Драбблы с Хосоком

Чон Хосок отлично знает себе цену. Он высокий, стройный, красивый, известный, популярный и до одури из-за всего этого богатый. Он рассыпается в улыбках, без устали машет рукой в ответных чувствах, на мир глядит сверху вниз, не стесняясь этого совсем, и вечно подмигивает каждой, кажется, своей фанатке. Чон Хосок невозможно хорош и отлично знает это сам. А потому пользуется этим так профессионально и успешно. Однако ты только прикрываешь веки на выдохе и поджимаешь губы, потому что едва только он оказывается за кулисами, все маски соскальзывают, и перед всеми предстаёт настоящий Чон Хосок. Тот самый — невозможно невозможный и нестерпимо нестерпимый. — Не трогай, — говорит он девушке-стилисту, едва она только порывается поправить чуть перекрутившийся галстук. — Где Т/и? Ты тут же подаёшься вперёд, откладывая в сторону рабочие бумаги, и едва не несёшься в его сторону, потому что знаешь — Чон Хосок и шагу без своего менеджера ступить не может. — Я устал, — констатирует он, едва только ты оказываешься напротив и поправляешь на его плечах пиджак. — Отмени на сегодня всё остальное расписание. Хосок — человек неплохой. Ты, во всяком случае, усиленно себя в этом убеждаешь. У него свои тараканы в голове, фатальная нелюбовь к окружающим людям, непереносимость чужих прикосновений и огромный талант. Ты не понимаешь иногда, зачем он вообще однажды вышел на сцену, если даётся ему это всё крайне непросто, однако спросить опасаешься — знаешь, что с ним в словах, выражениях и вопросах следует быть максимально тактичной. — На сегодня оставалась только фотосессия для рекламы, которую снимали вчера, и встреча с господином Ма, — проговариваешь чётко, поправляя галстук на шее Хосока, пока тот отзывчиво поднимает голову. — Могу сказать, что вы плохо чувствуете себя, и перенести всё на завтра. — Так и сделай, — кивает он в ответ, а затем стискивает вдруг твои пальцы в руке. — Поужинай сегодня со мной. Ты киваешь тоже, оборачиваешься на чужой голос, едва за спиной раздаётся привычное и знакомое «Трёхминутная готовность!», а потом находишь взглядом Раэ и одними только глазами просишь её подправить Хосоку макияж. Тот рычит тихо и недовольно, а ты улыбаешься ему самыми уголками губ и говоришь: — Придётся потерпеть. Ты отходишь от него, устраиваешься удобнее в облюбованном уголке и снова всеми мыслями уходишь в документы, пытаясь перестроить расписание Хосока так, чтобы ничего не потерять. Не знаешь, каким взглядом он провожает твою фигуру. Не знаешь, насколько особенной кажешься ты ему в сравнении с другими. Не знаешь, что Хосок на самом деле не перед фактом поставил — он лишь спросил, не согласишься ли ты поужинать с ним, просто сделал это, кажется, снова неправильно. Ты зато знаешь, насколько тяжело ему даётся вся эта публичная жизнь. Знаешь, как иногда невозможно сильно он хочет всё бросить и раствориться в самом воздухе. Знаешь, как часто случаются у него срывы и как сильно он сжимает зубы и впивается ногтями в ладони, пытаясь держать себя в руках. С Чон Хосоком непросто. И никогда так не было. Тебе с самого начала говорили, что работа с ним похожа на ад, предупреждали, что долго с ним мало кто выдерживает. Однако ты согласилась всё равно, а теперь правда не могла найти в голове ответ на вопрос о том, почему же поступила именно так. Хосок казался действительно невозможным: он отталкивал от себя снова и снова, не подпускал близко, плевался ядом, к каждому человеку относился крайне настороженно и сжимался весь, едва приходилось кого-то касаться. Он не любил и то, как трогали его в ответ — поджимал недовольно губы, выдавливал из себя улыбку и явно мечтал оказаться как можно дальше от раздражающего фактора. Хосок зато перед тобой не притворялся, всегда говорил честно и откровенно, всегда фыркал недовольно и отмахивался от твоих рук. А иногда сжимал их невозможно больно, хмурился, цедил сквозь губы, чтобы перестала, но хлопал затем ресницами, когда ты вновь поправляла на его плечах одежду и стоически выдерживала каждое грубое слово и жест. Он затем по одной только случайности заметил однажды то, что не должен был. Поймал за ладонь твою руку, увидев мелькнувшую под манжетом желтизну, закатал рукав и уставился во все глаза на синяки от собственных пальцев. Хосок не