mono

По возвращении в отель Тэхен безапелляционно заявил, что завтра он собирается на одно невероятно интересное мероприятие и ему просто необходима компания, потому что в такие места в одиночестве не ходят. Промерзший до костей Чонгук, у которого от холода ломило все тело, был не в состоянии здраво оценивать ситуацию. Мозг кричал только о том, что ему как можно скорее нужно попасть в свой номер и принять горячую ванну, а как он собирается это сделать, в сущности, не так уж и важно. Вот так и получилось, что Чонгук уговорился на очередную авантюру меньше, чем за минуту, просто коротко кивнув, будучи не в силах разомкнуть посиневшие губы и произнести хоть слово. Уже позже, отмокая в ванной, Чонгук с внезапной паникой осознал, что он сам добровольно согласился провести еще один день в компании этого странного, сумасбродного, бередящего его шаткое спокойствие Тэхена, но раз уж дал согласие, нечего было и думать о том, чтобы слиться. Тэхен бы точно этого ему не позволил. Куда они отправятся на этот раз, Чонгук не знал, ведь Тэхен не счел нужным уточнять, что это за мероприятие такое. Один раз — случайность, два — совпадение, три — закономерность. Нельзя было позволить Тэхену превратить эту его дурацкую привычку в закономерность! Не то чтобы Чонгук планировал общаться с ним до конца пребывания в Квачхоне… Тяжко вздохнув, Чонгук решил бросить занятие самообманом и посмотреть правде в глаза: он теперь точно будет иметь удовольствие лицезреть Тэ каждый день. Ким вполне очевидно давал понять, что новый знакомый, несмотря на ряд разногласий, импонировал ему, так что отвертеться уже точно не получится. И, на самом деле, Чонгук бы вновь соврал себе, если бы сказал, что Тэхен ему неприятен. Да, он был шумным, чудным и твердолобым, а еще по-детски наивным и доставучим, но по какой-то причине все равно заставлял Чонгука тянуться к нему. И да, он пытался переспорить Гука, который до глубины души ненавидел, когда кто-то начинал навязывать ему свою позицию, но все равно не вызывал никакого негатива. Разве что непреодолимое желание доказать ему, что это он неправ, а вовсе не Чонгук. И Гук интуитивно чувствовал, что есть в Тэ что-то очень близкое ему, родное, что заставляло закрывать глаза на все его очевидные недостатки, которые другим Чонгук никогда не прощал. Смог же Тэ, в конце концов, без малейшей подсказки нащупать именно то, на что душа Чонгука так живо и болезненно откликнулась. Не то чтобы Чонгук был рад тому, что Тэхен внес смуту в его годами выстраиваемое спокойствие всего минут за пять, но тут скорее важен был сам факт. Тэхен не боялся озвучивать все те вопросы, которые и Чонгук задавал себе несчетное множество раз, пока не решил просто спрятаться от них в непроницаемый кокон игнора. Тэхен не пытался его поучать. Может быть совсем-совсем немного, но не так, как это делал Джин или мать Чонгука. Совсем ненавязчиво. Тэхен не читал ему нотаций. Он просто тоже, раньше чем Чонгук, инстинктивно понял, что встретил кого-то очень похожего на себя, а дальше лишь говорил о тех вещах, которые для них обоих были важны.

