К лучшему

      "Энди?" Андреа застыла на месте, услышав голос отца. Он был совсем не таким, каким она его помнила: хриплым, с придыханием и таким слабым. Она посмотрела на него, лежащего на больничной койке, и увидела лишь тень от человека, которого помнила как своего отца. На протяжении всей жизни для Энди отец был символом силы. Он нес огромные ёлки, которые они ставили на Рождество; он сгребал снег с их длинной подъездной дорожки; он кружил Энди по кругу в парке. Он нёс её в больницу, когда она сломала ногу. Он держал её за руку, когда она плакала, когда врачи вправляли кость. И он продолжал кружить её, когда её тело тянулось под тяжестью гипса. С такими воспоминаниями, сформировавшие образ сильного и гордого отца, Андреа никак не могла подготовиться к тому, каким исхудавшим и слабым предстал перед ней он. Трубки, подключенные к телу, придавали его фигуре хрупкость, а тихие звуки медицинских приборов создавали атмосферу мрачной неизбежности. Его руки безвольно покоились вдоль тела, запястья стали настолько тонкими, что браслет медицинского учреждения буквально висел на нём, готовый соскользнуть в любую секунду. Она не могла смотреть на его лицо, но глаза сами собой устремились вверх. Вид истощённого профиля, покрытого сероватой щетиной, вызвал внутри тяжёлое сдавленное ощущение. Маленькая пластиковая трубочка, вставленная прямо в ноздри, источала тонкий поток кислорода, подчёркивая болезненность ситуации. Весь внешний облик Гарольда Сакса — истончённое тело, медицинское оборудование, создающее тревожащий фон, — должен был превратить его в незнакомца даже для собственной дочери. Но причина отчуждённости крылась не в физическом состоянии, а в его глазах. Эти глаза, некогда глубокие карие озера, отражавшие саму сущность жизни, теперь превратились в тусклые, серые водоёмы, покрытые слоем пепельной пыли. Взгляд, направленный прямо на дочь, был полон растерянности и страха, создавая непроницаемый барьер, превращавший родного человека в абсолютного чужака.       «Энди?» — снова прохрипел он. Андреа почти чувствовала, как его голос царапает горло. «Это моя Энди?» — спросил он, слабо потянувшись к трубке в носу.       «Привет, пап», – прошептала Андреа, не зная, что ещё сказать. На Земле не было слов, которыми она могла бы обратиться к отцу. Воспоминания, оставленные отцом, горели внутри подобно раскалённым углям, глубоко под кожей. Однако зрелище умирающего родителя, жалкого и бессильного, вызвало внутренний холод, проникающий сквозь грудную клетку и заполняя её. Ей казалось, что она погружается в ледяные воды безысходности и отчаянья. Она сделала необходимые два шага, чтобы добраться до его кровати. Рядом стоял ещё один стул, складной металлический. Андреа нерешительно опустилась на него, не отрывая взгляда от отца. Он глубоко закашлялся, и звук, казалось, дребезжал внутри и драл легкие.       «Ты худая как палка. Жена тебя что, не кормит?» — процедил он сквозь кашель.       «Кто?» — спросила Энди в замешательстве.       «Та твоя девчонка. Блондинка, как её там» — прохрипел он, дрожащим и неопределённым жестом слабой руки. «Британия с Дня благодарения».       «О. Ты имеешь в виду Клэр?» — спросила она, удивлённая, что отец заговорил именно об этом — они виделись всего один раз, почти девять лет назад. «Мы не женаты, папа, и никогда не были. Я… я ни с кем не в браке». Гарольд несколько мгновений неловко кашлял. «Вот так и знал. Так и знал, что она заставила мою девочку жить во грехе», — прохрипел он между приступами кашля. Андреа ощетинилась, но отец отмахнулся от нее прежде, чем она успела что-либо сказать.       «Ааааа….Не обращай внимания. Мне сейчас всё равно, что происходит, я просто рад, что смог увидеть тебя, прежде чем откину копыта». Он тяжело вздохнул. Энди пребывала в полном замешательстве. Потеря ориентации настигла её в отношениях с отцом: она утратила понимание, как вести себя рядом с ним и что говорить. Приближающаяся кончина снова спутала все карты, оставив глубокий отпечаток грусти и нерешительности.       «Ты выглядишь иначе», — хрипло сказал он. «Тощая». Он попытался откашляться, но это лишь вызвало новый приступ кашля. «Должно быть, всё дело в этой испорченной британской еде». Наконец закончил он. Андреа невольно улыбнулась. «В целом, всё хорошо».       «Лучше бы так и было», — съязвил Гарольд, его дыхание немного успокоилось. Он дрожащим движением указал на телевизор на стене. «Я постоянно вижу тебя, входящим и выходящим из этих дорогих ресторанов. Теперь понятно, почему ты такая тощая, ведь эти дорогие порции такие крошечные».       «Ты следишь за мной ?» — удивлённо спросил Энди. «По телевизору?» Гарольд снова закашлялся. «Чёрт, малыш, я бы всё равно не смог ни заметить, даже если бы старался. Ты повсюду». Он с трудом выдавил из себя лёгкую улыбку. «Александра. Как бабушка?» Энди покраснела и невольно улыбнулась. Александра Сакс, её бабушка, была её самым любимым человеком на свете. Она была единственной, кто по-настоящему находил общий язык с Энди, кто понимал ее чувства и их причину. Инсульт забрал её жизнь на следующий день после одиннадцатого дня рождения Энди. Она была самой сильной женщиной, которую Энди когда-либо знала, и ей хотелось использовать часть этой силы в своей личности. Энди кивнула в знак согласия.       «Кто бы мог подумать?» — сказал её отец с непроницаемым выражением лица. «Она бы гордилась тобой, детка». Андреа не знала, что на это ответить. В голове у неё крутились миллионы вопросов и обвинений, но она понятия не имела, как их поднять и стоит ли вообще. Сомневающаяся часть её души задавалась вопросом, серьёзно ли говорит отец и сможет ли он гордиться ею, несмотря ни на что.       «Как ты держишься?» — спросила она, намеренно уводя тему, лучше не говорить о прошлом, когда впереди так мало времени.       «Дерьмово», — пробормотал он, дергая трубку, прижатую к лицу. «Как будто этого было мало, так ещё и еда здесь воняет», — пробормотал он. Андреа поняла молчаливое согласие, которое только что установилось между ними. О прошлом не будут говорить, по крайней мере сейчас. Андреа услышала робкие шаги матери, вошедшей в комнату. Отец слегка приподнял брови.       «Гарольд?» — шепотом позвала она, делая осторожные шаги ближе. Андреа внимательно наблюдала за реакцией в глазах мужчины, пытаясь уловить признаки прежней напряженности или враждебности. Но пока что признаков неприязни не обнаружила.       «Привет, Хел. Рад наконец-то тебя увидеть». Хелен тихонько присела на край его кровати, глаза у неё были усталые и слезящиеся. «Как ты себя чувствуешь?» Он пожал плечами. «Болит всё. Но, по крайней мере, мне не нужно вставать, чтобы пописать», — он поиграл бровями. Хелен закатила глаза, но улыбнулась.       «Я рада, что ты находишь что-то, чему можно радоваться», — саркастически ответила она.       «Это мелочи». Он кивнул с улыбкой, и Андреа почувствовала себя так, будто только что попала в серию «Сумеречной зоны». Где же напряженность между ними? Хелен покачала головой.       «Тебе что-нибудь нужно, Гарольд?» — нежно спросила она.       «Я бы отдал правую руку за шоколадку, дорогая». Хелен снова улыбнулась и ушла, оставив Андреа в ещё большем замешательстве. Конечно, её отец умирал, но разве они не были обижены и злы из-за разлуки? Совсем нет.       «Не заморачивайся, малыш. Это тебя убьёт», — пробормотал он, словно прочитав её мысли. «Просто смирись с этим сейчас, если не ради меня, то ради твоей матери». Андреа смогла лишь кивнуть. Отец взглянул на колоду карт на маленьком столике у окна.       «А теперь как насчёт игры в покер, чтобы нам не пришлось сидеть здесь и болтать?» Андреа невольно усмехнулась, встала и, стуча каблуками, подошла к столу. Она откинулась назад, тасуя карты, пока Гарольд настраивал поднос, прикреплённый к его кровати.       «Готов?» — спросила она, готовая к сделке.       «Как всегда», — кашлянул он. «Идеальный послужной список, который нужно защищать».

