Драбблы с Хосоком

Ты понимаешь, что Хосок не шутит — видишь это по одним только глазам, которые смотрят серьёзно и внимательно, заглядывают словно бы в самую душу, а ещё насмехаются молча, так и крича: «Что, Т/и, слабо?» Тебе на самом деле не слабо, но страшно до ужаса. Потому что к Хосоку правда хочется прикоснуться, его правда хочется поцеловать, правда хочется кончиками пальцев почувствовать его кожу и обвести контур острой челюсти. Ты уже давно в нём исключительно друга не видишь, уже давно смотришь на него, как на мужчину, и столь же давно не говоришь ему об этом ни слова, потому что отношения портить не хочешь. А сейчас вдруг плюёшь на всё, подаёшься вперёд, ладонями касаешься его плеч, скрытых под пиджаком, и выдыхаешь судорожно, останавливаясь в нескольких миллиметрах от губ. Тебе поцеловать Хосока очень хочется, но бросаться в омут головой разумным не кажется. Ты именно поэтому опускаешься снова на всю стопу, вмиг теряя сантиметры роста, и только оглаживаешь несмело его плечи, пальцами вскользь касаясь шеи. — Вне зависимости от того, каков будет результат, — говоришь ты тихо, смотря Хосоку прямо в глаза, — ты ведь всё равно скажешь, что я не справилась, так? Он сглатывает, когда ты подушечками пальцев соскальзываешь к вороту его рубашки и касаешься первой застёгнутой пуговицы. А затем стягивает с носа очки, откладывает их на комод и отвечает: — Сначала попробуй. Вся эта ситуация здорово щекочет нервы, касается ногтями твоего загривка и пропускает сквозь костлявые пальцы волосы. Ты предпочла бы, чтобы это делал Хосок, однако тот не двигается совсем — лишь по-прежнему прижимает тебя к комоду и смотрит внимательно, полностью отвечая на твой взгляд. У него губы слегка приоткрыты, так и манят прикоснуться к ним, и ты едва снова не бросаешь сама себя в ловушку, когда поднимаешься на носочки в порыве поцеловать Хосока. Снова успеваешь вовремя остановиться, снова пропадаешь в его глазах, снова чувствуешь, как выдыхает он горячо прямо в твой рот, и едва не рассыпаешься на атомы, потому что всё это сводит с ума. Ты только оглаживаешь ладонями его грудь, скрытую под тканью рубашки, ловишь его частое сердцебиение, вторящее твоему, и готовишься умереть от всех тех чувств и ощущений, которые накрывают огромной волной. Хосок подаётся ближе, наклоняется осторожно и аккуратно, позволяя тебе опуститься на пол всей стопой, но губ твоих не касается в ответ. Только смотрит в твои глаза прямо и открыто, а ещё дышит обжигающе горячо, заставляя всё внутри трепещать от слишком большого спектра эмоций. Он впивается пальцами в комод так сильно, что ты слышишь скрип и думаешь о том, что предпочла бы, чтобы Хосок совсем так же сжимал твоё тело. Тебе страшно, потому что получить прямо в лицо «Ты совсем не возбуждаешь» будет больно. Но ещё больнее будет получить молчание и испорченные вусмерть отношения, которые невероятно сложно будет затем привести хоть в какое-то подобие нормы. Ты совсем ничего не знаешь о том, как правильно соблазнять. Никогда не задумывалась об этом прежде, уповая на интуицию, а теперь боишься сделать что-то не так. Просто потому что это — Чон Хосок. Ты в итоге поджимаешь губы, чувствуя, как начинают они дрожать, ловишь скользнувший на них взгляд Хосока и касаешься пуговиц на своей блузке. Правда страшно и боязно, а ещё до одури интересно, потому что тёмные глаза напротив горят так, что в этом пламени хочется потерять всю себя. Ты медленно, пуговица за пуговицей, расстёгиваешь на себе блузку, видишь, как сглатывает снова Хосок, и слышишь, как сильнее он пальцами впивается в комод рядом с твоими бёдрами. Он одними только большими пальцами оглаживает коротко твою кожу, а ты выдыхаешь судорожно прямо в его губы, потому что пространство между вами, кажется, и без того искрится. Хосок придвигается ещё ближе, кончиком носа касается твоей скулы, но по-прежнему не целует, только дыханием своим раззадоривает ещё больше. Ты стягиваешь с плеч блузку, почти смело встречая взгляд Хосока, тут же заводишь руки за спину и расправляешься с застёжкой бюстгальтера. Понимаешь, что стесняться тебе нечего, однако всё равно медлишь, прежде чем снять его полностью и снова поймать тяжёлый вздох своими губами. Ты чувствуешь, что их уже колет от нетерпения и желания прикоснуться к чужим, однако старательно сдерживаешься и ладонью скользишь по собственной шее, спускаясь всё ниже. Ты думаешь, что это руки Хосока тебя касаются на самом деле, что это он пальцами оглаживает ключицы, что это он опускается вниз по телу, он проходится по солнечному сплетению, оглаживает широко живот и, снова вернувшись к груди, сжимает её в своих пальцах. Ты прикрываешь глаза, потому что ощущения такие острые, такие приятные в окружении запаха Хосока, что реальность