Хорошая девочка

      Паркер плохо помнит родительский дом. На самом деле, дом, в котором она провела первые годы своей жизни, не принадлежал ее родителям, они его снимали. Пенни он казался огромным. Большие комнаты, высокие потолки. Оранжевые обои в гостиной, белая плитка с голубыми узорами на кухне, тяжелая дверь в комнату, которая служила отцу кабинетом. Картины на стенах, полосатый диван, постоянно работающее радио.       Мама часто смеялась. Она была невысокой, стройной женщиной с копной светлых волос и глазами такими чистыми и светлыми, как небо в отражении воды. Пенни помнила ее только в платьях. Помнила ее тонкие пальцы, которыми та заплетала дочери тугие косы. Помнила, что мама часто готовила. В отличие от тети Мэй и самой Пенни, мама умела и любила готовить, поэтому ужин у нее никогда не пригорал. При том, что она была прекрасной хозяйкой и матерью, Марта Паркер также занималась наукой, обладала пытливым умом и широким кругозором. Мама была похожа на героиню фильма про самую счастливую семью, и в детстве Пенни очень хотела быть похожей на нее.       Но еще больше она хотела быть похожей на отца.       Он почти всегда сидел в своем кабинете, поскольку, как бы сильно он не любил свою семью, науку он любил гораздо больше. Ричард Паркер был одержим исследованиями, и если для его супруги наука была просто увлечением и профессией, то для Ричарда наука была смыслом всей жизни. В его кабинете пахло пылью и химикатами, но Пенни любила это место. Отец разрешал ей проводить там время, и Пенни, едва выучив алфавит, часами сидела в кресле с высокой спинкой и смотрела умные папины книжки. Пыталась читать сложные длинные слова, значение которых оставалось для девочки загадкой, с любопытством разглядывала чертежи и иллюстрации. Она хотела быть такой же умной, как папа, и такой же чуткой и доброй, как мама, хотела тоже сделать какое-нибудь невероятное открытие, которое перевернет мир и научиться готовить так вкусно, чтобы любой ужин в ее доме был похож на настоящий пир.       Она смутно помнит белобрысого худого мальчика, который иногда приходил к ним и не особенно хотел с ней играть, но с интересом слушал ее рассказы о том, что она вычитала в папиных книжках. Мальчику нравились поезда и насекомые. Пенни нравилось узнавать новое и мечтать о настоящем друге.       Все воспоминания из детства похожи, все они подернуты сахарной пеленой, размазаны и в конце концов сливаются в общий ком из образов и обрывков разговоров. Пенни почти не помнит времени, которое провела с родителями, и ненавидит себя за это. День, когда она узнала о их смерти, стал жирной черной кляксой на нежных акварелях ее детства. И ее память поступила с Пенни слишком жестоко. Девочка ненавидела один день, но забыла почти все. Словно у нее болел только палец, но она решила отрубить себе руку, чтобы с ним ее больше ничего не связывало. Ведь гораздо проще справиться с потерей семьи, если ее даже и не помнить.       Остались только отрывочные образы. Распахнутая дверь, слишком яркий свет, много незнакомых людей, плачущая тетя Мэй. Дядя Бен, хмурый и с сомкнутыми в тонкую линию губами. Пенни цеплялась за рукав его черной куртки, когда он нес ее к черному автомобилю на руках, и от него пахло машинным маслом и солнцем. И потом Пенни больше не возвращалась домой, и скоро начала называть домом квартиру в Куинсе, где Пенни предпочла забыть детали своего детства, за что теперь ненавидела свою память. Каждый раз, когда среди подруг в школе заходил разговор о родителях, или когда нужно было написать эссе о самом лучшем дне в детстве, или когда ей просто попадались на глаза фотографии мамы и папы, Пенни чувствовала злость и отвращение к себе.       Этот день был чем-то похож на тот проклятый день, когда она узнала о том, что ее родители никогда не вернуться домой. Пенни чувствовала себя такой же маленькой, беспомощной и глупой.       День был похож на зажеванную магнитофоном кассетную пленку. По телевизору крутили одно и то же, снова и снова показывали момент взрыва, снятый очевидцами с разных точек города, но Пенни смотрела и словно не видела. Ей хотелось дать волю чувствам, прореветься как следует, но слез не было, и внешне Паркер выглядела совершенно спокойной.       