Драбблы с Чимином

— Чимин,— говоришь едва ли слышно, однако парень все равно прикладывает указательный палец к губам, бессловесно прося быть тише, приходится переходить на шепот,— Чимин, долго ещё? Я говорила, что рисовать граффити на здании мэрии - не самая лучшая идея, и до сих пор так считаю. Если нас найдут... — Т/и, молчи,— брюнет закатывает глаза, на секунду отвлекаясь от кирпичной стены, которую практически не видно в полумраке при свете от двух фонариков на смартфонах,— иначе брошу баллончик возле тебя, убегу к чертовой матери и выпутывайся как захочешь. Трусливо мотаешь головой, боясь даже представить, что сделают родители, узнав, где шляется по ночам их дочь, и на сколько времени запретят выходить на улицу. Смотришь по сторонам, вытягиваясь на носочках, пытаешься всмотреться в темноту, прислушаться к шорохам, но, кажется, все чисто и можно заниматься вандализмом, который Пак почему-то называет вашим общим хобби. Яркие краски на стенах зданий государственной важности, испачканные руки, холодный ночной воздух, охлаждающий накаленную от прилива адреналина кровь - разве не весело? Тебе так казалось поначалу, пока вас с другом чуть ли не загребли в полицейский участок и не пригрозили тюрьмой, с того дня шкодничать хотелось куда меньше, правда, когда это останавливало буйных подростков? Даже несмотря на все запреты, страх перед правосудием и многими другими вещами вы вдвоем продолжали ночью сбегать из дома, ощущая, как нутро разжигает восторг, гордость за самих себя. Так могло бы продолжаться вечно, до этого вечера, ведь... — Т/и, бежим, нам крышка! — Чимин бросает полупустой баллончик на асфальт, хватает чужое запястье, забывая о валяющемся под ногами рюкзаке, в страхе сбегая от полицейских, возникших из ниоткуда. В последний момент успеваешь опомниться, бежишь следом за парой быстрых ног, пялясь на них, будучи не в состоянии здраво мыслить, чувствуешь, как сердце начинает биться быстрее, пока пыль хрустит под белой подошвой кроссовок. — Ненормальный! — вскрикиваешь, не отпуская крепкую руку брюнета, беспричинно улыбаешься, оглядываясь назад, к счастью, там уже никого нет,— Что теперь делать? Они могут быть где угодно, как вернуться домой? Спотыкаешься, утыкаясь в спину остановившегося Пака, тяжело дышишь, ощущая сердцебиение в собственных висках. Страх улетучился, хоть и не до конца, хочется верить в своё всесилие, забывая о том, что после ночи, к сожалению, придет утро. — Не уверен, что мы в безопасности,— твердит парень, поворачиваясь к тебе лицом. Ничего не видишь, только ощущаешь на себе его горячее дыхание и прикосновение к плечу, осторожное, но быстрое,— давай спрячемся пока здесь. Переводишь взгляд влево, прищуриваешьcя, дабы лучше рассмотреть неизвестное здание, однако не успеваешь этого сделать, ведь вмиг оказываешься внутри. В буквальном смысле заваливаешься в недостройку через дыру в стене, где раньше, наверняка, было окно, ступаешь по цементу, ощущая хруст стекла под ногами, и стараешься осмотреться. Вновь включаешь фонарик, направляя его на четыре стены по очереди, вот только там ничего интересного, как и ожидалось. Бетон, цемент, кирпич, толстый слой пыли и лёгкий запах сырости, тут немного прохладнее, чем на улице, хочется завернуться в мягкий плед или найти любой другой способ согреться. Кажется, Чимин уже готов его предоставить. Он подходит сзади, прижимаясь вплотную, проводит шершавыми ладонями по нежной коже, томно дыша в шею. От таких действий по телу пробегают мурашки, а в голове возникает вопрос. — Что ты дел...