***

Чонгук сидел в холле отеля, наблюдая за тем, как суетятся работники, когда вдруг услышал громкий топот. — Привет! — радостно почти что прокричал Тэхен с улыбкой до ушей. «Откуда в этом парне столько энергии?» — Привет, — сдержано кивнул Чонгук в ответ. Не то чтобы он не был рад видеть Тэхена, хотя, очевидно, и не настолько рад, чтобы так бурно это проявлять, но просто открытое выражение эмоций не было его сильной стороной. — Ты как вчера? Быстро в себя пришел? — непринужденно завел разговор Тэ, потянув Чонгука за рукав его куртки на себя, как бы приглашая следовать за собой. — Я так промерз, что два часа отогреться не мог. Но в этом есть определенный кайф. Когда тебе фигово и все тело ноет, но постепенно боль отступает, и ты чувствуешь, как каждая клеточка наполняется теплом. Здорово, правда? — Ага. Да, я нормально… — Чонгук на секунду замолчал, вспомнив, что именно вчера занимало все его мысли, — отогрелся. Так куда мы идем, Тэ? — решил он перевести тему. — А я что не сказал? — удивился Тэхен. — Мне казалось, я говорил. На концерт. Выступает местный народный коллектив. Я каждый год на них хожу, они как раз по случаю Рождества дают концерты. Это должен услышать каждый! Серьезно. Ощущение, будто они душу из тебя своей музыкой вытаскивают. Просто невероятно. — Прям уж так и вытаскивают? — с сомнением отозвался Чонгук. — Я вообще не особый поклоник такой музыки. Вечно играют так, словно жалобно мяучат и ноют о чем-то. У каждого и так своих проблем хватает, чтобы потом еще собираться и коллективно выслушивать нытье выступающих. — Ты, видимо, на плохие концерты ходил. Вот увидишь, тебе понравится. Я как бы тоже не то чтобы фанат, но порой хочется послушать чего-то такого. Ну, знаешь там, душевного и настоящего, некоммерческого, когда люди хотят не деньгами разжиться, а просто донести миру то, что они чувствуют. — Ты так говоришь, будто все известные артисты — бездушные твари, наживающиеся на других. То, что они деньги своим творчеством зарабатывают, не значит, что они не думают так, как поют в своих песнях, — бурно возразил Чонгук. — Я вот тоже актер, деньги на своих фильмах делаю, но это же не означает, что мне плевать, в чем играть. — Я не это имел в виду. Просто сам посмотри, индустрия развлечений сейчас является одной из самых прибыльных. Сколько людей рвется туда, чтобы отхватить себе кусочек славы! И компании, в свою очередь, тоже с радостью выпускают готовый продукт, как на конвейере, ведь это прибыльно. Я не обвиняю никого, но просто как ты можешь быть уверен, что каждый из этих, в данном случае, музыкантов действительно искренен в своих текстах? Многие из них даже поют не то, что сами сочинили, а то, что для них придумал продюссер. Еще раз повторюсь, что это не обвинение в чей-то адрес, но все-таки, если мне хочется искренности и настоящих чувств, я иду слушать классику, ну или что-то народное. И, знаешь, всегда, когда слушаю, думаю о том, как же сильно я завидую людям, которые эту музыку написали. Ведь они наверняка были совершенно особенными. Просто подумай, каким надо быть человеком, чтобы суметь выразить все те чувства, что испытывают на самом деле миллионы людей! — Ты странный, Тэ, — Тэхен на это добродушно рассмеялся, а Чонгук был готов провалиться сквозь землю: он не собирался говорить этого вслух. — Я, кстати, тебе хен, — вдруг выдал Тэхен, ловя на себе удивленный взгляд Чонгука. — Ну да, я старше тебя на два года. Хотя после жизни в Лондоне мне вообще-то пофиг на эти формальности, так что можешь называть, как хочешь. Просто на всякий случай уточняю. — Ага, — рассеяно согласился Чонгук. Он был уверен, что они, как минимум, ровесники, а то и вообще Тэ его младше, а теперь оказывается, что этот непонятный ребенок ему хен. Ну, приехали. Никакого «хена» Тэхен точно не дождется! — А что ты вообще слушаешь? — снова вернулся к теме Тэхен. — Да так, всего понемногу, как и все. В основном