Чтобы заняться хоть чем-то, она собирает разбросанные по комнате осколки от разбитых панорамных окон, под присмотром Пеппер проглатывает еду, звонит Мэй и убеждает ее в том, что все в порядке, не убедившись в этом даже сама. По гостиной жилого этажа теперь гуляет холодный зимний воздух, но паучиха не чувствует холода. Колючее отчаяние внутри обжигает льдом гораздо сильнее, чем ветер.       Нужно бы просто смириться с тем, что никакой она не герой, и хватит пытаться делать вид, что это не так. Но врожденное упрямство не давало Пенни просто взять и снять с себя всяческую ответственность. Она сирота, она с раннего детства привыкла разбираться со своими проблемами сама. Пенни росла чутким ребенком, который безошибочно, как локатор, улавливал малейшие изменения в атмосфере дома. Она никогда не беспокоила тетю и дядю по пустякам, поскольку прекрасно видела, как им самим не сладко. Просто когда родителей не стало, Паркер поняла: теперь она сама по себе, сама за себя, и хотя у нее остались те, кто готов о ней заботиться, она не имеет никакого права взваливать на их плечи свои детские проблемы. И это убеждение окрепло после того, как они с Мэй остались вдвоем. С тех пор они поддерживали друг друга почти что в равной степени, и Пенни никогда не жаловалась. Они с Мэй были вдвоем против всего мира, который был порой к ним жесток, порой несправедлив, а иногда благосклонен. Тетя редко проводила «воспитательную работу», прекрасно видя, что Пенни сама впитывает все то немногое, чему Мэй могла бы ее научить.       И одно из важнейших качеств, которые Пенни переняла у жены своего дяди, ставшей для нее единственным родным человеком, было чувство ответственности. Пенни всегда знала, что за свои поступки ответственность несет в первую очередь она сама. За все, что сделала. И за все, что не сделала.       Поэтому ей придется самой разобраться с Мандарином. А потом она просто исчезнет. Переведется в другой университет, сменит имя, попросит Уэйда помочь с этим, он наверняка разбирается. Придется оборвать все связи с друзьями, вообще со всеми, с кем она общается, но только так Старк ее не найдет. Никто не найдет и никто не заставит снова надеть спандекс. Но сперва нужно найти Мандарина и уничтожить, чего бы это ни стоило.       Происходящее нужно просто принять. Но сейчас ей чудовищно больно, страшно и тяжело, потому что Мандарин сделал виноватой ее.       Ублюдок.       — Пенни, мы приехали, — Гвен осторожно убирает ее волосы со лба и голос ее звучит негромко и ласково, но Паркер все равно резко просыпается из-за хлопка двери. Она садится, после сна с трудом понимая, где находится, и смотрит, как выскочившая из машины Джессика отходит в сторону и говорит с Питером, который хмурится и закатывает глаза. — Сегодня занятия отменили. Хочешь, сходим куда-нибудь поесть? — продолжает Гвен вполголоса.       — Я… да, надо бы, — растерянно соглашается паучиха. — Только я сначала в душ, — Пенни протирает глаза и выбирается из машины. Питер приветственно ей машет, но ничего не говорит, полностью поглощенный беседой со взвинченной Джессикой. Ощущения странные. Паркер как будто находится в мыльном пузыре, словно кто-то выкрутил звуки и краски вокруг на минимум, все ощущается далеким и нереальным, скорее всего, из-за стресса и недосыпа.       Джессика и заплаканная Гвен приехали за ней утром на машине домовладелицы Питера. Блондинка сказала, что все в порядке, но она ужасно испугалась, когда ей рано утром позвонила Джессика и попросила съездить с ней за Паркер в Манхэттен. Пенни, борясь с комом в горле, благодарила их, и Гвен, сжимая ее руку, думала, что просто не могла не приехать. По дороге в Кембридж Пенни то забывалась беспокойным сном, лежа у Гвен на коленях, то безразлично смотрела на бегущие за окнами машины деревья и билборды. Все было серое.       Пенни не помнит и не понимает, как пятница превратилась в субботу. Над Кембриджем тучи. Флаги приспущены. В шумном и торопящемся жить студенческом городе непривычно тихо.       