Драбблы с Хосоком

Тебе больно. Хосок всегда рядом, всегда очень близко. Он самый важный и самый нужный, бесконечно преданный и бесконечно любимый. Хосок говорит мало, улыбается ещё меньше, всегда сосредоточен, серьёзен и бдителен. Он не умеет иначе, не обучен другому, а ещё выглядит таковым исключительно в глазах окружающих. Ты знаешь, что смеётся он громко и весело, что улыбается широко, без всякого стеснения, что ладони у него тёплые, а сам он похож на солнце. То самое, которого тебе так не хватает в стенах Дворца, под куполом из одной только лживой опеки и ненависти окружающих. Хосок другой — он не врёт и не притворяется, он говорит прямо и открыто, не строит козни, не участвует в непрекращающихся заговорах, не старается быть хорошим. Тебе больно, потому что его хочется обнимать. Но ты не можешь, потому что права на это не имеешь никакого. Хосоку больно тоже. Он привык всегда быть рядом, привык всегда быть близко — ближе, чем кто-либо другой. Он привык быть за твоей спиной, привык прикрывать её, привык принимать каждый удар на себя, привык быть твоим мечом и твоим щитом. Хосок знает, что для тебя не существует никого ближе и важнее, чем он сам. Знает, что говорят о нём другие: будто бы он лучший из лучших, будто бы не имеет слабостей, будто бы беспощаден, жесток и бесстрашен. У Хосока страхов на самом деле очень много, но главный из них — ты. Он ради тебя готов действительно на многое, готов путь тебе расчищать мечом, а за собой оставлять одни только реки крови. Ты улыбаешься ему мягко, не видишь в нём бездушного убийцу, не боишься обжечься и его самого заставляешь поверить в то, что он — хороший. Хосоку больно, потому что тебя хочется обнимать. Но он не может, потому что права на это не имеет никакого. Ты умираешь каждый раз, когда Хосок зовёт тебя снова и снова «Принцесса», а затем тут же воскрешаешь, чтобы услышать это вновь. Он в ответ мир готов положить к твоим ногам, когда слышит одно лишь простое «Хосок» — такое мягкое и нежное, что всю грудь спирает от боли. Бойня начинается неожиданно. Вспыхивает огнём так внезапно, что крики и стоны наполняют всё вокруг. Измена. Восстание. Переворот. У Хосока в голове мысли все путаются, он пугается, меч в руке сжимает по одной только привычке и рвётся в самую гущу событий. Рвётся к тебе. Он не должен поступать таким образом. Хосок знает, что должен находиться сейчас рядом с Королём. Понимает, что его место там. Однако боится невозможно сильно, переполняется страхом полностью, отбивает сыплющиеся со всех стороны удары, совершенно не задумываясь, почти летит вперёд, отталкивая от себя неугодных. Его битва не волнует, не волнуют гибнущие люди, не волнуют собственные раны от пропущенных выпадов врагов, не волнует шум в ушах, не волнует пожар и дым, лезущий в нос и заполняющий лёгкие. Хосока волнуешь только ты, потому что осталась в другом крыле Дворца. Он боится. Боится так сильно, что готов, кажется, умереть. У него сердце стучит, словно бешеное, рвётся из груди, грозится пробить рёбра и выскочить наружу. И Хосок рвётся вперёд вместе с ним, закрывает лицо рукавом, наплевав на слезящиеся от дыма глаза, почти летит, не обращая внимания на происходящее вокруг. У него в голове набатом бьётся только твоё имя, он молится впервые в жизни, хотя не знает ни одной молитвы, но он уверовать готов во что угодно, лишь бы ты была в порядке. Хосок чуть на колени не падает, когда замечает тебя. Он за стену хватается и выдыхает с облегчением, едва видит, как ты, заприметив его в ответ, бежишь к нему, кашляя от дыма, который всё сильнее заполняет собой весь Дворец. Хосок ловит тебя за ладонь, видит твои глаза, когда ты смотришь на него, лжёт: — Это не моя кровь, — и тянет тебя за собой. Он боится, правда боится, а ещё понятия не имеет о том, как пробираться