Йокогама — арена смерти

Не путай меня с моей маской. Ты видишь свет, играющий на воде, и забываешь о глубокой холодной темноте под ним. (с) Патрик Ротфусс "Имя ветра"

      Чёрные ленты взвились вокруг молодого человека, вышедшего на песчаный круг, и яростно рванули к одной из каменных колонн, разнеся её на куски. На бледном лице одарённого при этом не дрогнул ни один мускул.       Стекло холодило подушечки пальцев Чуи, как душу — брошенный за миг до этого взгляд эспера с арены. Он был таким колючим и полным презрения, что парень отшатнулся назад, столкнувшись спиной с грудью Дазая. Пальцы надзирателя на мгновение сжали его плечи, придерживая, но он тут же одёрнул руки, словно обжёгся.       И всё же прикосновение обожгло и Чую, который обратил на это внимание, даже будучи сосредоточенным на бледнолицем парне внизу. Накахара никогда не тянулся к чужому теплу, не считая Исо, но она была лишь его заступницей, старшей сестрой по несчастью. С Дазаем было иначе. Чуя прижимался к нему не столько в поиске защиты, сколько желая испытывать раз за разом приятное тепло, разливающееся по всему телу. Даже когда надзиратель убрал ладони, эспер не спешил отходить от него, чувствуя спиной твёрдую грудь под белой рубашкой.       — Наблюдай за ним, — прошелестел голос Дазая у самого уха, вызывая приятную волну мурашек по спине. И Чуя покорно смотрел вниз, пытаясь понять, что хочет от него Осаму.       После небольшого откровения надзирателя Накахара даже почувствовал себя виноватым, что вспылил по поводу арены. Дазай ведь не раз уже показал, что не желает ему зла, а Чуя на него взъелся. Но как ещё ему реагировать, ведь Осаму сказал, что объятия под запретом, а грудь разрывает непонятное парню чувство, которое он не может выразить иначе? Ему хочется прижаться к старшему надзирателю, уткнуться лицом ему в грудь и просто слушать, как бьётся его сердце. Так успокаивающе и приятно.       Рядом с Дазаем страх исчезал. И людей, и самого себя.       Парень снизу вскинул голову, вновь одарив Чую презрительным взглядом, ухмыльнулся уголком тонких губ. Они беззвучно шевельнулись, и чёрные ленты-тени плаща эспера взвились, устремляясь стрелой в стекло, отделяющее его от наблюдавшей сверху пары.       Осаму знал, что Рюноске не сможет пробить закалённое стекло, знал, что они в безопасности, но рефлексы сработали быстрее. Не успел Расёмон заскрежетать по стеклу, как надзиратель резко повернулся к нему спиной, сгребая Чую в охапку и прикрывая собой от неожиданной угрозы. Собственное сердце забилось так же быстро, как и прижатого к груди парня, тонкие пальчики вцепились в рубашку, отчаянно сжимая её. С тренировочной арены раздался гневный окрик, который потонул в звоне в голове.       Чуя не успел понять, что произошло: ещё секунду назад он смотрел на ухмыляющегося эспера внизу, и вот он уже крепко прижат к Дазаю. От резкого поворота парня немного дезориентировало, поэтому он вцепился в надзирателя, пытаясь восстановить равновесие, но оно не потребовалось — Осаму стиснул его так крепко, что невозможно пошевелиться, прикрывая одной рукой голову, а другой прижимая к себе за спину. И судя по тому, как билось сердце надзирателя под ладонями Чуи, тот испугался едва ли не сильнее его самого.       "Что это было?" - не успел спросить Накахара, как рация на поясе Дазая зашипела, и оттуда раздался раздражённый женский голос:       — Акутагаве сделана инъекция тирхина.       Чуя удивлённо вскинул голову и столкнулся взглядом с карими глазами надзирателя. На долю секунды он уловил в них страх, а потом радужка потемнела, словно небо заволокло грозовыми тучами. Бледные губы дрогнули, искривившись злобным оскалом, брови сошлись к переносице.       — Дазай, — тихо позвал его Чуя и, освободив одну руку, прикоснулся ладонью к холодной щеке, — ты в порядке?       Пальцы надзирателя зарылись в рыжие кудряшки на затылке и, дрогнув, Осаму кивнул. Ему понадобилось ещё несколько мгновений, чтобы придти в себя от неожиданного происшествия, осознать, что он сделал. Бесполезно отрицать, — он тонул в этих больших синих глазах, глядящих на него взволнованно и так преданно. Нужно отпустить нового эспера, но Осаму лишь отрывает руку от его головы, снимая с пояса рацию, и продолжает придерживать свободной рукой за спину.       — Оставайтесь на месте, — его ледяной тон сильно контрастирует с мягкостью прикосновений к Чуе. — Я сейчас спущусь.       Щелчок. Шипение.       — Принято.       Хорошо, что Накахара не может увидеть, что творится в голове у Дазая. Хорошо, что этого никто не может увидеть. А в реальности вместо того, чтобы подхватить хрупкого парнишку на руки, Осаму отстраняется и велит следовать за ним. Чуя идёт молча, ни о чём не спрашивая, и оно к лучшему, ведь у надзирателя пальцы сводит судорогой, а руки всё ещё подрагивают. Одна только мысль, что он может потерять рыжеволосое солнце, заставила его забыть всё на свете, наплевать на любые правила безопасности.       Рюноске сидит коленями на песке, голова опущена. Дазай жестом останавливает новичка в нескольких шагах от него, сам подходит и хватает Акутагаву за волосы, рывком заставляя посмотреть на себя. В его серых глазах легкая пустота, как всегда после впрыскивания в кровь тирхина, блокирующего дар эспера, но никакого раскаяния. Парень прекрасно сознавал, что делал, и расплату, которая последует за его поступком.       — Пять ударов, — с презрением бросил старший надзиратель.       Хигучи глянула на Акутагаву с сожалением, но молча подошла к стене, где висели в ряд кнуты, и сняла один из них средней толщины и гибкости. Девушка протянула орудие наказания своему начальнику, однако Осаму отошёл в сторону, встав прямо напротив сидящего Рюноске.       — Снять плащ.       Не хватало ещё испортить дорогую вещь. Эспер с готовностью стянул одежду с плеч, оставшись в светлой рубашке. Кнут в руках Ичиё свистнул по воздуху и с отвратительным звуком опустился на спину покорного раба Арены. Чуя дёрнулся вместе с Акутагавой, но тут же поймал предостерегающий взгляд Дазая, отчётливо велевший стоять на месте и не вмешиваться.       Ему вообще было страшно смотреть на старшего надзирателя. Накахара словно видел всю боль Осаму, скрывающуюся за прямой спиной, заложенными за неё руками, безэмоциональным лицом и жёстким тоном. Где-то там, в уголках глаз, в чуть поджатых губах, сцепленных за спиной пальцах, Чуя подмечал её, и Осаму ему было гораздо более жаль, чем продолжающего хмыкать после каждого удара кнута эспера.       Пятый удар пришёлся по хрупким плечам брюнета, женщина унесла кнут, и Дазай повелел провинившемуся подняться.       — Ты снова разочаровал меня, — надзиратель смотрел на одарённого с презрением. — Я говорил тебе научиться работать мозгами, но ты не слушаешь. Почему я должен и дальше биться в закрытую дверь?       В серых глазах блеснула обида.       — Да ладно! Ты же нашёл себе новую дверку...       Договорить ему не дали. Удар кулака в живот заставил парня с шумом выдохнуть весь воздух из лёгких и согнуться пополам, роняя плащ. На лице Дазая не дрогнул ни один мускул.       — Ты забываешься.       — Прошу меня простить, — прохрипел парень, с усилием выпрямляясь и подбирая с песка плащ. — Не повторится.       — Надеюсь. Свободен.       Хигучи открыла двери и увела подопечного с полигона, оставив тихого новичка с задумчивым старшим надзирателем. Дазай ещё с пару минут сверлил глазами то место, где сидел Рюноске, а потом вскинул голову, нацепив на лицо фальшивую улыбку, резанувшую в груди у Чуи, и наигранно весело произнёс:       — Теперь я хочу увидеть, что ты умеешь.       Накахаре не нравился этот фальшивый Дазай, но он уже понял, что в Йокогаме всем и каждому приходится играть по правилам.       — Что именно?       — Ты управляешь гравитацией, — пожал плечами надзиратель. — Покажи что-нибудь.       Чуя переступил с ноги на ноги, покусывая губу. Просто забыть, что ты больше не в лаборатории. Вспомнить стеклянную комнату, которую он разносил раз за разом. Вспомнить ненависть и чувство обречённости.       — Держись от меня подальше, — шёпотом попросил Чуя, медленно направляясь к центру арены. — Не хочу тебя ранить, — ещё тише. Так, чтобы надзиратель не услышал.       Дазай удивлённо приподнял бровь и отошёл к дверям. Если Чуе так спокойнее, он согласен посторониться.       