Пенни на автопилоте возвращается в свою комнату в общежитии, принимает душ, переодевается, затем вместе с Гвен идет завтракать. Потом звонит Мэй, чтобы сказать, что все в порядке и она в безопасности, а после они со Стейси гуляют по набережной реки Чарльз до тех пор, пока у обеих не замерзают ноги. Отогреваются в старбаксе возле лодочной станции и все это время почти не говорят, просто пытаясь прийти в себя, успокоиться, выполняя привычный алгоритм, знакомые действия. К вечеру начинается дождь. Льет как из ведра, сплошной стеной, и хочется думать, что вода может смыть боль и скорбь.       Паркер тщетно пыталась отвлечься от мыслей о Мандарине, но разговор с Гвен не спасал, хоть ее присутствие и придавало спокойствия. Подруга, кажется, все понимала и видела насквозь, что Пенни мыслями где-то далеко, и там совсем не радостно, но ничего не говорила. Они доехали до общежития на такси, так и не дождавшись, когда стихия угомонится.       В комнате пахло знакомо, в окне за стеной дождя виднелся стадион и река. Пенни заперлась изнутри, глубоко вздохнула, захлопнула приоткрытый шкаф, из которого виднелся край красно-синего спандекса, и упала на кровать прямо в одежде. Ее накрыли мысли, весь день не дающие покоя.       Кто такой Мандарин?       Зачем он это делает?       Он жестокий человек, который страдал с самого детства. Его воспитывала тетя, которая его ненавидела, он был мальчиком для битья в бедной китайской деревне. У него не было друзей и тех, кто мог бы поддержать его. Позднее у него появились единомышленники, сила и любимая девушка, и это звучало бы нормально, если бы на деле не оказалось, что Мандарин собрал вокруг себя банду отморозков, а любимую бы не похитил, как какой-то трофей. У Мандарина точно не все в порядке с головой, но это никак не мешает тому факту, что он достаточно умен, чтобы вести такие игры.       Чтобы обвести вокруг пальца Старка. Или тогда это был все-таки не он, а действительно подражатель? Но если такую опасность представлял тот, кто всего лишь хотел им быть, то насколько же опасен настоящий Мандарин и почему он не хочет потрепать нервы своему старому врагу, почему пишет эти письма Пенни, почему подобрался к ней так близко?.. У Пенни не находилось ответа ни на один из этих вопросов, все действия Мандарина оставались для нее лишенными логики, но она прекрасно понимала, что некий замысел у него все-таки был. Сможет ли она разгадать его?       Она, черт возьми, понятия не имела.       Одно было ясно совершенно точно — самой ей не справиться. А кто поможет? Паркер достала из кармана куртки почти разряженный смартфон, чтобы не обнаружить от Старка ни звонка, ни сообщения. Нужно было проверить новости, но Пенни только болезненно сморщилась и отбросила смартфон в сторону, на покрывало. Не удивительно, если Старк вообще больше не захочет иметь с ней ничего общего. Что бы он там не говорил, теперь было ясно, что он видит в ней всего лишь ребенка, которому ничего нельзя доверить, даже помощь в разборе завалов.       Пенни сжала челюсть так, что заскрипели зубы. Старк бесил ее, но еще больше она бесила сама себя.       Утром наступило четырнадцатое февраля.       Вообще-то к празднику готовились. В местных кафе и ресторанах были запланированы специальные акции для пар, а в коридорах университета стояли коробки для валентинок. Но накануне, разумеется, все было отменено. Большинство заведений в принципе не работали, соблюдая траур, а в тех, что работали, никакой атмосферы романтики не наблюдалось. Однако утром Паркер получила на студенческую почту приглашение на благотворительный квартирник.       Явно наспех слепленная афиша обещала выступление «Твоей третьей половины» в амфитеатре, где проходил бал в честь Китайского Нового года. Вход на квартирник был платным, собранные деньги обещали направить на помощь семьям пострадавших и погибших. Следом за приглашением на квартирник прилетело сообщение от Джессики с приглашением или скорее требованием помочь в подготовке. Паркер, может, и хотела отказаться, сославшись на усталость или неотложные дела, но подумав минуту, решила, что лучше ей действительно сегодня отвлечься и занять себя чем-то. Она собрала себя с постели, заставила себя принять душ и умыться, натянула первый попавшийся свитер и джинсы, и поплелась на завтрак.       — Ты как? — вместо приветствия поинтересовался Озборн, когда Пенни шлепнула почти пустой поднос на столик. В отличие от нее, Гарри выглядел выспавшимся, хоть и не радостным, и торопливо ел мюсли с малиной и орехами, только ложка мелькала.       — Так себе. Где Гвен? — Пенни поковырялась ложкой в своей порции, не испытывая никакого энтузиазма от вида аппетитных ягод на горячей каше.       — Уже помчалась помогать Джесс. Что думаешь об этом благотворительном параде лицемерия? — имея в виду предстоящий квартирник, спросил Гарри. Паркер поморщилась. В столовой все остальные тоже обсуждали вечернее мероприятие. Кто-то поддерживал идею, кто-то называл этот танцами на костях и проклинал редактора на чем свет стоит.       — Не знаю, мне сейчас не до этого, — отмахнулась девушка, у которой мозги закипели, когда она попыталась взвесить все «за» и «против» проведения концерта в нынешней ситуации. С одной стороны, у организаторов были более чем благие намерения, и так наверняка получится собрать средств больше, но с другой же о каком вообще концерте может идти речь, если только в пятницу произошла чудовищная трагедия для всей Америки? Страна скорбит, а они будут веселиться?..       — Если тебе нужно будет с кем-то поговорить, то я готов, — расценил затянувшееся молчание Гарри по-своему. Пенни вскинула брови и поднялась, так и не притронувшись к завтраку:       — Если я захочу с кем-то поговорить, я поговорю с Гвен, — огрызнулась она, хотя не собиралась.       — Ты поняла, о чем я, — услышала Паркер последние слова парня, брошенные ей в спину. Она сжала челюсть и чуть не сломала поднос от охватившей ее злости. Разумеется, Гарри имел в виду, что она хранит от своей лучшей подруги слишком много секретов, и о том, что сильнее всего беспокоит ее в сложившейся ситуации, с Гвен не поговорить. Но это не значит, что Пенни побежит плакаться в жилетку к Гарри.       Убедив себя в этом, девушка натянула куртку и поспешила к амфитеатру, где ее помощь не помешает. Может, получится отвлечься и немного привести в порядок мысли. Когда эмоции утихнут, пора будет браться за дело. Тянуть уже некуда.       В амфитеатре определенно что-то происходило, но вот что именно, понять пока было сложно. Паркер оставила куртку на банкетке в стороне и направилась на поиски Джессики. Впрочем, искать ее долго не пришлось. Лохматая редактор, одетая в испачканную чем-то худи, ругалась на кого-то по телефону. Рядом в смиренном ожидании стоял Нэд, держащий в руках какую-то коробку.       День пролетел в хлопотах, но Паркер была этому только рада. Она все время куда-то бегала, что-то носила и расставляла, перекусывала вместе со всеми хот-догами, перебрасывалась ничего не значащими фразами с Гвен, Нэдом и остальными. За пару часов до начала пришли музыканты, чтобы расставить инструменты. К тому моменту амфитеатр выглядел непривычно уютно, хотя особо ничего не поменялось. Основное освещение было выключено, главный свет располагался над импровизированной сценой, освещая музыкантов теплым желтым неярким светом. Полумрак остального помещения рассеивал такой же теплый свет обмотанных гирляндами гипсокартонных деревьев — декораций театрального кружка, который любезно одолжил их для благотворительного квартирника. По сторонам от входа расположились столы, где можно было взять плед или подушку.       Паркер с Гвен как раз заканчивали складывать принесенные парнями разномастные пледы в аккуратную стопку, не особо следя за тем, как музыканты настраивали инструменты.       — Эй, Пенни, у них новый басист, — как бы между прочим заметила Гвен, еле заметно улыбаясь.       — У кого? — не сразу поняла Паркер, вызывав у блондинки смешок.       — У группы Уилла. Посмотри.       