало любопытно. Я ведь действительно ничего не знаю о Джоне Фарлоу, хотя мы учимся вместе и знакомы уже год. А он переехал в чужую страну, в мою страну; с моей стороны было бы логично спросить, что ему здесь нравится, а что нет. Фарлоу снова как-то странно на меня взглянул, облизал ложку и сказал: — Из еды мне нравятся хамон и флан. А еще мне нравятся ваши праздники и сангрия, вкуснее вина я не пил. И мне нравится ваш… Как же сказать по-испански? Точка зрения? Нет, не подходит. То, как вы мыслите. На моем языке это будет «mentality». — Менталитет, — понял я по аналогии звучания этого слова на испанском. — Ага, — кивнул Фарлоу. — Испанцы свободнее. Вы живете сегодняшним днем, не оглядываясь на каждый свой шаг. Так я вас вижу, и мне это нравится. Я пожал плечами. Черт меня побери, если я хоть что-то понимаю в американском менталитете, чтобы сравнивать. Фарлоу виднее. — А коррида? — Мне кажется, это жестоко. Я не люблю жестокость. — Ну да. Меня, наверное, просто ненавидишь, — хмыкнул я. — А ты жестокий? Какой же ты жестокий? Для тебя это… Не знаю, как сказать, — с досадой признался Джон. — Mask? Что надевают на лицо, когда хотят его скрыть? — Маска? — ход его мыслей меня поражал. — Точно, маска. Для тебя это маска, которую ты используешь для достижения только тебе понятных целей. А может, они и тебе непонятны… Сказав это, Фарлоу отвернулся к плите и оперся ладонями на столешницу по бокам от нее. А я смотрел в спину человека, читающего меня, как открытую книгу, взрезающего, словно лазером, все мои выстроенные внутренние баррикады; и мне становилось страшно. Интересно, он всё это говорит, потому что ему есть до меня дело, или просто констатирует факты? Взяв себя в руки, я деланно невозмутимо проговорил: — Может, ты и прав. Но тебя это не должно волновать. — А меня и не волнует, — повернулся ко мне Фарлоу с беспечной миной. Я сделал гигантское усилие над собой, чтобы скрыть досаду. Значит, констатирует факты. Что ж, я уже говорил, что мои фантазии разбились на миллион осколков. А теперь Фарлоу просто ходит по ним, топчет, превращая осколки в стеклянную пыль. Именно этот момент мои родители выбрали, чтобы вернуться и спасти меня от ещё большего разочарования. — Здравствуй, Начо. У нас гости? — поинтересовалась мама, заходя на кухню. — Мам, пап, знакомьтесь, это мой одноклассник, Джон Фарлоу, из Америки. — Hello, John. Glad to meet you, ** — решил выпендриться папа. — Сеньор Лопес, сеньора Солано, я способен разговаривать по-испански, к тому же, мне нужно много практиковаться. Мне очень приятно с вами познакомиться, — и Фарлоу протянул моему отцу ладонь для рукопожатия. Тот пожал ему руку и кивнул. — Начо, почему ты нам не говорил о своем друге? Я пожал плечами. Не рассказывать же родителям, что перед ними стоит причина моего посещения психоаналитика. — Это из-за него ты так усердно учишь английский? — спросил отец ну очень не вовремя… Я согласно кивнул, проклиная несдержанность родителей и сложившуюся ситуацию, а потом поймал заинтересованный взгляд Фарлоу и его ободряющую улыбку. Легче не стало. — Джон приготовил нам ужин, — поведал я маме. — Его увлекает процесс приготовления паэльи. — О, Джон, дорогой, не стоило, конечно, но спасибо тебе! Это очень любезно с твоей стороны! Значит, ты любишь готовить? — Мне нравится готовить испанские блюда, — улыбнулся Фарлоу. — Для меня это ново и интересно. — Тогда давайте садиться за стол, — предложил папа. — Очаровательно. Ты понравился моим родителям, — прошипел я на ухо Фарлоу, когда мы мыли руки перед ужином. На это он ничего не ответил, только мило улыбнулся, зато склонил голову к моему уху и ехидно прошептал: — Значит, усердно учишь английский из-за меня? — Пошел к черту, — я