обратно к тронному залу, имея такой драгоценный груз в собственных руках. Хосок никогда не простит себе, если с тобой случится хоть что-то, хочет развернуть тебя обратно, хочет выбраться из окна, хочет поймать тебя и сбежать. Хочет спрятать тебя, закрыть от всего мира, хочет защитить от всех напастей. Вот только ты сама несёшься вперёд, не позволяешь руководить собой, лопочешь что-то про отца, уворачиваешься от чужих мечей, пока он пользуется своим, и возможности не даёшь возразить твоему поведению. Юбки твоего платья давно разорваны, давно оставлены где-то далеко, и Хосоку стыдно за то, что он позволяет себе обращать на это внимание. Он знает, что должен, знает, что обязан думать только о битве, но не может сосредоточиться на ней, пока ты рискуешь собой абсолютно бездумно и отвлекаешь его ногами, обёрнутыми в одни только нижние брюки. Хосок мечтал увидеть их однажды, по-глупому мечтал разделаться с каждым из твоих платьев и с каждым из корсетов, какие ты ненавидела. Однако желал этого всегда вовсе не в такой ситуации. Он хватает тебя за руку, тянет на себя, заставляя оказаться за собственной спиной, сносит абсолютно не раздумывая голову тому, кто посмел поднять на тебя меч, и тянет дальше за собой. В тронном зале подземный ход из замка. В тронном зале — единственная возможность выбраться. И в тронном же зале твой отец и его Король. Вокруг крови слишком много, мёртвых — ещё больше. Хосок боится за тебя, волнуется каждую минуту, но ты лишь бросаешься к Его Величеству, падаешь на колени рядом с ним, ладони пачкаешь в крови, пытаясь зажать рану, с которой не живут. Хосок видит всё это в глазах Короля, замечает во взгляде, направленном прямо на него, слишком много всего. И понимает без лишних слов. Он хватает тебя за локоть, заставляет подняться на ноги, умоляет самого себя не слышать твой плач и твои крики, просит не обращать внимание на то, как бьёшь ты его по груди, как молишь отпустить, как рвёшься по направлению к родителю. Хосока на части ломает, крутит всего, ему больно и страшно, потому что Его Величество сделал для него слишком многое, больно и страшно, потому что ты испытываешь совершенно то же самое, больно и страшно, потому что он не знает, что делать дальше. В запертые им самим двери тронного зала снова начинают рваться. Люди за ними кричат, напирают всем весом, вот-вот наверняка пустят в ход таран, но Хосок не может сделать ничего. Он чувствует себя ужасно, рвёт самого себя изнутри, разрывает каждую мышцу, ломает каждую кость, но пошевелиться не может. Хосок только прижимает тебя к себе, не обращая внимания на то, что бьёшь ты его по всему телу, и смотрит на полулежащего у самого трона Короля, который смерть готовится принять с широко раскрытыми глазами. Его Величество вдруг обхватывает пальцами ножны с мечом, лежащими рядом, и протягивает их ему. Хосок знает, что это значит, как знает и то, что за оружие вручает ему Король. — Нет! Ты кричишь громко, пронзительно, но Хосок молит себя не слышать, не обращать внимание на то, как ты противишься этому всеми фибрами души. Хосок знает, что не достоин, что Проклятый Меч обязательно уничтожит его, разорвёт на части, как многих других до него, но только принимает оружие, потому что больше всего в жизни хочет защитить тебя. Ему плевать на всё, для него только ты имеешь значение. И даже Король, кричащий бежать, едва только по дверям тронного зала впервые ударяет таран, уже не так волнует Хосока, как одна только ты. Он тащит тебя за собой, заставляет бежать изо всех сил, сжимает в ладони ножны, меч в которых — единственный — может дать ему силу, способную защитить тебя. А ты кричишь, плачешь, говоришь что-то едва ли понятное, порываешься снова и снова вернуться обратно, не можешь никак понять, что отец твой сделал выбор абсолютно