с воображением правда перемешиваются и путаются. И ты даже не сразу понимаешь, что губы на твоих губах тебе не чудятся, а рук на теле становится в два раза больше. Ты распахиваешь глаза, чтобы убедиться — Хосок и правда целует тебя, правда требует ответа, прижимаясь ещё ближе и ощутимее, правда оглаживает твоё тело, пуская по нему мурашки вместе с разрядами тока. Он твои собственные ладони перехватывает, прижимает к своей груди, а сам касается нещадно твоей кожи, наверняка оставляя красноватые следы, и языком толкается в рот, напирая сильно и смело, заставляя прогнуться в спине. Ты чувствуешь, как в бедро тебе упирается его возбуждение, отвечаешь на каждое движение его губ и языка, скользишь послушно ладонями по груди, расправляясь с пуговицами на рубашке. С Хосоком горячо и хорошо. Намного, намного более хорошо, чем ты могла себе даже представить в самых смелых мечтах. Хосок подбородок цепляет зубами, ладонью зарывается в волосы на твоём затылке, сжимает в кулак резко и чуть болезненно тянет его вниз, заставляя запрокинуть голову. Он тут же губами накрывает твою шею, оставляя мокрые поцелуи, а ты дышишь часто и громко, пытаясь расправиться с ремнём на его брюках. Кожа у Хосока горячая просто до невозможности, а плоский, подтянутый живот сокращается почти мило, до самой дрожи, когда ты пальцами касаешься его нежно и аккуратно — в противовес его не щадящим прикосновениям. — Хочу тебя, — выдыхает он неожиданно в самую шею, а ты от одного такого признания готова проломить собственной головой потолок. — Пиздецки сильно хочу тебя, Т/и. А ты сил не имеешь на то, чтобы признаться в подобном в ответ, потому что Хосок своими руками и губами творит такое, что хочется просто расплакаться от переполняющих чувств. Ты поэтому лишь скользишь ниже, ногтями чуть царапая низ живота, и в ладони сжимаешь его плоть прямо сквозь брюки. Хосок шипит, толкается бёдрами тебе навстречу и зубами сжимает шею так по-приятному болезненно, что ты всхлипываешь тихонько и ещё ощутимее сжимаешь его член. — Стерва, — выдыхает Хосок, широко и довольно улыбаясь, а ты облизываешь судорожно губы, потому что он смотрит на них лишь долю секунды, а затем снова врезается в них своими. Он сильнее сжимает твои волосы в своей руке, тянет ниже, заставляя пуще прежнего запрокинуть голову, а сам ладонью соскальзывает в твоё бельё и, проехавшись по клитору, так резко проникает в тебя двумя пальцами, что ты едва не задыхаешься. — Боже, — срывается с губ само собой, едва ты разрываешь поцелуй. — Всего лишь Чон Хосок, — улыбается он в ответ широко и довольно, большим пальцем накрывая крошечный комочек нервов. — Но можешь звать меня «господин», — толкается он так глубоко и приятно, что ты сводишь невольно ноги, цепляясь за его плечо, — обещаю не сопротивляться. — Извращенец, — выдыхаешь в самые губы, а Хосок только высовывает язык, демонстративно облизывается и пальцами начинает двигать в таком диком темпе, что глаза сами собой закатываются от удовольствия. Он целует тебя, снова сжимает губы почти до боли, и выдыхает громко, когда ты в ответ проскальзываешь под резинку его трусов, ладонью обхватываешь член и большим пальцем обводишь каждую выпирающую венку, прежде чем позволить Хосоку толкаться в твою руку самостоятельно. Он делает это ритмично и часто, бёдрами подаётся вперёд ощутимее, а ещё пальцами в тебя проникает ровно в том же темпе, заставляя дрожать от разбушевавшейся фантазии. Ты ладонь сжимаешь ещё сильнее, слышишь, как шипит Хосок, зубами цепляя твой подбородок, и ускоряется пуще прежнего, заставляя колени подгибаться и дрожать нещадно. Ты кончаешь резко и сильно — вплоть до мелькнувших перед глазами звёзд, вцепляешься в плечо Хосока, желая остаться на ногах, и мычишь прямо в поцелуй, когда он всё продолжает касаться тебя большим пальцем, растягивая удовольствие до невозможности. Ты ускоряешь в ответ движения собственной ладони, желая довести до разрядки Хосока тоже, и улыбаешься довольно прямо в его рот, когда он особо чувствительно подаётся несколько раз навстречу твоей руке и почти вгрызается в твои губы поцелуем. Вы дышите громко и часто, прижимаетесь друг к другу чрезвычайно близко и сильно, а ещё, не зная этого, думаете об одном и том же. «Что дальше?» — верится в твоей голове, потому что подобный эпизод из памяти выкинуть не удастся ни за что. «Что дальше?» — думается Хосоку, потому что отдавать тебя он никому не собирается уже очень давно. — Никакого секса, — выдавливает он в итоге из себя, носом касаясь твоего виска, — ради дела. И никакого флирта — ради него же. Никаких других мужчин вообще, поняла? — Других? — выдыхаешь ты, ощущая, как сердце снова начинает сходить с ума, а щёки слишком запоздало пунцоветь. — Никого, — хмыкает Хосок, — кроме меня.