беззлобно пихнул его под ребра. — Иди уже, показывай, что наготовил, повар-недоделка. Мы мирно поужинали, мать с отцом нахваливали готовку Фарлоу, и даже я вынужден был сквозь зубы признать блюдо весьма вкусным. Отставив тарелку и вытерев губы салфеткой, я спросил: — Мам, пап, вы не возражаете, если Джон поживет у нас недолго? Его отчим с ним дурно обращается, и ему больше некуда пойти. Как я и ожидал, родители тут же закудахтали над «бедняжкой Джоном». — Насколько всё серьезно? — спросил отец, нахмурившись. Фарлоу беспомощно поглядел на меня, а потом указал на свою побитую физиономию. — Он меня бьет. За то, что я не хочу, чтобы он мной командовал. — Конечно, Джон, ты можешь пожить у нас немного. А с твоим отчимом я сам побеседую, — отец настроился решительно. Я прекрасно знал, что папа не выносит несправедливости по отношению к слабым и беззащитным, поэтому на него можно было спокойно положиться. — Начо, постели Джону постель сам, пожалуйста. Мы с отцом едем к друзьям за город, нас не будет все выходные, так что вы будете ночевать одни пару ночей. Запри все двери и включи сигнализацию. На всякий случай. Мама поднялась из-за стола. — Джон, спасибо за вкусный ужин. Мы приедем и подумаем, что делать с твоей ситуацией. Родители ушли собираться, а Фарлоу, убирая тарелки в посудомоечную машину, пробормотал: — Я всё никак не могу понять, зачем ты это делаешь, помогаешь мне, своему врагу. — Подумай о том, что я делаю это для того, чтобы тебе отомстить, поиздеваться, допустим. — Извращенное понятие о мести. Помочь, чтобы отомстить. Странно мыслишь. — И ты мне не враг. Дежа вю. Это мы уже проходили. — Значит, друг? — хмыкнул Фарлоу. — И не друг. Я тебе уже говорил, что не обязательно всё делить на черное и белое. Очередную тарелку Фарлоу грохнул в мойку так, что чуть не разбил. Я не понял его внезапной злости. Посмотрел, как он закрывает посудомойку и задает режим, чертыхаясь, потому что не понимал некоторых надписей над кнопками, и спросил: — Чем займемся? В приставку погоняем или уроки сделаем? — У меня же с собой ничего нет из учебных принадлежностей. — Но у меня-то есть. Сделаешь по моим учебникам. — Давай лучше уроками займемся. Чем раньше сделаем, тем раньше освободимся. — Разумно, — кивнул я. Родители уехали, а мы расположились на полу моей комнаты и стали делать задания на следующую неделю. Фарлоу оказался прав, вместе мы довольно быстро справились, помогая друг другу, и закончили ещё дотемна. А я всю дорогу пытался отогнать мысль о том, что хотел бы всегда так делать уроки, смотря на то, как Фарлоу задумчиво грызет ручку и водит тонкими пальцами по строчкам в учебнике. Из размышлений меня вывел громкий звук: Фарлоу захлопнул последний учебник. — Ну и где там твоя приставка? Сделал дело — гуляй смело. Сыграем? Что у тебя есть? — поинтересовался он. Я молча встал, включил приставку и протянул Фарлоу второй джойстик. А он так посмотрел на меня снизу вверх своими выразительными глазами, что я поспешил отвернуться. Следующие два часа мы просидели на полу, по разным концам дивана, облокотившись на него и играя во всё подряд. Фарлоу не выдержал первым, он поднялся и с хрустом потянулся, демонстрируя полоску загорелой кожи между футболкой и джинсами. Я сглотнул. — Не могу больше, — признался он. — Всё тело… как это? — Затекло, — пришел я на помощь. — Угу. Спать? — Пожалуй. Будешь спать в гостиной или на этом диване? — как гостеприимный хозяин я предложил выбор, хотя мне хотелось, чтобы Фарлоу убрался от меня подальше и перестал красоваться своим телом перед моим носом. — С тобой в одной комнате? — засомневался Джон на пару секунд, но потом порушил мои надежды на относительно спокойный сон. — Лучше так, да. Можно поболтать перед