извинялся, убеждал самого себя, что виновата ты в этом сама, однако пропустил тот момент, когда подпустил вдруг тебя настолько близко, что не испытывал ни капли дискомфорта от того, что ты была рядом. Ему наоборот стало тебя не хватать, хотелось только большего и хотелось только для себя. Так что он злился невероятно сильно, едва только на горизонте появлялся человек, на которого ты внимание обращала чуть больше, чем на него самого. Хосок понимал, что ревнует нещадно, однако схватить тебя в объятия, утащить в свой дом и не позволить оттуда выходить считал недопустимым. Хотя и безумно этого хотел. Он заканчивает запись спустя почти час и долгие минуты твоих разговоров по телефону в порывах отредактировать его расписание так, чтобы не потерять совсем ничего. Хосок кивает и улыбается в ответ на благодарности и слова о хорошей работе, а ты привычно маячишь за его спиной, кидая взгляды на часы больше по привычке, чем по какой-то другой причине. Он вдруг изъявляет желание сесть за руль, а ты только пожимаешь плечами и согласно киваешь, опускаясь на переднее пассажирское сидение. Откровенно говоря, у тебя весь мир перед глазами едва ли не расплывается, очень хочется спать и есть, так что ты не отказываешь себе в удовольствии спросить: — Где вы хотите поужинать? — Дома, — отвечает Хосок и кидает на тебя короткий взгляд. — Хочу, чтобы ты заказала что-нибудь на свой вкус. Только, прошу, никакой индийской кухни. Ты чуть улыбаешься, кивая, и вспоминаешь, как плохо было ему на следующий день после питания одними только индийскими яствами. Хосока полоскало без устали, но он только отмахивался от любой помощи и ругался так, как никогда раньше, указывая тебе на дверь. Однако всё равно потом, бледный и уставший, лежал на твоих коленях и просил не убирать со лба и щёк твоих холодных ладоней. — Что ты делаешь? — спрашивает он, когда ты достаёшь из кармана телефон и открываешь приложение с доставкой. — Хочу заказать что-нибудь. — Ты могла бы сделать это дома, — хмыкает Хосок в крайнем неудовольствии. — Я просто экономлю вам время, — поясняешь ты. — Чем быстрее я закажу нам еду, тем быстрее её привезут, тем быстрее вы сможете поесть и отправиться отдыхать. Хосок цыкает крайне пренебрежительно, а ты только смотришь на него с вопросом, не понимая, что его не устраивает в этот раз. Очень хочешь спросить на самом деле, но переживаешь, что лишь в очередной раз допустишь ошибку, которая огромный ров между вами сделает ещё больше и глубже. В квартире у Хосока всегда очень тепло и прибрано. Каждая вещь лежит исключительно на своём месте, а он сам начинает злиться, когда не находит нужного там, куда сам прежде положил. Хосок щепетилен до ужаса, а тебе это кажется удивительно милым. — Что ты заказала? — спрашивает он, проходя на кухню, а ты оставляешь в коридоре сумку и движешься вслед за ним, осматривая интерьер дома, который стал уже привычным. — Пасту, — отвечаешь ты и хмуришься невольно, когда Хосок из бара достаёт бутылку вина. — Опять? Вы сказали, что больше не… — Это не для меня, — хмыкает он, а ты теряешься на несколько мгновений. — Но я не хочу, — качаешь ты головой. — Мне ещё ехать домой, так что… — Останься сегодня у меня. Хосок перебивает всегда нещадно, не даёт как следует договорить, а потом щурит глаза и выглядит победителем, когда ты тратишь доли секунды на то, чтобы, растерявшись, снова прийти в себя. — Хорошо, — киваешь ты в ответ, а сама пытаешься подсчитать, когда в последний раз оставалась у него на ночь. — Тогда не откажусь от одного бокала. Хосок поджимает губы и смотрит в твою спину, когда ты направляешься в сторону спальни, которую он отдал под личное твоё пользование. Он, кажется, снова сделал что-то не так, раз ты воспринимаешь всё это лишь как работу. Хосок не хочет быть для тебя работой, потому что ты для него — много большее. Он в итоге отставляет бокал в сторону, делает пару глотков прямо из бутылки, убеждая себя, что это только для храбрости, и обещание, данное тебе несколько месяцев назад, он всё ещё держит, а затем направляется вслед за тобой, собираясь сделать, кажется, самую большую глупость и — одновременно — «умность» в своей жизни. Чон Хосок обязательно признается сегодня в своих к тебе чувствах и потребует ответа. И отказов он принимать не намерен.