Пенни повернулась к сцене, не прекращая сворачивать плед. Вообще-то она не особо была знакома даже с прежним басистом и, откровенно говоря, даже не помнила, как парень выглядел. Поэтому если бы Гвен не сказала ей, Паркер бы и не заметила. Но все равно было понятно, что парнишка играет с группой недавно по тому, как он держался отстраненно и смущенно улыбался, стараясь быть с остальными на одной волне. Получалось, судя по всему, неважно.       — Ну… вроде бы ничего особенного, — промямлила Пенни, не зная, что еще сказать.       — Пенни, ты глаза открой и посмотри еще раз. Он блин красив, как бог, — заворковала Гвен. Паркер закатила глаза, но все равно порадовалась, что подруга смотрит на кого-то кроме Уилла и явно не собирается страдать по нему. Во всяком случае, сейчас. Новый басист действительно был очень даже ничего, об этом перешептывались многие девушки, пришедшие на квартирник. Паркер было трудно оценить привлекательность парня, но она догадывалась, что вьющиеся темные волосы, карамельная кожа, мужественные и вместе с тем изящные черты лица, словно вылепленные искусным скульптором, просто не могли оставить равнодушными студенток. Пенни может хотелось уделить этому побольше времени, но разговор о парнях не мог отвлечь ее от мыслей о Мандарине и казался далеким и нереальным. Он звучал как насмешка. Да, произошла трагедия, многие погибли, еще больше людей лишились навсегда своих родных и близких, но в то время, пока в чьих-то сердцах навсегда тяжелым грузом осело горе, жизнь продолжалась. Планета вращалась, играла музыка, люди влюблялись.       «Твоя третья половина» давала уютный акустический концерт, исполняла по большей части не свои песни, а каверы на Nirvana и Red Hot Chili Peppers. Пенни сидела на пледе рядом с Гвен, устроившись чуть в стороне от толпы, и наблюдала за тем, как пальцы Уилла перебирают струны гитары. Огоньки гирлянд и лампочек расплывались перед глазами, смазываясь в теплые пятна. За окнами остался огромный и печальный серый мир, а здесь, в амфитеатре, было тепло. Потолок терялся где-то высоко над головой, и можно было вообразить, что наверху звездное небо. А еще можно было представить, что продолжается нормальная жизнь, в которой все в порядке.       Как будто все действительно нормально, и жизнь Пенни не раскололась пополам вместе с жизнями тех, кто пострадал из-за действий Мандарина. Ничего уже не будет, как прежде. Теперь, когда паучиха по-настоящему ощущает груз ответственности, когда он не эфемерный, а реальный, когда лежит на ее плечах, словно тонны стекла и бетона разрушенной взрывом Эмпайр-Стейт-Билдинг. Пенни чувствовала себя так, словно небоскреб упал на ее.       Когда все закончилось, Паркер осталась помочь убрать помещение. После того, как унесли инструменты, музыканты вернулись, и пока Уилл хмурился и говорил о чем-то с Джесс, остальные помогали снимать гирлянды с декораций и уносить деревья в театральный клуб. Пенни замечала, что Гвен бросает на басиста любопытные взгляды, и сама улыбалась от этого. Гвен полезно отвлечься хотя бы немного. Чувства к Уиллу за короткое время успели принести девушке слишком много боли, как минимум она заслуживает возможности пострелять глазами на нового симпатичного парня в окружении.       Очень скоро амфитеатр принял прежний вид, и оставшиеся студенты стали расходиться. Пенни возвращалась в общежитие вместе с Гвен, перед этим еще долго простояв на крыльце с сотрудниками «Дейли Бьюгл». На улице снова шел мелкий дождь, и из-за туч не было видно звезд, но настроение у Пенни все же заметно улучшилось. Кроме того, им действительно удалось собрать довольно внушительную сумму денег, и теперь Паркер чувствовала себя чуть менее бесполезной.       Они разошлись с Гвен у дверей, попрощавшись и пожелав друг другу спокойной ночи. Но едва Пенни вошла в свою комнату и включила свет, поняла, что ночь спокойной не будет.       Девушка едва не вскрикнула, но инстинкты сработали быстрее: она захлопнула за собой дверь и прижала руку ко рту. В кресле возле стеллажа с книгами сидел хмурый Старк. При появлении подопечной он поднялся и скрестил руки на груди, обтянутой тканью футболки. Его куртка висела на стуле.       — Что вы здесь делаете? — ее голос показался слишком высоким и звучащим громче, чем следовало. Пенни так и топталась на пороге, не зная, можно ли ей заходить в собственную комнату. — И давно?       — Нет, — проигнорировав первый вопрос, отозвался мужчина. Он сделал еще шаг вперед, и Паркер шагнула назад, упершись спиной в дверь. Щеки тут же залились румянцем, но ее это не беспокоило. В крайнем случае, спишет на то, что только зашла с улицы, где вообще-то довольно холодно. Ее беспокоила собственная реакция на Старка. Они словно откатились на несколько месяцев назад, и то утро, когда он гладил ее руки и смотрел с нежностью, казалось далеким и нереальным. Может, его и правда не было, и Паркер его себе придумала. Или оно ей приснилось. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком страшным было все, что случилось позже, из-за чего становится совестно даже мысленно вспоминать то утро как «счастливое». Не было там счастья. Пенни просто показалось.       Она глубоко вдохнула и опустилась на корточки, чтобы расстегнуть ботинки.       — Сэр, объясните пожалуйста, зачем вы приехали. Я была уверена, что у вас сейчас много дел и нет времени возиться со мной, и вообще я вам только мешаю, — выпалила она, пользуясь тем, что можно сосредоточиться на обуви и не смотреть на мужчину. Он молчит, дожидаясь, пока подопечная стянет ботинки и выпрямится.       Встретиться глазами приходится, и Паркер об этом тут же жалеет. У Старка уставшее лицо, видно, что последние дни он либо не спал совсем, либо спал катастрофически мало. Обычно аккуратная борода выглядит неряшливо, но ему эта неряшливость даже идет, но не идут залегшие под глаза тени. Он не улыбается, губы сжаты в тонкую полоску, в глазах тоже нет даже намека на радость или хотя бы улыбку. Пенни замечает, что у нее сбивается дыхание от страха, пока она ждет, что он что-нибудь скажет. Вряд ли придется услышать что-нибудь хорошее, и девушку уже начинает потряхивать от томительного, тяжелого ожидания, а он все молчит и стоит на месте, больше не предпринимая попыток подойти.       — Мистер Старк?.. — Пенни недоуменно наклоняет голову, всеми силами стараясь изобразить спокойствие.       — Раздевайся, — в отличие от Пенни изображать спокойствие у Старка получается лучше, к тому же, после этого слова, повисшего в воздухе, у паучихи с треском ломается маска безмятежности. Она тихо охает, но быстро одергивает себя и отбрасывает вспыхнувшие было в голове неприличные мысли, догадавшись, что речь идет о верхней одежде, которую она так и не сняла. Пенни стягивает куртку и проходит чуть вперед, чтобы повесить ее на вешалку. Но как только она это делает, тут же оказывается прижатой к стене рядом.       Мужчина щелкает выключателем, позволяя комнате погрузиться во тьму, но Паркер даже этого не замечает. Ее начинает трясти еще сильнее, и в числе причин подкосившихся коленей все меньше страха. Горячие ладони сжимают ее талию, губы быстро, словно делали это уже тысячу раз, находят и сминают ее, и Пенни требуется еще секунда, чтобы обмякнуть и расслабиться, и ответить на поцелуй с таким же отчаянием, вцепившись пальцами в чужие предплечья.       Они хватаются друг за друга, как утопающие, и Пенни щиплет глаза от подступающих слез. Ребра сжимают легкие, не позволяя сделать вдох, и кажется, будто единственная причина, по которой паучиха до сих пор жива, это губы Старка, все еще жадно терзающие ее собственные. От мужчины пахнет пылью, потом, кровью и смертью, эти запахи въелись в его кожу, они пробиваются сквозь ароматы геля для душа и одеколона, и Пенни чувствует, как по коже бегут толпы мурашек. Он пришел к ней, уставший, разбитый. Пришел, чтобы поцеловать ее.       В животе и под кожей порхают бабочки. Чувства тугим узлом переплетаются в груди. Стыд, вина, боль, радость, щемящая нежность. Старк целует ее так, как будто мир рушится прямо в эту секунду, как будто другого шанса может уже и не быть, и Пенни готова с позором согласиться с тем, что будь так на самом деле, она бы все равно отвечала на этот отчаянный поцелуй. Мужчина не пытается углубить его, но кусает губы паучихи, и Пенни рвано дышит. Его большие горячие ладони сжимают ее талию с такой силой, что кажется, он вполне может сломать ей ребра. Пенни плевать. Она задыхается от счастья, смешанного с болью.       