сном. — Ну-ну. Вытаскивая из комода постельное белье, я закусил губу. Сам себя подставил, притащив Фарлоу. Не знаю, как теперь сдерживать себя и не проколоться на какой-нибудь мелочи. Если один взгляд на него превращает меня в безвольную куклу. Когда комната погрузилась в темноту, я решил, что хуже этому вечеру уже не станет от моего предложения выпить. Отцу когда-то давно подарили бутылку текилы, а он про нее забыл. Таким образом, я стал счастливым обладателем спиртного, стащив его месяц назад из отцовского кабинета. — Текилы не хочешь? — спросил я Фарлоу, снявшего штаны и уже собирающегося лечь. Тот удивленно крякнул. — Неожиданное предложение. Можно, в общем-то. Я ее только раз в жизни пил, в баре, на Ибице. Я встал и вытащил из-под своего матраца бутылку. Половина уже была выпита, когда ко мне приходил Рамон, а вторую я планировал допить в гордом одиночестве, но вдруг захотелось выпить с Фарлоу. Глядишь, он разговорится и расскажет, что такого произошло с ним на Ибице. — Прямо из бутылки? — удивился Джон, когда я подошел и протянул ему текилу. — Нет, я сейчас за рюмкой для тебя побегу, ага, — съязвил я. — Ну ладно, — и Фарлоу рискнул сделать глоток. — Крепко-то как! Я забрал у него бутылку, глотнул и улыбнулся: — Мало пил крепкие напитки? — Да, не доводилось раньше. Глотков десять хватило Фарлоу, чтобы его речь перестала быть связной, что вкупе с его акцентом делало нашу беседу весьма смешной. А я, почти допив до конца, почувствовал, что меня тоже развозит. Поэтому я завел тему, на которую с трезвых глаз ни за что не решился бы говорить с Фарлоу. — Слушай, Фарлоу, ты с кем-нибудь уже трахался? — спросил я, глядя на темный силуэт Джона на диване. Силуэт пошевелился. — У меня была девушка в Нью-Йорке, — подумав, ответил Джон. — Но перед моим отъездом она сказала, что я обязательно найду себе кого-то в Испании, так что не имеет смысла поддерживать наши отношения. Она меня бросила. — А парни? Ты же бисексуал, да? Он заржал. — Что «парни»? Ну, если твоё «пощупать», ой, извини, то есть «унизить», в школьном душе можно считать сексуальным опытом с парнем, то да, это был мой первый опыт с парнем. Меня неприятно укололо слово «первый». А что, еще были? — А после этого? — Тебе так нужно это знать? — вопросом на вопрос ответил Джон. Я промолчал. Но мое молчание длилось недолго, так как любопытство было сильнее. — Так что насчет бисексуальности? — Вот настырный, — буркнул Фарлоу из темноты. — Если речь идет о сексе, то там не важно, с кем, главное — результат. Это мне дал понять именно ты, тогда, в конце прошлого учебного года. А если мы говорим об отношениях, о любви, в конце концов, то главное, на мой взгляд, это хотеть быть с этим человеком больше всего на свете, так что тут пол тоже не особенно важен. И отвечая на твой вопрос: я бисексуал. Скорее да, чем нет. Я помолчал ещё, прежде чем задать главный интересующий меня вопрос: — Что с тобой случилось на Ибице? — Не дает покоя, да? — фыркнул Фарлоу. — Ладно, расскажу. В начале лета мои родители развелись, потому что мама изменяла отцу с испанцем. Отец уехал на всё лето обратно в США, оставив меня здесь, а мать сразу вышла за того испанца замуж. Потом они решили, что медовый месяц проведут на Ибице, и потащили меня с собой. И пока они там трахались и наслаждались друг другом, я был предоставлен сам себе. Учил испанский, сделал татуировку, ходил по клубам, сменил имидж. Я там познакомился с одним человеком. Он оказался геем. И он ненадолго стал моим, как бы это правильно сказать…духовным наставником. Сначала он хотел мной просто попользоваться, а потом с чего-то решил стать моим другом. Мы с ним много разговаривали, и он объяснил мне, что в моих желаниях нет ничего