***

Приход Миранды в Кливлендскую больницу Хопкинса был одним из самых незаметных в её жизни. С тех пор, как она стала главным редактором журнала «Подиум» , её появления всегда привлекали внимание прессы – если то, что читали в таблоидах, можно было считать новостями. Но её приезд прошёл практически в полной тайне, или, по крайней мере, так казалось. Андреа нашла в Клэр невероятно эффективную помощницу, и Миранда на мгновение пожалела о своей неприязни к этой блондинки — её таланты оказались бы весьма кстати для журнала «Подиум». Она недоверчиво покачала головой. Неужели она действительно мечтала о такой эффективной помощнице, что согласилась бы рассматривать Клэр? Нет. Миранда сидела на заднем сиденье скромного таун-кара, медленно направлявшегося к месту, где остановилась Андреа.Возможность обсудить всё с брюнеткой пока не представилась, следовательно, появление Миранды обещает стать для Андреа настоящим потрясением, перевернувшим весь её мир. Пока неясно, будет ли это считаться хорошим потрясением или нет. Зазвонил телефон, и в кадре появилось лицо Кэссиди. Она тут же ответила.       «Я знаю, что долг зовёт, но просто оставить записку — это совсем на тебя не похоже», — съязвила она, и в её голосе не было ни капли обвинения.       «Знаю, Боббси. Мне очень жаль, но…» — как она могла даже начать объяснять это своей дочери, особенно такой любопытной? Мне ужасно жаль, дорогая, но отец моей девушки/возлюбленной скоро умрёт, и я здесь, чтобы оказать ей эмоциональную поддержку, в которой она, сама того не подозревая, нуждается… К тому же, она Александра Сакстон. Никак не получалось. «У моей подруги случилась чрезвычайная ситуация», — неуверенно закончила она.       «Друг?» — переспросила Кэссиди, явно не веря в её слова. Она была права, у её матери, по сути, не было друзей. У неё были коллеги, знакомые, сотрудники. Ближе всего к другу у неё был Найджел. «Должно быть, ты серьёзно настроена, раз исчезаешь посреди ночи», — пошутила она.       «Мне очень жаль, дорогая», — Миранда поморщилась.       «Всё хорошо, мам», — небрежно сказала дочь, и Миранда поняла, что она говорила серьёзно. «Делай, что должна. Но держи нас в курсе, хорошо?»       «Спасибо, дорогая. Я так и сделаю». Кэссиди повесила трубку, коротко сказав: «Я люблю тебя», и Миранда снова смогла дышать нормально. Ей нужно было научиться разбираться в логистике и семантике своих отношений с Андреа, если она когда-нибудь надеялась обсудить их с дочерьми. Если они с Андреа когда-нибудь доживут до этого момента, мрачно подумала она, снова и снова прокручивая в голове всплеск эмоций Клэр Мёрдок. Они справятся. Они должны были это сделать. Миранда чуть не усмехнулась, когда машина подъехала к роскошному отелю «Интерконтиненталь». Она улыбнулась. Каждый хочет быть на нашем месте.