Жизнь такая идиотская. Почему она просто не может делиться на черное и белое, почему радость и горе идут рука об руку, почему в моменты, когда нужно грустить и скулить от боли, люди находят в себе силы для шутки или для любви? Пенни хотелось выть от этой несправедливости, от того, что ее внутренности раздирал жгучий стыд за то, что сейчас ей так хорошо. Именно сейчас, когда на ней лежит вина на страшную трагедию, за сотни погибших, тысячи пострадавших, когда она не имеет право на то, чтобы чувствовать себя хорошо.       Этот поцелуй и даже сам факт присутствия Старка здесь кажутся такими неправильными и неуместными сейчас, и Пенни сама не знает, как находит в себе силы упереться в широкую мужскую грудь ладонями и отодвинуться. Ей бы следовало оттолкнуть его, но она лишь слегка отстраняется, так, чтобы можно было посмотреть Тони в глаза. В темноте глаза Старка похожи на два черных омута, и Пенни рада бы нырнуть туда с головой, но вряд ли это избавит ее от ощущения собственной никчемности и чувства вины. Кроме того, она прекрасно знает, что на дне его зрачков плещется целый океан сожаления и ненависти к себе. Глаза постепенно привыкают к темноте, а тело к ощущению ладоней мужчины, и Пенни снова думает о том, что так проще. Откуда это взялось, почему невозможные, ненормальные отношения кажутся ей вдруг правильными?.. С минуту они оба сбито дышат, так и не отступив друг от друга достаточно. Затем Пенни слышит свой голос, больше похожий на шелест:       — Останьтесь.       Старк кивает торопливо, будто боится, что она может передумать, и целует ее в лоб. Его мозолистые пальцы путаются в ее волосах на затылке, и девушка находит в себе силы на вымученную улыбку. Она сама берет его за руку, переплетая их пальцы в замок, и ведет к кровати, слишком узкой для двоих. Пенни первой садится на матрас и смотрит снизу вверх на мужчину, нерешительно замершего над ней. Вот это зрелище, которое хотелось бы запечатлеть в памяти навсегда. Растерянный Тони Старк, подумать только.       Как бы сильно не распалял он в ней желание, она так измотана, что сейчас ей просто хочется оказаться в его объятиях, чтобы он отогнал ее кошмары хотя бы на одну ночь.       Девушка хочет попросить его об этом, но Тони, кажется, понимает все без слов. Он укладывается ближе к краю, помогает Пенни устроиться на своем плече, позволяя уткнуться носом в шею. Пенни хочет сказать ему так много всего, и им есть, что обсудить, но все слова застревают в горле. Несколько долгих минут наполнены только только звуками их тяжелого дыхания и тихим шелестом пальцев по ткани, когда Старк осторожно гладит девушку по спине.       — Почему вы не позволили мне быть там? — наконец спрашивает Паркер. Голос ее звучит хрипло. Мужчина молчит некоторое время, видимо, размышляя о том, что сказать, и говорит, когда Пенни уже теряет надежду на ответ:       — Пенни, прошу, послушай меня внимательно. Что бы не происходило между нами, я все еще остаюсь твоим наставником. Я должен проследить за тем, чтобы ты стала сильным героем, набив по пути как можно меньше шишек, это моя главная задача, — он вздыхает. Тон его голоса звучит сухо, как будто он сам повторял это себе много, много раз, и теперь эти слова потеряли свой смысл и цвет. Пенни кладет ладонь Старку на грудь, туда, где раньше был реактор. — Ладно. Я просто хочу сказать, что ты должна научиться мириться с тем, что не все зависит от тебя. Ответственность и все такое, я согласен с тобой, верно. Но если ты будешь брать на себя слишком многое, быстро сломаешься. А сломленный герой вряд ли кого-нибудь может спасти.       Она ничего не отвечает. Осторожно, робко прижимает пальцы и ладонь ближе, чувствуя жар его тела сквозь тонкую ткань футболки, впитывая его в себя, упиваясь этим теплом. Пенни никак не может понять, как можно быть одновременно самым несчастным и самым счастливым человеком во Вселенной.       