Одарённый прочертил носком кроссовка по песку перед собой, глубоко вдохнул, и Осаму, задержав дыхание, наблюдал, как воздух вокруг парня засветился алым, выделяя его хрупкую фигуру. Невесть откуда взявшийся ветер растрепал рыжие волосы, подхватил и взвил вокруг эспера песок, закрутив спиралью. И тут рыжий резко сорвался с места, прыгнув на гору камней, оставшихся от колонны, разбитой до этого Акутагавой. Легко приземлился на неё, заставив камни засветиться и взлететь в воздух. Легкое движение ладонью словно в медленном танце закружило их, поворот — и они разлетелись во все стороны, врезаясь в с стены полигона. Камень, на котором стоял Чуя, взмыл в воздух вместе с парнем, вырывая из груди Дазая восторженный выдох.       Накахара взмахнул рукой, заставляя раскрошенные от ударов камни вернуться к нему, и вновь отправляя их в танец вокруг себя. Щелчком пальцев он отправил в полёт два осколка, превратив их в каменные пули, просвистевшие мимо головы Дазая и вошедшие в обивку стены, словно нож в масло. Губы надзирателя дрогнули и сложились в лёгкую улыбку. Эспер крутанулся вокруг себя и, согнув ноги в коленях, врезался в песок, раскрошив булыжник под собой и оставляя в полу под песком трещины. Ветер утих, сияние погасло.       — Нравится? — тяжело выдохнул Накахара, вскидывая лицо и готовясь дать отпор.       — Очень.       Рыжий растерялся. Впервые после демонстрации его дара на Чую смотрели не как на чудовище. Наоборот, глаза Осаму сияли восхищением, хотя лицо оставалось лживо-безразличным.       — Это великолепно.       — Ты правда так думаешь? — Чуя шагнул к надзирателю, но не настолько близко, чтобы можно было дотронуться. В груди распирало непонятное чувство. — И ты не боишься? Не презираешь меня?       Почему ему так важно мнение Дазая? Почему до слёз страшно, что он может отвернуться от Накахары? Чуя из последних сил старался держать себя в руках, не выдать панику.       — Не считаешь меня монстром? — ещё шаг. — Эти фокусы — не всё, что я могу. И ты не боишься? — шаг. — Почему не остановил меня? Почему не активировал это, — эспер подцепил пальцами ошейник, — и не вколол яд, когда я запустил в тебя камни?       Глаза Дазая зачарованно блестели, словно каждое слово Чуи приводило его всё в больший восторг.       — Ты бы не попал в меня, — прошептал он, завороженный приближающимся ангелом. — Не стал бы.       — Ты думаешь, что так хорошо меня знаешь?       — Хочу узнать...       Осаму всегда восхищался силой, а могущество, запертое в Чуе, пленило ещё сильнее. Рука потянулась вперёд, и ладонь коснулась худой прохладной щеки.       — Ты не больший монстр, чем я.       Люди и эсперы держались от Дазая в стороне, и лишь Накахара старался прижаться к нему при любой возможности. В который раз надзиратель думает, что они с Чуей похожи — два чудовища, скрывающие свои истинные обличья под масками.       — Давай потренируемся?       — Что я должен делать?       Этот преданный взгляд голубых глаз сводит с ума, и, пытаясь отвлечься, Осаму делает шаг в сторону, обходя одарённого. Пройдя два шага, оборачивается, загадочно улыбаясь.       — Все Арены, включая "Йокогаму", построены и работают по принципу цирков архаичного Рима. Цирк — это шоу, иллюзия для тех, кто смотрит. Здесь ты не чудовище, а актёр, играющий на публику. В большинстве случаев все одарённые только делают вид, что дерутся, а на деле — ублажают эго зрителей. Представь, — Осаму на мгновение задумался, постучав пальцем по подбородку, а потом резко вскинул руку, — что ты танцуешь! Точно!       — Танцую? — Чуя в непонимании склонил голову к плечу.       — Да, — надзиратель наклонился и мягко шаркнул ногой по песку. — Это набор движений, вызывающих определённые чувства, эмоции. Твой дар идеально создан для танца.       Дазай развёл руки в стороны, словно обнимая огромный шар, и быстро, но легко переставил ноги, слегка поворачиваясь боком к одарённому. Он не останавливался ни на миг, мягко скользя ногами и слегка водя по воздуху руками. При его росте и худощавой комплекции это выглядело действительно изящно и соблазнительно.       — Иди ко мне, — Осаму махнул рукой, продолжая танцевать и приглашая Чую присоединиться.       — Не думаю, что у меня получится.       Эспер нерешительно шагнул к надзирателю, но чувствовал себя просто камнем рядом с волной. Камнем, который иррационально полностью доверяет этой волне, который позволит ей обточить себя от всех острых углов.       "Ты — мой океан, Осаму Дазай?"       Чуя не строил иллюзий относительно своих знаний о мире и отдельных его аспектах. Воспоминаний о детстве практически не было, а всё остальное он почерпнул от Исо, из её рассказов и историй, из того, что она считала необходимым объяснить товарищу по несчастью. Всю жизнь одарённый знал лишь одно — он существует, чтобы убивать. Все его навыки и способности должны нести смерть окружающим. Ему говорили "Прыгай!", и Чуя прыгал, говорили "Пробей рукой стену!", и он ломал её, не моргнув глазом, говорили "Чудовище", и он верил. Не мог не верить. Чуя видел, что может его сила, знал уготованное для него место и роль.       "Я — человек", — шептал он, в ужасе глядя на свои дрожащие руки. Но с каждым днём верить в это было всё труднее.       Дазай не смотрел на него как на монстра. Дазай гладил его по спине, и запертый внутри Чуи демон, готовый в любой момент сорваться с цепи, довольно урчал, подставляясь под ласку. Демон, которого боится сам Чуя, смиренно закрывал глаза и засыпал, позволяя неудачнику существовать и дальше. Пока что, по крайней мере.       Одарённый практически вплотную приблизился к надзирателю, но тот мягко ушёл в сторону, шаркнув по песку ногами и поднимая маленькие жёлтые облачка, которые тут же оседали. Чуя встал на его место, Осаму плавно скользнул ещё дальше. Это было похоже на игру, и эспер, ухмыльнувшись, последовал за ним, пытаясь повторять шаги. Шаг, шаг, поворот, шаг, неполный поворот, шаг, — все мысли рыжеволосого парня сосредоточились вокруг этого незамысловатого танца. Он старался не упустить ни одного движения ног надзирателя, пытаясь копировать их. Сначала просто шаги, затем манеру движений. Увлечённый этим, Чуя не замечал улыбки на губах наставника.       Пусть у него получалось и не так легко и изящно, как у Осаму, но спустя некоторое время Чуя двигался уже гораздо увереннее, и чувство неясного счастья вытеснило смущение и все дурные мысли. Длинные пальцы коснулись его ладони, крепко хватаясь, и Чую повернули по кругу, взрывая под ним песок. Эспер звонко рассмеялся, запутавшись в своих же ногах и теряя равновесие. Он не боялся упасть, но ему не позволили. Свободная рука надзирателя легла на тонкую талию, прижимая парня к чужой груди.       Очень странное чувство, будто что-то покалывает в кончиках тонких пальцев, а ноги отказываются держать худое тело, что застыло в крепкой хватке. Перед глазами расплывается белая рубашка, в которую утыкается нос, ловящий приятный, уже знакомый запах. Накахара бы вечность так стоял, только ноги подводят, подгибаясь, поэтому он больше висит на Дазае, чем стоит сам. Парень вскидывает голову и видит полностью растерянное лицо надзирателя, что смотрит на него, не моргая. В карей радужке глаз дрожит непонимание и смятение, и Чуя не может отвести взгляд.       Парень смотрит так преданно и восхищенно, что у Осаму во рту скапливается слюна. Эти чёртовы синие омуты на бледном лице пьянят сильнее любого алкоголя, что он пробовал за свои двадцать два года. Когда Дазай забыл, как надо дышать? Он чувствует, как медленно поднимается и опускается кадык, когда надзиратель сглатывает слюну, и едва сдерживает желание склониться, чтобы поцеловать приоткрытые губы. Он не имеет права так поступать, чтобы не давать рыжему лживых надежд, чтобы не угробить одной своей прихотью всё, что сделал для самого Дазая Мори. Сердце в груди бьётся так быстро, что, наверное, даже Чуя это чувствует.       И когда весь его мир успел сжаться до одного невысокого странного одарённого? Осаму уверен, что, решись он сейчас на безумный шаг, Чуя его не оттолкнёт, наоборот, прижмётся ещё сильнее. Вцепится в него, как в спасательный трос, пока не начнёт задыхаться от поцелуя. Его бледные губы станут розовыми и влажными, манящими пуще прежнего.       