постыдного. Говорил, что я могу жить так, как хочу, и никто не вправе меня осуждать. Он даже посоветовал мне, как отомстить тебе за тот случай в душе. И как вести себя с тобой потом. И знаешь, мне было приятно это с тобой делать, потому что… Потому что… — он не договорил. — Ну спасибо ему, — возмутился я, но про себя развеселился: выходит, Фарлоу даже консультировался с кем-то, как досадить мне больше всего. И ведь хорошо получилось. Он меня вывел. — Я ему тоже благодарен, — Фарлоу будто не понял иронии. — Ты бы видел свое лицо в тот момент. Надо было сфотографировать. Но у меня память хорошая, слава богу, запомню надолго. — Ты с ним спал? — жестко спросил я, чувствуя необоснованную, но невыносимую ревность. — Тебя это больше всего беспокоит? — хохотнул Джон. — Я, наверное, неправильно выразился. Мой опыт с тобой был первым и единственным. И я с ужасом осознал, что выдохнул с облегчением. Так выходило, что все его слова приближали меня к такому желанному и неотвратимому, но, к сожалению, необратимому шагу. А Фарлоу тем временем продолжил: — Представляешь, уже двое испанских мужчин, которые могли бы быть мне близкими, начинали меня оскорблять, унижать и бить. Недружелюбна ко мне Испания. Вот как это можно назвать? — Не везёт, — пробормотал я, пока меня колотило от осознания того факта, что под одним из этих двух мужчин он имеет в виду меня. — Я ведь до сих пор не спросил тебя, зачем ты сделал со мной это тогда, в душе. Раз уж у нас ночь откровений, — ну вот, американец принял нашу пьяную беседу за разговор по душам. Ждет, что я перед ним раскроюсь? — Можешь и не спрашивать, я всё равно не дам тебе нормального ответа, — сказал я чистую правду. — Сам не понимаешь? — поинтересовался он. Поскольку я сегодня в последний раз очень здорово разобрался в причинно-следственной связи своих поступков и чувств, то я как раз таки очень хорошо это понимал. Но вот рассказывать об этом Фарлоу… Почувствовав, что, если я сейчас не расскажу, то взорвусь, я почти шепотом начал: — Слушай, Джон, я должен тебе кое-что сказать… Но он услышал, приподнялся на локте и ответил: — Давай. И я начал говорить. Я рассказал всё: все свои мысли с первого дня появления Фарлоу в нашей школе, о Виктории, о том, что было со мной после случая в душе. И самое главное, я сказал о том, как мечтал о Фарлоу в последнее время, и как мне было лажово после его так называемой мести. Когда я закончил, оказалось, что Фарлоу уже стоит у моей кровати, опершись на ее спинку и наклоняясь надо мной. — Сколько же надо было выпить, чтобы признаться в таком? — пробормотал он, качая головой. Повинуясь порыву, я схватил его за руку и дернул на себя, опрокидывая на кровать, а потом навис над ним и спросил: — И что ты мне ответишь на мое признание? — Честно говоря, у меня сейчас много мыслей в голове крутится. Начиная с того варианта, где я тебя гордо посылаю, и заканчивая тем, где я бросаюсь к тебе на шею, мы целуемся и живем долго и счастливо. — Последний вариант мне больше нравится, — улыбнулся я, а внутри всё пело от того, что Фарлоу вроде бы не собирался отталкивать меня. — Ты меня хочешь? — вдруг спросил он. — Похоже на то, — согласился я. — Ну, в данный момент это проблематично. Ты столько выпил, у тебя даже не встанет, — проговорил он, состроив скорбную физиономию. — Ты считаешь? — насмешливо сказал я и потерся об него всем телом, чтобы дать американцу понять, как сильно он заблуждается. Он застонал и выгнулся подо мной. — Понял, понял. Согласен, ты в полной готовности, — он хмыкнул и потянулся ко мне за поцелуем. Целовать того, кого я так долго желал, оказалось невероятно захватывающе. У меня даже голова закружилась от полноты чувств. Сейчас это была не месть, не насилие, а общее