Тони вздыхает и продолжает, и девушка понимает, что он просто набирался смелости:       — Когда я создал Альтрона, я лишь хотел защитить мир. Я не думал о рисках. Я вообще мало о чем думал, только о том, что я должен взять на себя ответственность за все человечество. Не слишком ли много для парня в бронированном костюме, как считаешь?       Он усмехается горько. Вопрос звучит, как риторический, и Пенни поджимает губы.       — И в результате что? Я облажался, да так крупно, как никогда до этого. Куча людей погибли, город подняли в небо и потом бросили обратно. Это зрелище, которое никогда не забудешь. Из-за того, что я вообразил себя богом, столько дерьма случилось. Потом Заковианский договор, барон Земо, чертов Барнс, раскол Мстителей, — он снова вздыхает и замолкает на некоторое время, размышляя о чем-то. Пенни ничего не может сделать, никак не может повлиять на события минувших дней, не может забрать боль и сожаление Старка, и все, что ей остается, это мягко, неуверенно гладить его грудь кончиками пальцев. — Кэп примчался в Нью-Йорк, как только услышал о случившемся. Мы плечо к плечу разбирали завалы, доставали выживших и тела погибших. Я все думал: есть ли что-то, что может заставить нас зарыть топор войны, забыть об обидах? Оказывается, есть. Я просто боялся, что теперь, когда Мстителей больше нет, случись что… кто поможет? Но теперь я понимаю, что у тебя есть время, Паркер. Не спеши. Успеешь еще синяки набить.       Он кладет свою ладонь поверх ее, заставляя замереть. Пенни внимательно слушает, и грудь раздирает от противоречивых чувств. Хочется сказать, что она не просто так рвалась туда, что она как никто другой ответственна за взрыв, но горло сдавливает тугой обруч. Она снова думает о том, что Старк ей не поверит. Потребует доказательств, которых у нее нет. Его признания оседают ночной прохладой и запахом дождя, доносящимися из приоткрытого окна в комнате. Пенни льнет к Тони ближе, и он сам прижимает девушку к себе.       Его вина никогда не будет равна ее, пожалуй. И все же это не значит, что совесть паучихи чиста.       Даже капля яда делает целый стакан воды ядовитым.       Очень скоро ее накрывают невыплаканные слезы. Она плачет почти бесшумно, и всю соль впитывает его футболка, и он делает вид, будто не слышит ее слез, а сам осторожно гладит по спине, успокаивая. Пенни так и засыпает, с невысохшими слезами и дыша мужчиной, в чьих руках спокойнее и безопаснее, чем младенцу в колыбели.       Когда она просыпается рано утром, в комнате нет ни Старка, ни малейшего свидетельства его визита. Пенни идет в ванную, где быстро умывается, и, вернувшись, открывает окно с проветривания полностью, хотя в комнате и без того прохладно. Хочется проветрить тут все как следует, как будто свежесть, доносящаяся с реки Чарльз, способна очистить Пенни и пространство вокруг нее. Холодный февральский воздух бодрит, а сквозняк сбрасывает лежащий на столе конверт. Паучиха наклоняется, чтобы поднять его с пола и сжать в пальцах едва ли не до треска.       Конечно, она узнает письмо и сразу понимает, кто отправитель. Сердце заходится где-то в горле, и у Пенни внутри все кипит от смеси ярости и страха. Какое-то время эти два чувства борются в ней, и в этот раз побеждает первое.       Паркер рукой отталкивает от себя стул так, что тот влетает в книжный стеллаж. Мебель ломается от силы удара, а книги разлетаются в стороны. Но Пенни порча имущества общежития беспокоит мало. Она вспоминает, как накануне вечером на квартирнике тихо плакали те, кто в теракте потерял близких или родных. Вспоминает, как сама плакала, прижимаясь к мужчине, которого считала своей защитой.       Она слишком многое себе позволяла. Пряталась за спины Старка и других, оправдывалась тем, что она и не хочет быть героем, что у нее ничего не получается, а сама тратила время, которое могла бы посвятить тренировкам, на всякую ерунду. Больше этого не будет. Уже не имеет значения, кем хотела быть Пенни Паркер, потому что Девушка-Паук должна защитить себя, своих близких и невиновных людей от Мандарина. Сейчас не так важно, откуда он взялся и почему выбрал себе в противники именно ее. Пенни скрипит зубами и сжимает в руке конверт.       Она просто должна разобраться с ним.       И ей понадобится помощь.