— слова обрываются из-за того, что Пак резко разворачивает тебя, заставляя взглянуть в блестящие карие глаза, касается щеки и без вопросов жадно целует в губы. Делает это мастерски, легко и непринужденно, так, что внизу живота начинает неприятно тянуть, лицо горит от смущения, заливаясь краской, пока руки невольно тянутся к чужим волосам. — Не вырываешься, значит, хочешь меня,— говорит уверенно, зная, что не может ошибаться. Каждое слово отбивается эхом от голых стен и звучит повторно, делая ситуацию ещё более интимной. Чужие губы выгибаются в пошлой улыбке, заставляя сжать подол лёгкого летнего сарафана от напряжённости,— признай, наконец-то, так было всегда, позволь ночи раскрыться на полную, даже если утром будешь обо все жалеть. Не хочу размышлений, не хочу морали, не желаю думать о том, что правильно, ведь сегодня хочу только тебя. Ощущаешь, как спина прижата к холодной стене, по плечу скользят чужие пальцы, медленно стягивающие бретельки вниз, горячую кожу обдает холодный воздух, заставляя ее покрыться мурашками. Ты не в состоянии что-то говорить, ведь очевидного нет смысла отрицать, Чимин неразборчиво мурлыкает на ухо, в шею, заставляет дышать резче, ощущая пронзающее желание быть с ним хотя бы этой ночью. И делаешь правильный выбор, целуя в темноте чужие губы, немного неуверенно, теряя остатки сомнений, упираешься в сильные руки, которые, кажется, способны удержать на себе весь мир, слышишь, как где-то далеко пробегает пара полицейских, вскрикивая от досады. Они злые из-за того, что не смогли поймать двух подростков, и даже не подозревают, как близко находятся их жертвы. От опасности быть пойманными сердце начинает биться ещё чаще, ты улыбаешься, а Чимин ощущает это собственной кожей, отвечая в ответ тем же. Он отстраняется, переходит на шею, расцеловывая чужие ключицы, заставляя расплавляться под каждым вздохом, каждым влажным прикосновением, тянет молнию платья вниз, заставляя лёгкую ткань слететь с желанного тела. Прикасается к груди через тонкую ткань белья, пробирается ловкими пальчиками под кружево, цепляется за его край и стаскивает молниеносно, не даёт успеть почувствовать себя беззащитной и прижимается собственным голым торсом, желая ощутить всю тебя. За спиной холодная стена, однако от этого менее жарко не становится, ведь перед глазами ещё тот жгучий брюнет, уже давно потерявший весь свой словарный запас, сейчас он способен лишь на то, чтобы лишить тебя трусиков и ввести внутрь два пальца, медленно двигать ими, заставляя ощутить жажду ласк. — Чимин-а,— срывается с губ, пока ногти цепляются за смуглую кожу Пака. Пытаешься найти точку опоры, закрываешь глаза, запрокидывая голову назад, ведь желаешь сказать сотню слов, только язык больше ни на что не способен, ни один звук, кроме стона, не может прозвучать, так что разговоры придется оставить на потом. — Какая сладкая девочка,— хрипит юноша, всматриваясь в чужое лицо, и бесстыдно облизывает пальцы, которые ещё секунду назад были в тебе. От такого становится дурно, стыдно, но не менее возбуждающе, чувствуешь, как сильные руки поднимают за бедра, прижимают ещё крепче к бетону, а член заменяет фаланги, выбивая остатки воздуха в лёгких. Движения быстрые, страстные, которые говорят лучше любых слов, они выбивают из тела душу, заставляя забыть об ориентации в пространстве и любых нормах морали, о том, как вокруг грязно, пыльно, о том, что при любом неосторожном действии можно упасть на кучу битого стекла на полу, вас двоих сейчас это совсем не волнует. Каждый толчок заставляет вскрикнуть, напряжение внутри нарастает, хочется проживать этот момент вечность, а ты жалеешь лишь о том, что раньше не выдавалось возможности оказаться в таких условиях и при таких обстоятельствах с Чимином. Поднимаешь левую ногу вверх, проводя ею по уже давно обнаженным бёдрам парня, толкаешься в его объятия, хватаешь воздух ртом, ощущая приближение пика, и поддаешься слабости, бессильно падая на чужое плечо. Чувствительные стенки плотно сжимаются вокруг члена юноши, продолжающего вбиваться в тебя ещё какое-то время, пока не выскальзывает, пачкая чужой живот. Выпрыгиваете из здания, держась за руки, приземляетесь на мягкую траву и тяжело дышите, ещё не успев отойти от произошедшего минуту назад. Платье в пыли, язычок на кроссовках неудобно давит в ногу, а по спине все ещё пробегают мурашки от одного воспоминания о холодной стене. У вас обоих мятая одежда, на голове творится хаос, но вы оба довольны, ведь, потеряв целую сумку ярких красок в баллончиках, обрели не менее яркие воспоминания от сегодняшней ночи, а таких воспоминаний будет ещё очень много...