Когда сил сопротивляться не остаётся, Дазай мягко отстраняется и убирает руки от одарённого, что продолжает нежно улыбаться. Надзиратель чувствует себя демоном, что совращает ангела. Но это лишь его томление, и он не должен впутывать в это безумие невинного парня; пусть в его груди горит пожар, Осаму не позволит чёрному пламени спалить вместе с ним и Чую.       — Ты большой молодец, — хвалит Дазай, отходя спиной назад и растирая друг о друга вмиг похолодевшие ладони. — У тебя здорово получилось. Теперь давай вернёмся к главному — использование твоей способности.       А Чуя уже и забыл, для чего Осаму затеял этот танец. В пору бы злиться, но, если так, то лишь на самого себя, ведь Дазай добился того, чего хотел — Чуя расслабился и полностью доверился ему. "Ну или почти полностью", — подумал эспер, мысленно косясь на дремлющего демона. Однажды он расскажет Осаму и об этом. Возможно.       — Я буду кидать в тебя камушки, — надзиратель подобрал несколько разбросанных по песку осколков от колонны и подкинул на ладони, — а ты лови их гравитационным полем и отправляй обратно в меня.       — А если я тебя раню? — Чуя в своих силах был уверен, как и в том, что не попадёт, если не захочет этого, но слова вырвались непроизвольно.       — А ты не рань, — хитро улыбнулся Дазай, замахиваясь.

***

      — Почему здесь только четыре фамилии, Дазай? — Мори швырнул папку с документами на противоположный конец стола, где сидел Осаму. — Я ясно дал понять, что новичок участвует в бою.       Парень скрипнул зубами и сжал кулаки под столом.       — Дядя...       — Ты слишком часто пользуешься этим "дядя", — владелец "Йокогамы" хлопнул ладонью по столешнице. — Хватит вести себя как избалованный ребёнок! Я могу понять капризы Элизы, но тебе не десять лет, и ты прекрасно знаешь, в каком дерьме мы с тобой вертимся! И кто, как не ты, прекрасно понимает, что я делаю всё возможное, чтобы эсперам в "Йокогаме" жилось так хорошо, как это возможно!       Выплюнув свою тираду, Огай выдохнул и откинулся на высокую спинку кресла, обитого винного цвета бархатом. Мужчина поднял руку и потёр пальцами глаза.       — Осаму, ты и Элиза — всё, что осталось у меня от семьи. Я не могу рисковать вами. Я не могу рисковать жизнями и судьбой сотни одарённых ради одного. Не знаю, что ты в нём нашёл, что готов нарушить все меры предосторожности, но лучше забудь об этом. Если не ради себя, то всех тех, кого опекаешь. Мы с тобой знаем, что этот мир несправедлив...       — И ты лишний раз хочешь показать мне это? Ты же знаешь, что дебютанты Шибусавы отличаются от других. Он специально взращивает их годами! Это чёртовы машины убийства!       — Ты настолько не веришь в Накахару?       Осаму хотел вставить ещё аргументы, но они заочно разбились о брошенную Огаем фразу. Парень опустил голову, обдумывая сказанное. Дядя уже не единожды дал понять, что бы Дазай не говорил, Чуя будет на арене в бою. Мори был прав, племянник понимал и признавал правильность его поступков, отчего хотелось лишь больше выть. Бессилен против мира. Бессилен уберечь невинность в синих глазах.       — Впиши его имя в список.       Голос Мори звучал ровно, заполняя собой всё пространство кабинета, вливаясь в уши и застревая в горле комом. Голос человека, когда-то певшего ему колыбельные после смерти родителей. Голос милующий и оглашающий смертный приговор. Голос человека, сгорающего изнутри, как и Осаму, когда, не дрогнув, отдаёт на заклание одного из подопечных, потому что знает — это необходимо ради блага больших.       Мори мог бы и сам дописать имя одарённого, но это был урок. Высокая должность несёт в себе и грязную работу, которую должен делать тот, кто за неё ответственен, а не сваливать на других. Назначать эсперов на бой — обязанность Осаму.       Ручка твёрдо коснулась бумаги, ничем не выдавая смятения пишущего.       — Дядя, — Осаму промедлил, — я впишу имя, но при одном условии.       Брови Огая поднялись в удивлении и немом вопросе.       — Исполняющим обязанности старшего надзирателя будет Акутагава Гин, а я буду в круге арены во время боя Накахары. Я не оставлю его одного на растерзание дебютанту Шибусавы.       