Собирая осколки

Скоро Рождество… Хотелось напиться. Безумно хотелось. Напиться, снять какую-нибудь девчонку и не возвращаться сегодня в Нору, где памятником самому себе сидит у окна Гарри, редко обращающий внимание даже на потребности собственного тела. Кажется, я устал. Устал уговаривать его поесть, пытаться отвлечь от самокопания, не приводящего ни к чему хорошему, пытаться добиться внимания или хоть какой-то реакции, отличной от равнодушия и апатии. Друг впал в депрессию. Слава силам, хоть частые попытки покончить жизнь самоубийством прекратились, и голодовку он больше не объявлял, но в норму он так и не пришёл, уйдя в себя. Смотреть на него было больно и страшно, а я совсем не любил бояться. А ещё, словно проклятие над нашим домом, рядом с Норой постоянно ошивался вечно пьяный в дупель Сириус, требующий разговора с крестником, щедро пересыпая требования угрозами и мольбами. Меня к нему не пускали, зная о моих кровожадных намерениях по отношению к этому уроду. Чаще всего с ним разговаривала мама, пыталась достучаться, но разве с пьянью о чём-то можно договориться? — Рон, где ты был? — встретила меня у камина мама, какая-то взъерошенная и тревожная. Я мгновенно напрягся, предчувствуя большие неприятности. — Гулял. Что случилось? — Гарри попросил пустить к нему Сириуса. — Что?! — взвыл я, подрываясь бежать в комнату, которую делил с другом, но она меня остановила. — Рон! Там Перси, и Гарри ничего не угрожает. — Ма! — Он сам попросил, сын, попросил впервые за многие месяцы. Ты не будешь вламываться и требовать у Сириуса убираться. Гарри имеет право на извинения и… — Ты ещё скажи оправдания! Нет оправданий его поступку! Нет и быть не может! Я пойду, ма. Мне так будет спокойнее. Она отпустила меня, и я легко вбежал по лестнице и остановился перед приоткрытой дверью, вслушиваясь. Сириус, судя по всему, снова был пьян и сбивчиво, слезливо говорил что-то, по его мнению оправдывающее собственное поведение. Что-то о Джеймсе, о Луни, о смерти, прибравшей их обоих, о Гарри, который так похож на отца. А ведь он, Сириус, его так любил… Меня затошнило от откровений этой пьяни. Он вообще хоть немного соображает, о чём говорит? Ведь друг всегда почти боготворил своих родителей, обоих родителей, и вряд ли хотел бы узнать, что даже в браке с Лили Джеймс Поттер продолжал быть любовником Сириуса Блэка. Это совершенно ненужное Гарри знание. — …Прости, Гарри, пожалуйста, прости. Я был пьян… — А сейчас ты трезв, — не удержался от язвительности я, входя в комнату. Перси оторвался от книги по маггловскому праву (и зачем ему надо читать такую скукотень?) и, усмехнувшись, указал взглядом на слегка оголившееся запястье, на котором, по примеру авроров была закреплена палочка. Ситуация под контролем, ибо в чём я никогда не сомневался, так это в реакциях среднего брата. Сириус обернулся и как-то совсем по-собачьи оскалил на меня жёлтые крепкие зубы, глядя с ненавистью, а Гарри, встретившись со мной взглядом, улыбнулся бледным подобием своей прошлой улыбки. — Не твоё право меня судить, Уизли, — рыкнул Сириус. — Я пришёл к своему крестнику, а не к вам. Указывает на дверь? Но прежде, чем я успел взбелениться и наделать глупостей, подал голос Перси. — Да, Сириус, ты пришёл к Гарри, но находишься ты на нашей территории, и мы несём ответственность за безопасность каждого человека, находящегося под этой крышей, а значит, под защитой семьи Уизли. Исходя из этого и того, что ты сейчас не совсем трезв, а, следовательно, не в полной мере отвечаешь за своё поведение и поступки, а так же беря в расчёт твой уголовно наказуемый поступок по отношению к крестнику, который не может быть прощён и забыт, ибо повлёк за собой колоссальную моральную и физическую травмы, мы не можем оставить вас наедине. Да и сам Гарри, как я думаю, не хотел бы оставаться наедине с человеком, совершившим над ним надругательство. Несмотря на полыхающие от стыда щёки и уши, друг был явно полностью согласен с моим братом, изъяснившимся в своей излюбленной манере. Блэк повернулся к Гарри, увидел в его глазах что-то похожее на приговор и кинулся на колени, хватая за руки. — Прости! Гарри, я не хотел! Я… — Ты, — согласился тихим безжалостным голосом Гарри. — Сколько раз я просил тебя бросить пить, а Сириус? Но даже сейчас ты пьян. Я не могу вернуться к тебе… — Прости. Прости, пожалуйста. Я исправлюсь. Я брошу пить, и всё будет хорошо. Гарри, я обещаю тебе… — Нет, Сириус. Отойди от меня. Безжалостный, холодный, чужой. Я ощутил одновременно и совершенно ненужную ему жалость, и страх. Не хотел бы я стать причиной такого его отчуждения. Это даже не ненависть — абсолютное равнодушие к тому что будет с человеком, причинившим ему боль. — Гарри! Не надо, Гарри! Прости! — Не могу. Не могу тебя простить, Сириус. Не могу. Уходи, пожалуйста. А потом, после ухода крёстного, друг молча подошёл ко мне, обнял за талию, спрятал лицо и зарыдал впервые за эти долгие месяцы. Горько и безутешно, словно прощаясь с последними иллюзиями. Я поглаживал его по спине, скрипел зубами, но молчал и терпел, позволяя ему выплакать горе у себя на плече и чувствуя удивительную, просто разрушающую меня беспомощность и невозможность ничего исправить.