***

      «Извини, что разочаровал тебя, малыш. Фулл-хаус».       «Ах, чёрт возьми! Это так несправедливо», — простонала Андреа, театрально протягивая отцу руку. «Для тебя, я имею в виду. Стрит-флеш». Она не смогла сдержать ухмылку, увидев растерянное выражение лица отца. «Похоже, твоей безупречной репутации пришёл конец». Он с подозрением посмотрел на её карты. «Чёрт, Энди. Ты так постаралась над этим бесстрастным лицом», — посетовал он. Улыбка Андреа слегка померкла.       «Да… Мне это было нужно для работы», — прокомментировала она. Отец взял карты и начал их тасовать, хотя и с некоторым трудом.       «Работа, должно быть, очень увлекательная , правда? Я видел ваши передачи по телевизору», — сказал он, снова сдавая карты. Он даже не взглянул на Андреа, предпочитая сосредоточиться на своих картах.       «Ты?» — недоуменно воскликнула она, достав из записной книжки заметку и бросив взгляд на нелепую случайность судьбы. Похоже, её отец принадлежал к числу тех, кто равнодушен к миру высокой моды, особенно если главной причиной этому стала собственная дочь, которую он фактически выгнал из дома.       «Ну конечно, они все очаровательные. Знаешь, дом окружили журналисты,» спокойно сообщил он. Андреа попыталась вставить слово, но мужчина продолжил: «Я уже съехал, новые владельцы были настолько любезны, что не дали им мой новый адрес. Кстати, твоя знакомая, Лилли, звонила вскоре после твоей публикации в журнале Vogue.» Это известие ненадолго остановило Андреа. Значит, Лилли позвонила отцу. Любопытно, кто ещё решил вдруг покопаться в её жизни?       «Так что же она сказала?» «Хотела выяснить, что я знаю о твоей жизни. Очень расстроилась, услышав, что никакой ценной информацией нет.» Андреа ухмыльнулась:       «Вот это поворот» - коротко заметила она. После отъезда Лили из Нью-Йорка они больше не общались. Когда Нейт перебрался в Бостон, Энди пыталась возобновить контакт, но неожиданно выяснилось, что Лили не смогла принять признание Андреа, не из-за её ориентации, а потому, что, по мнению Лили, Андреа слишком долго играла чувствами Нейта. Об этом было невыносимо думать. Несколько минут прошла в тишине, нарушаемой лишь движением карт. Множество вопросов роились в голове Андреа, но голос отказывался подчиняться. Глубоко спрятанный страх поднимался изнутри, заставляя задуматься: а что, если их общение ограничится исключительно игрой в карты? Смогут ли они провести оставшиеся часы отца, перекидывая друг другу колоду, без обсуждения прошлого и настоящего? Или же её душа не позволит замять это молчанием? Она ещё раз посмотрела на отца. Нет, не будет.       «Папа?» — спросила она робким голосом, словно это было очень давно. Когда она была ещё совсем ребёнком. Гарольд ещё сильнее сосредоточился на своих картах. Возможно, он смог лучше понять тон дочери, чем она ожидала.       «Папа?» — повторила Андреа, кладя карты на поднос рубашкой вверх, ее тон стал тверже.       «Да?» — съязвил он, все еще глядя в карты.       «Ты...» — Андреа вдруг потеряла всякую надежду. «Как мы это сделаем?» — почти невольно пробормотала она. Гарольд пожал плечами.       «Что сделаем?»       «Вот это», — Андреа неопределённо указала на пространство между ними. «Ты лежишь здесь, умираешь, а я лечу из Лондона. Я не видела тебя... так давно».       «Ага...» — прокомментировал Гарольд пустым голосом. «Что ж, это был твой выбор, малыш. Похоже, тебе придётся с этим жить, потому что я точно не буду». Он закончил с горьким смехом. Его взгляд всё ещё избегал взгляда дочери. Андреа сердито ощетинилась.       «Мой выбор? Мой выбор?» — процедила она сквозь стиснутые зубы. «Ты выгнал меня из дома, отец. Ты назвал меня мерзостью». Она вздохнула, собираясь с духом, и позволила своему голосу понизиться до опасного тона, который большинство людей знали как Александру Сакстон. «Ты сказал, что у тебя больше нет дочери». Гарольд бросил карты на поднос. «Ну и что ты хотела, чтобы я сделал, малыш? Сказать: „Давай, твори этот грех в моём доме, я не буду против. Продолжай в том же духе, пусть моя драгоценная девочка свободно развратничает“?!» — прошипел он.       «Развратничать?» — презрительно бросила Андреа, её руки так и норовили сжаться в кулаки. «Ты даже не представляешь, в каком замешательстве я была? В себе, в своей сексуальности... а потом я привожу домой женщину, которую любила, а мои родители — люди, которые всегда говорили, что будут любить меня безоговорочно — выгоняют нас обоих, крича ругательства вслед?»       «А что, по-твоему, Я чувствовал?» — Гарольд вскрикнул защищаясь, слабо вскинув руки. «Я люблю тебя, Энди, правда люблю, безоговорочно, но есть вещи, которые верующий человек просто не может вынести». Андреа ничего не могла с собой поделать, просто не хотела. Она рассмеялась и с удовольствием увидела потрясение в глазах отца, услышавшего этот ядовитый, угрожающий смешок, от которого подручные Александры Сакстон заикались.       «Отец», — язвительно сказала она. «Мне кажется, ты совершенно не понимаешь значение слова „безоговорочно“. Советую тебе заглянуть в словарь, прежде чем ты сыграешь в ящик». Гарольд, казалось, был слишком потрясён, чтобы ответить немедленно – он несколько раз открывал и закрывал рот, но не издавал ни звука. Андреа откинулась на спинку неудобного кресла, обнажив карты.       «Рояль-флеш. Я выиграла». Отец разочарованно выдохнул, ещё раз взглянул на свою руку, собрал карты и продолжил тасовать.       «Знаешь, твоя мать тоже тебя выгнала», — сказал он, раздавая.       «Ага», — согласилась Андреа. «И это было очень, очень больно. Знаешь, что она ещё сделала?»       «Что бы это могло быть?»       «Она оставила тебя, чтобы найти меня». Он усмехнулся. «Полагаю, это имеет значение».       «О, конечно. Всё лучше, чем ничего, в конце концов». Гарольд вздохнул, бросив руку на поднос. «Что ты хочешь, чтобы я сказал, Энди?» Андреа откинулась назад, отбросив карты и скрестив руки на груди. Она посмотрела прямо на отца поверх оправы очков, которые всё ещё носила. «Простое извинение было бы прекрасным началом – у тебя же нет времени восстанавливать потерянные отношения, верно?»       «А какая от этого польза?» — прохрипел отец, снова закашлявшись. «Прошло уже слишком много времени. Зачем нам вообще об этом говорить? Разве я не могу просто умереть спокойно рядом с дочерью? Разве я прошу слишком многого?» На несколько мгновений его кашель усилился. Андреа с тоской вздохнула, встала и осторожно поправила подушки.       «Мне было бы очень приятно знать, что мой отец не умер, ненавидя меня», — сказала она, когда кашель наконец утих.       «О, дорогая», — сказал он, нежность в словах показалась ей чуждой и неприятной. «Я бы никогда не смог тебя возненавидеть. По-настоящему».       «Ха!» — воскликнула она в недоумении. «Ты как-то странно это показываешь, папа».       «Знаю, знаю», – сказал он, и впервые Андреа показалось, что она уловила в его голосе нотку раскаяния. «Я не могу всё это исправить. Но», – он протянул руку и взял её за руку. – «Могу ли я просто умереть рядом с дочерью? Разве это слишком?»       «Разве я не могла просто жить с отцом, который любил и поддерживал меня, несмотря ни на что? Разве я прошу слишком многого?» — резко ответила она. «Посмотри правде в глаза, папа. Мы не можем это исправить». Гарольд словно сник от её слов. Его плечи опустились, хватка ослабла, а лицо побелело.       «Думаю, нет», — с грустью признал он. Андреа оглядела больничную палату. Что бы они ни делали, ничто не могло стереть или облегчить боль, которую причинил ей этот мужчина. В то время как одна часть её души отчаянно хотела простить и забыть, голос в глубине сердца сомневался в самой возможности этого. Но если сама эта мысль казалась такой невероятной, зачем она села в самолёт и летела в Кливленд? Решив, что они больше не могут обсуждать эту тему, она сменила тему.       «Я устала от покера», — сказала она, собирая карты и снова их тасуя. «Джин Рамми. Приготовьтесь к ослеплению». Отец грустно улыбнулся, принимая карты, которые она сдала. Он не стал продолжать разговор.       «Это мы еще посмотрим».       «Я думаю, вам пора уходить». Голос из-за двери был настолько неожиданным, что Андреа чуть не повернула голову от удивления. Человека не было видно из-за экрана, но она узнала бы этот голос где угодно и когда угодно. Она чувствовала, как её разум восстаёт, защищая её чувства, мысли, самые глубокие переживания – среди которых, возможно, и желание совершить убийство. Её дядя Эдмунд резко отодвинул ширму, в его глазах читался гнев. Его лицо почти не изменилось за эти годы – он был всё тем же краснолицым, напряжённым человеком, который, как она помнила, ругал её за плохое поведение в церкви или за то, что она вела себя «как мальчишка». Андреа встретила его ярость, своим фирменным взглядом. На лице Эдмунда отразилось лёгкое удивление, прежде чем гнев взял верх.       «Эдди, успокойся. Она нужна мне здесь».       «Это только для семьи», — прорычал Эдмунд, не отводя глаз от ледяного взгляда Андреа.       «Я его дочь», — сказала она, вставая. На каблуках она была примерно на пять сантиметров выше мужчины; она чувствовала себя амазонкой, идущей в бой.       «Теперь уже нет. Не тогда, когда ты бросила семью, чтобы жить во грехе и роскоши». Руки Андреа сжались в кулаки и прижались к бокам.       «Я ушла, потому что меня выгнали», — процедила она сквозь зубы. Логика никогда не была сильной стороной её дяди. «А теперь я здесь».       «Мы не хотим, чтобы ты здесь была», — возразил он.       «Эдди...», — вмешался Гарольд. Эдмунд покачал головой.       «Тебе плохо. Последнее, что нам нужно, — так эта Иезавель, отравляющая воздух вокруг тебя». Он указал на дверь, не отрывая взгляда. «Уходи сейчас же. Я уже вывел твою мать наружу».       «Ты что?!» — прошипела Андреа, растерянная наглостью дяди. «Ты не имел права! Она его доверенное лицо и его жена, у неё больше полномочий во всём этом, чем у тебя!»       «Она перестала быть его женой, когда решила повеселиться с педиками и трансами в Нью-Йорке. Она недостаточно уравновешена, чтобы принимать такие решения». Андреа хотела вмешаться, но почувствовала, как отец слабо схватил ее за руку.       «Энди, дорогая, сходи к своей маме. Думаю, нам с Эдди нужно поговорить». Она бросила на дядю ядовитый взгляд, но смягчилась. В порыве ярости она схватила сумочку и сердито хлопнула дверью. Андреа нашла мать сидящей в вестибюле с красными и опухшими от слёз глазами. Она так крепко сжимала в руках батончик «Твикс» – любимое лакомство отца, что Энди подумала, будто он уже давно растаял.       «Мама!» — сказала она, опускаясь на колени перед матерью и держа её руки в своих. Хелен не выпускала шоколад из рук.       «О, Энди, мне так жаль», – воскликнула она. «Мне следовало просто вернуться», – Энди вытерла навернувшиеся слёзы. «Но Эд меня так сильно пугает. Я не знаю, как себя с ним вести». Она шмыгнула носом. «Не думаю, что смогу это сделать». Андреа гладила мать по плечам, пытаясь её успокоить. Это было непросто, ведь она сама была в ярости от отношения дяди и молчаливого принятия отца. Она понятия не имела, что делать.       «Пойдем, мам, вернёмся в отель ненадолго. Там можно будет поесть и немного отдохнуть». Хелен встала, но покачала головой.       «Ты поезжай в отель, дорогая. У меня обед со старым другом отсюда; может, это как раз то, что нужно, чтобы прочистить голову». Андреа ободряюще улыбнулась матери. «Хорошо. Позвони, если что-нибудь понадобится, ладно? Я буду в отеле. Как только выясню, когда дяди Эда не будет в больнице, я, возможно, вернусь. Мне ещё нужно о многом поговорить с папой». Они расстались у главного входа. Хелен категорически отказалась ехать на арендованной Андреа машине, предпочтя вместо этого доехать до места назначения на автобусе. Андреа немного настояла, но поняла. С тех пор, как они снова встретились в Лондоне, Хелен сознательно отказывалась от помощи или влияния Андреа практически во всем – она хотела дать понять, что ищет дочь не ради денег или связей. Обратная дорога в «Интерконтиненталь» была для Энди гнетущей. В уединении автомобиля она смогла откинуться на сиденье и выплеснуть все эмоции, копившиеся в душе большую часть утра. Она тихо, беззвучно, плакала. Она просто позволила слезам тихо катиться по щекам, а когда машина остановилась у входа, энергично вытерла их. Войдя в свой номер, она сразу заметила что-то неладное. Вещевой набор Botega-Veneta стоял прямо у прихожей, а изумрудно-зелёный тренч Balenciaga небрежно лежал на белоснежном диване. Держа телефон в руке и готовясь набрать номер экстренной помощи, Андреа свернула за угол, ожидая, что кто-то выскочит из кухни или с балкона. Ее удивление лишь усилилось, когда Миранда Пристли вышла из спальни.       «А, вот ты где. Должна сказать, дорогая, до тебя ужасно трудно дозвониться».