Драбблы с Хосоком

Чон Хосок не улыбается. Он смотрит серьёзно, глядит исподлобья, чуть сдвинув очки, свою любимую зажигалку в пальцах вертит, взглядом не просто режет — делает это с особой жестокостью, сидя в кресле, что ты несколькими неделями назад собственноручно передвинула в угол. Ты прекрасно знаешь, что окружающим с Хосоком непросто, что его не только уважают, не только ценят, его натуральным образом боятся, и ты до сих пор искренне удивляешься самой себе, тому, что каким-то образом смогла подружиться с человеком, что ужас способен вселять одним только взглядом. Хотя на деле в любое остальное время Чон Хосок похож скорее на вечно саркастичного, полного насмешки и широко улыбающегося баловня судьбы. И ты впервые за все долгие годы вашего знакомства и совместной работы понимаешь, как чувствуют себя те, кто находятся по противоположную от него сторону. Те, кого он коротко зовёт «врагами». Это душно, действительно страшно и полно ощущения гнилой безысходности. Ты сжимаешь в пальцах край комода, оперевшись о него копчиком, и думаешь, что вполне, кажется, можешь пощупать воздух — такой он густой и тяжёлый стал в комнате. Напряжение столь ощутимое, что пространство вокруг едва ли не искрится. А ещё молчание — тяжёлое, давящее на нервы, многозначительное, действительно невыносимое — висит огромным грузом, цепляется за плечи и не позволяет более ничего, кроме как смотреть в глаза Хосока столь же пристально, как это делает он, и прекрасно осознавать собственный проигрыш. Его осуществление — лишь дело времени. — Я всё сказал. Не говорит — бьёт. Сильно, наотмашь, по щеке, словно бы говорит: «Приди в себя, Т/и, и вспомни, с кем пытаешься спорить». Да вот только, что удивительно, именно в этот раз тебе плевать на это целиком и полностью. Ты злишься непонятно от чего, бесишься, саму себя поражаешь собственным упрямством и прекрасно понимаешь, что именно им довела сейчас Хосока до подобного состояния. — Это единственный вариант, — хмуришься, сильнее стискивая лакированное дерево в пальцах, и настороженно наблюдаешь за тем, как он поднимается с кресла. Хосок делает это так грациозно, плавно и осторожно, что сомнений не остаётся — настоящий хищник. Тот самый, что ещё сегодняшним утром, несколько часов назад, улыбался широко, щуря глаза, пока никто другой не видит, и ладонью касался твоей щеки, наверняка не понимая, сколь этот жест двусмысленный и интимный. Слишком интимный для тех, кто на протяжении действительно долгих лет называет друг друга «друзьями». — Не бывает единственно верных вариантов, — не соглашается Хосок, останавливаясь от тебя на расстоянии вытянутой руки. А вытянуть её очень хочется. — Ты это тоже отлично знаешь. — Хорошо. Это лучший из всех вариантов. — Лучший для кого? Правый уголок губ на его лице коротко дёргается вверх, обозначая мимолётную усмешку, а ты сама себя готова возненавидеть за то, что подобные вещи замечаешь. Это совершенно точно не лучший вариант для тебя, ты бы предпочла что угодно, лишь бы не лезть в постель к незнакомому да ещё и малоприятному типу. Зато лучший для Хосока и всех остальных — ты уверена, что лучшего отвлекающего манёвра именно для этой вашей новой цели не найти. И ты искренне не понимаешь причины, по которой твой друг и лидер в одном лице так разозлился. Тот самый друг и тот самый лидер, что слишком давно приучил всех к одному короткому правилу: «Дело превыше всего». — Так сомневаешься во мне? — срывается с твоих губ предположение, что действительно не выходит из твоей головы. — Правда думаешь, что я не справлюсь? — А ты правда думаешь, что соблазнить мужчину так легко? Его слова бьют больно, ведь ты уверена, что достаточно красива и привлекательна для того, чтобы успешно выполнить свою часть работы. Ты никогда прежде подобного не делала, но сомневаться в себе ненавидишь, потому и раздражаешься, когда это делает другой. Тем более, Чон Хосок. — Да, я так думаю, — вызывающе поднимаешь ты подбородок, уверенная в своей правоте, — мужчинам многого не надо. Или ты со мной не согласен? Он кажется неожиданно удивлённым и несколько мгновений смотрит на тебя так, будто впервые увидел. Зато затем ухмыляется широко, заставляя твоё сердце пропустить пару ударов, и делает ещё один — последний — шаг, оказываясь в такой близости, что все связные мысли едва ли не вытекают из твоей головы. — Считаешь, что дело в этом? Да, мужчинам правда многого не надо, но что насчёт тебя? Думаешь, легко будет лечь под левого типа? Легко раздвинуть перед ним ноги? Или я тебя так плохо знаю, Т/и? Опять бьёт одними словами. Наверняка знает, как это больно, как неприятно, как начинает резать где-то под рёбрами и убивать, уничтожать внутренне, заставляя распадаться на осколки. — Проще простого, — лжёшь ты, цедя обиду сквозь зубы и кривя лицо. — Как ты говоришь? Как два пальца об асфальт? Вот именно так. Ты правда не успеваешь понять, что происходит. Правда упускаешь что-то из виду. Осознаешь просто неожиданно, что лицо Хосока как-то подозрительно близко к твоему собственному, что дыхание, срывающееся с его губ, разбивается о твои, и что ладони его впиваются в край комода прямо рядом с твоими пальцами. — Докажи. Ты правда не знаешь, что пугает тебя больше — усмешка на его лице или внезапная близость. Ты правда не знаешь, что волнует тебя больше — черти, отплясывающие джигу в его глазах, или дыхание, что опаляет губы. И всё же ты отстраняешься невольно — насколько это вообще позволяет сделать стоящий за спиной комод — и пытаешься найти ответы на возникшие в голове вопросы вместе с причинами и объяснениями того, что же, чёрт возьми, происходит. — Что? Выходит как-то неожиданно тихо и совсем несмело. И тебе в любое другое время наверняка было бы стыдно за собственную слабость, но только не в этот раз. Не тогда, когда Чон Хосок — вечный друг и вечный лидер — едва ли не вжимает собственным телом в комод. — Докажи, что тебе всё равно, — хмыкает он, наклоняясь ещё ниже и кончиком носа касаясь твоего уха. — Соблазни меня, Т/и.