верный. И замолкаешь лишь тогда, когда Хосок ладонью проходится по твоей щеке, а потом очень хочет убить за это самого себя. Ты обхватываешь скулу, поднимаешь на него глаза, полные слёз, и выдыхаешь тихо: — Не используй его. Прошу, Хосок, только не используй его. Он только в тот миг понимает, о чём ты говорила всё это время, о ком переживала так искренне. Хосоку хочется убить себя вновь, но куда более жестоко и беспощадно. Он пообещать тебе хочет, что не посмеет вытащить из ножен меч, который наверняка убьёт его, однако за спинами вашими раздаются вдруг звуки погони, и Хосок только снова хватает тебя за руку, заставляя бежать. Вот только ты силы теряешь с каждой минутой всё сильнее, дышишь всё громче и тяжелее с каждым шагом, запинаешься, медлишь, и ему приходится тащить тебя за собой. Хосок видит, как ты стараешься, замечает теперь, что сама пытаешься справиться со своей истерикой, понимает, что слёзы твои остановиться просто не в состоянии, и мечтает о том лишь только, чтобы ты была в порядке. Хосок хочет замереть, хочет принять удар на себя, хочет заставить тебя бежать дальше, но просто боится, что ты не справишься одна. Боится, что дальше будет лишь хуже. И прав оказывается, когда едва не вылетает в самую западню. Он тут же задвигает тебя за свою спину, оглядывает несколько десятков солдат с обнажёнными мечами, понимает, что за спинами вашими — почти то же, и с диким, невозможным страхом выхватывает из ножен Проклятый Меч, слыша ещё твой крик. Хосок — всего лишь человек. Он знает это лучше, чем все остальные, считающие его идеальным оружием. Как знает и то, что меч, отданный ему Королём, подчинится лишь достойному. А любого другого — убьёт. Но Хосок мириться с этим не хочет. Хосок большего всего на свете хочет защитить тебя. Хосок поэтому и оглядывается по сторонам, всматриваясь во тьму и чувствуя, что время для него только что остановилось. — Считаешь себя достойным?! — Думаешь, что избранный?! — Глупец! — Самозванец! Хосок вслушивается в тысячи, кажется, голосов, раздающихся в голове, вглядывается в тысячи, кажется, душ, снующих вокруг него. Хосок хочет вымолвить хоть слово, но не может. Хосок сказать желает, что не нужна ему вся та сила, что есть у меча. Хосок кричать хочет, что мечтает лишь защитить тебя. Хосоку ничего больше не нужно — ему только ты нужна, живая и здоровая. И он заплатить готов. Столько, сколько потребуется. — Оставьте его, — слышит Хосок голос, и замирает вместе с тем, как замирают и духи. — Вне зависимости от того, достоин ли он, цель его достойна. У тебя есть время, юноша. Время до самого рассвета. Его выбрасывает обратно так резко и неожиданно, что он едва не запинается, слышит ещё эхо твоего крика, а затем поднимает взгляд на врагов и чувствует, как всё его тело наполняет то, чего не было никогда. Он в бой врывается смело и несдержанно, оттолкнув тебя под своды пещеры, меч заносит без всякого страха и не может избавиться от ощущения, будто эта непонятная сила в его руках была всегда. Хосок чувствует один лишь запах крови, смерти, боли, каждый крик слышит в своей голове, а ещё не даёт себе ни капли послаблений. Знает, что обязан тебя защитить. Знает, что обязан спасти. Ему не страшно биться всю ночь. Не страшно увести тебя, спрятать в небольшом доме почти на самом обрыве, не страшно коснуться ладонями твоих щёк, не страшно испачкать их в чужой крови и не страшно заглянуть в глаза, полные слёз и надежд. Хосок отдаёт весь страх тебе, позволяет бояться вместо себя, без слов, одним только взглядом обещает забрать всё это обратно, как только расправится со всеми обстоятельствами. А тебе боязно. Правда так страшно, как никогда прежде. Ты обнимаешь себя руками, плачешь, не в силах успокоиться, жмёшься в угол незнакомого дома, закрываешь уши руками, потому что