Мори скрыл улыбку за переплетёнными перед губами пальцами. Что же, на эту сделку он готов пойти.       — Только не наделай глупостей.       — Я постараюсь.       — Дазай, я серьёзно.       Осаму тяжело выдохнул и быстро вывел на нижней строчке листа четыре иероглифа.*       — Что-то ещё, дядя?       Разговор с Огаем вымотал напряжённого парня не на шутку, и сейчас ему хотелось только одного — забраться в кровать и уснуть. К счастью, Мори заметил состояние племянника и отпустил его, забрав у последнего все бланки и отчёты, однако сон не шёл. Осаму добрых два часа ворочался в своей постели, мучаясь от желания спать и невозможности осуществить его. Несмотря на тишину звукоизоляции его йокогамской квартиры, глубокую ночь и усталость, организм просто отказывал парню в спасительном сне. Такими темпами завтра он не будет ни на что способен.       Пара таблеток не помогла, Осаму продолжал пялиться в темноту комнаты и обнимать руками подушку. Его жизнь — страх и темнота, в которую неожиданно ворвалось солнце, и теперь очень сложно перестать думать о нём.       Дазай поднялся и направился в душ в надежде остудить голову и разогнать из неё ненужные мысли. Не помогло.       — Ты - законченная лживая мразь, Осаму, — прошипел парень своему отражению, стерев ладонью с поверхности зеркала пар и капельки влаги.       На надзирателя смотрел смертельно уставший человек, выглядевший гораздо старше своих двадцати двух лет. Под глазами залегли тёмные круги, губы искусаны, а в глазах — безумие. Капли воды срываются с тёмных волос на мокрый пол, пока Дазай всматривается в зеркало, словно надеется разглядеть там что-то ещё, склонившись к нему и опираясь рукой о стену.       — Какой же я жалкий, — криво усмехнулся Осаму, наблюдая за своим исказившимся в отражении лицом. — Я бегу от всего, что не могу разрешить. Не могу изменить судьбу одарённых, поэтому прикрываюсь тем, что в "Йокогаме" им лучше, чем на любой другой Арене. Не могу предать дядю и попытаться спасти от этого безумия одного-единственного парня. Чёрт! Да я даже себе не могу признаться, что втрескался в него, как глупый мальчишка, потому что боюсь лишь навредить ему.       И всё же, та нежность, что охватывала всё его естество, когда Осаму прижимал к себе Чую, не выходила из головы. Эспера хотелось спрятать, защитить, прикасаться к нему и заявить, что Накахара может принадлежать только ему. Дазай никогда раньше не был собственником, но сейчас отчётливо понимал, что испытывает именно эти чувства.       Пальцы скользнули по кафелю, сжав ладонь в кулак. Зубы скрипнули.       — Я не могу, — обречённо признавал Осаму, с ненавистью глядя на себя. — Не могу. Я понимаю, но не могу, — парень уткнулся лбом в тёплую поверхность зеркала. — Не могу не смотреть на него. Не могу не прикасаться. Не могу не желать. Я не могу!       Отшатнувшись от зеркала, он ударил по нему ладонью и всхлипнул, только тут понимая, что по щекам текут слёзы. Осаму смотрел на них в непонимании. Он не плакал, узнав о смерти родителей, когда Мори забрал его к себе в дом. Ладно, тогда ему было семь лет. Он не плакал, когда почти три года назад погибла его любимая тётя Айка. Так почему сейчас на глазах слёзы?       Словно очнувшись, Осаму быстро открыл кран и плеснул на лицо воды. Так стало гораздо лучше, — солёные дорожки на щеках потерялись среди пресных.       — Почему этот ублюдочный мир такой? Я что, так много прошу?! Я просто хочу сейчас лежать рядом с парнем, к которому даже не имею права притрагиваться!       Слёзы продолжали течь, но вместо рыданий из груди вырвался болезненный смех. Он сдавливал грудь, душил в горле и сотрясал плечи. Зажав ладонью рот, Осаму сполз на пол, привалившись спиной к стене. Это лишь его безумие, его боль.       — Чуя, — прохрипел Осаму, отрывая ладонь от лица и тихо воя сквозь стиснутые зубы.       — Как же я себя ненавижу! Как я ненавижу этот сраный мир! Прости меня, Чуя. Прости...       И, уткнувшись лицом в колени, старший надзиратель знаменитой на весь мир арены "Йокогама" рыдал в своей маленькой ванной комнате.