желание, и это пьянило. До тех пор, пока я не сообразил, что всё ещё не знаю ничего о том, что чувствует ко мне Фарлоу. Я неохотно отстранился. — Это только на один раз или надолго? Потому что на один раз я не согласен. — Зависит от того, насколько ты будешь хорош, — отшутился Джон и опять поцеловал меня. А я в этот момент понял, что шея у меня — самая эрогенная зона. Судя по тому, как меня уносило от того, что Фарлоу обхватывал ее ладонью… Я откинулся на спину. — Йон, — позвал я, глядя в его блестящие в полутьме глаза. — Что, Начо? — Сделай мне больно, — попросил я, думая, что заслужил это. За всё, что сделал ему. — Не хочу. Не тебе, — прошептал он в мои губы и поцеловал снова. — А чего ты хочешь, Йонни? — ласково спросил я, проводя рукой по его коротким волосам. — Я не знаю точно, чего хочу, но я абсолютно точно знаю, что хочу этого с тобой… В ту ночь мы доэкспериментировались до того, что оба потеряли девственность. Другую девственность, если вы понимаете, о чем я… Не скажу, что в итоге это было приятно, и уж тем более безболезненно, но я проснулся счастливым. И несмотря на боль, которую испытало ночью мое несчастное очко, я готов был прыгать от восторга. Фарлоу был моим, он принадлежал мне: душой и телом. Хотя насчет души я всё-таки был не до конца уверен, пока не услышал это: — Oh, no, it was just a dream… *** — с тоской проговорил Джон, не найдя меня утром в кровати. — No, it wasn’t.**** Задницу свою спроси, ей кажется, что всё было сном? — постебался я, заходя в комнату. — Начо! — обрадовался он, а потом ответил с ухмылкой: — Болит немного. Но я рад. Хотя, нет, я не смогу найти такие испанские слова, чтобы выразить все свои чувства после этой ночи. — Хочешь, помогу? — улыбнулся я, подходя к нему. Он потянул меня за руку, вынуждая сесть на кровать. — Что с нами теперь будет? Что ты скажешь родителям, друзьям? — Ты забыл, Фарлоу, испанцы живут сегодняшним днем, не оглядываясь на каждый свой шаг и уж тем более не заглядывая в будущее. Ты сам мне это говорил. Что-нибудь придумаем, — я был удивительно спокоен для парня, долгое время бывшего гомофобом, но переспавшего с другим парнем. Просто мне было так удивительно хорошо, что о последствиях я предпочитал даже не думать. — А ты-то что своим родителям скажешь? — Ничего. А я должен? Раз уж моя мать имеет право быть довольной жизнью, у меня такое право тоже есть. — А отцу? — Отец бросил меня на маму и Хавьера, уехав в Америку. Он просто забыл обо мне, как будто я его предал, а не мама. Он тем более не заслуживает того, чтобы я советовался с ним, как мне жить, — огорченно проговорил Джон. — Так его зовут Хавьер? — Ага. Хавьер Кинтана. Знаешь, наверное, я даже скажу ему «спасибо». Если бы не он, ничего этого не было бы сейчас, — Джон провел рукой по моему голому бедру. — Йонни, ты так и не ответил на мой вопрос. То, что сейчас, надолго или только на «сейчас»? — я нахмурился. Если он скажет, что для него это всего лишь эксперимент, игра, месть, то просто раздавит меня. — Пока не надоем… — тихо проговорил он. Я ничего не ответил, но очень надеюсь, что он понял всё по тому, с какой жадностью я набросился на его губы. Всё, что нас ждало впереди, могло подождать ещё. Но в эти выходные я не собирался выпускать своего собственного американца из постели. В конечном счете, я был прав: Фарлоу мне не враг и не друг, он просто человек, с которым я хочу быть больше всего на свете. * Don’t touch me, you fucking bastard! Don't you ever touch me! — Не трогай меня, ты, гребаный ублюдок! Никогда до меня не дотрагивайся! ** Hello, John. Glad to meet you — Здравствуй, Джон. Рад встрече. *** Oh, no, it was just a dream… — О, нет, это был всего лишь сон… **** No, it wasn’t. — Нет, не сон.