слышишь, кажется, как сражается где-то там Хосок. Как всего себя кладёт на алтарь одного лишь твоего спасения. Ты плачешь ещё, потому что не веришь Проклятому Мечу. Он принимает лишь лучших из лучших, достойных из достойнейших Королей, а всех прочих убивает нещадно, разрывает на куски и кричать заставляет в дикой агонии. Отец, умирая, отдал его Хосоку, а ты всё ещё не понимаешь, почему он это сделал. Время тянется так медленно, как никогда раньше. Оно всю ночь окрашивает в бордовые пятна, делает её такой же красно-чёрной, каким выглядел Хосок, едва только оставил тебя в этом доме. Ты думаешь, что должна была — обязана — позволить себе обнять его, однако не смогла двинуть ни пальцем. Ты боишься страшно, переживаешь до самого ужаса, позволяешь этим чувствам рвать всю себя изнутри, позволяешь острым когтям впиваться в хрупкое сердце и сжимать его, издеваясь и играясь. А затем счастью своему не веришь, едва только замечаешь, выглянув несмело в окно, одинокую фигуру, бредущую в сторону дома. Хосок хромает, едва ноги переставляет, держится за правый бок, меч за собой тащит, позволяя тому волочиться лезвием по траве, оставляя за собой красную полосу. Ты сбегаешь вниз по лестнице на всей возможной скорости, распахиваешь дверь, чувствуя, как часто бьётся сердце, и замираешь, сталкиваясь с белозубой, но страшно усталой улыбкой Хосока. Ему больше не страшно. Но больно просто до ужаса. Хосок не чувствует тела, не чувствует ни рук, ни ног. Он бредёт, возвращается туда, куда должен, лишь потому что обязан. Хосоку правда важна только ты. Для Хосока правда лишь ты имеешь значение. Такая красивая, растрёпанная, переволновавшаяся, потерявшая в один миг всё, но оставшаяся не сломленной и смотрящей только вперёд. Хосок улыбается невольно, останавливается в нескольких шагах от дома, меч втыкает в землю и плюхается без сил на неё же, сгибая одну ногу в колене. Ты, замершая буквально на мгновение, снова мчишься в его сторону, перепрыгивая ступеньки дома, а Хосок хочет смеяться, потому что не смел о таком и мечтать. Он выдыхает потрясённо, когда ты падаешь на колени перед ним и врезаешься в него с объятиями. Обхватываешь его шею так сильно, жмёшься так близко, что Хосок действительно забывает, как дышать. Он, однако, соображает быстро — опоясывает твою талию руками, носом утыкается в шею и вслушивается в то, как всхлипываешь ты на его плече, дрожа слишком явно и откровенно. Ты рада, наконец, обнимать Хосока. Рада сжимать его в своих руках, рада прижиматься невозможно близко, рада дышать им даже несмотря на то, что пахнет он кровью, потом и смертью. Однако хватка его вокруг твоей талии вдруг слабеет, словно бы исчезает, и ты отстраняешься. Хосок смотрит абсолютно непонятливо на собственное плечо, исчезающее и меркнущее в пространстве, а ты хватаешь его за всё, что попадается под руку, тараторишь что-то едва ли внятное, пытаясь понять происходящее, и ничего не можешь поделать с тем, что Хосок словно бы тает. Испаряется так, будто бы его и не существовало никогда. Он поднимает на тебя взгляд абсолютно пустой и потерянный, пытается зачем-то улыбнуться непослушными губами. А потом исчезает. Прямо на твоих глазах пропадает абсолютно бесследно. Ты кричишь, подаваясь вперёд, но натыкаешься на один только пустой воздух. Пальцами зарываешься в землю, чувствуя, как та попадает под ногти. Совсем как непримиримая боль, разрывающая всё естество и заползающая в самые отдалённые уголки души. Не понимаешь, почему всё это произошло, плачешь, не в силах справиться с ощущением разбивающейся на осколки жизнью, и едва не захлёбываешься в собственных рыданиях. Хочешь обнять Хосока нестерпимо сильно. Хочешь потребовать его обратно прямо сейчас. Хочешь исчезнуть вслед за ним. Но не можешь ничего из этого. Над обрывом занимается рассвет.