зарубежное. — Ладно тебе, неужели нет никого, кто бы прям очень-очень нравился тебе. Или… Может, — Тэхен хитро прищурился, — Джастин Бибер? — Да иди ты! — отмахнулся Чонгук, все же не сумев сдержать улыбки. — Если хочешь, я могу сначала сказать, кто мне нравится, чтобы тебе было не так стыдно признаваться? — шутливо предложил Тэхен и, не дождавшись ответа, продолжил, — Я большой поклонник группы Fink. Не знаю, слышал ли ты о них, они вроде не особо популярны за границей, но «Warm Shadow» — шедевр, как и довольно известная у них «Looking Too Closely». Еще Israel Cannan и Death Cab for Cutie. Ооо! «What Sarah Said»… Ты должен это услышать! «Любовь сидит рядом с постелью, когда кто-то умирает. Так кто будет сидеть рядом с тобой, когда ты будешь умирать?» Ну, а если говорить о чем-то менее убивающем позитивный настрой, то однозначно Nickelback. Все, теперь твоя очередь. — Ну, я часто слушаю Placebo, Coldplay, Kodaline. Еще… — Чонгук замялся, — может… — Может что? — нетерпеливо переспросил Тэхен, желая узнать, что же там еще скрывает Чонгук. — Ну, может, Шон Мендес, — скорее вопросительно, чем утвердительно тихо ответил Чонгук, удивляясь самому себе. Об этой его любви к Шону он не говорил никому. До сих пор. Не потому что стеснялся или боялся показаться смешным, просто потому что не видел надобности пускать кого-то во что-то столь личное для него. Все-таки музыка в одиночестве Чонгука была для него самой главной отдушиной. — Шон Мендес! — воскликнул Тэхен, заставив Чонгука зашипеть на него. — Черт, я знал! Знал, что все-таки хоть что-то человеческое тебе не чуждо. Чонгук фыркнул, вызвав очередной взрыв хохота у Тэхена. — Ну что? Шон Мендес чертовски горяч, так что все в норме. И мы пришли кстати. Чонгук облегченно выдохнул. Шон Мендес и, правда, очень горяч, но обсуждать это с Тэхеном, по крайней мере пока, ему точно не хотелось. Едва Чонгук вошел в зал, где должен был проводиться концерт, как тут же почувствовал себя некомфортно. Легкое настроение сменилось тяжелой мрачностью, хотя Чонгук не смог бы сказать, что вызвало в нем такие резкие перемены. По спине прошелся холодок, и он вздрогнул. Зал был совсем небольшой и обставлен довольно бедно, что было совсем не удивительно, но вот количество собравшихся людей действительно поражало. Видимо, сказывалось то, что в городе редко проводились какие-то мероприятия, да и развлечений никаких не было, так что жители использовали каждую возможность выйти хоть куда-то. Чонгук, решив, что неуютно ему стало именно из-за большого количества людей, которых он всячески старался избегать в нерабочее время, схватил Тэхена под локоть и потащил к свободным местам с краю в самом последнем ряду. — Но отсюда же слышно плохо будет, — заканючил Тэхен. — Не выдумывай, Тэ, прекрасно здесь будет слышно, мы же не в филармонии, — Чонгук решительно сел, показывая, что никуда двигаться со своего места он не намерен. Чонгук еще раз окинул взглядом сцену, которая была заставлена традиционными инструментами. Каягым*, комунго*, хэгым*, чхельхенгым*, дэгым*, аджэн*, гонг и прочие, названия которых Чонгук не знал или не мог вспомнить, стояли, дожидаясь, когда же исполнители выйдут к зрителям и пустят их в дело. Чонгуку стало как-то не по себе: ничего кроме невнятной какофонии все они вместе явно не могли произвести. Он хотел было прошептать Тэхену, что, может, им еще не поздно отсюда сбежать, но в это время музыканты поднялись на сцену под довольно бурные аплодисменты. Концерт начался. Первые несколько мелодий Чонгук откровенно скучал. Ему ужасно хотелось зевать, крутить головой по сторонам, разглядывать стены, залипать в телефон или даже поговорить с Тэхеном, но профессиональная солидарность все же не позволяла ему этого сделать. Да и Тэ выглядел слишком погруженным во всю эту атмосферу. Отвлекать было неудобно. Ему все же не пять лет, чтобы он не мог часок-другой посидеть спокойно. А потом вдруг зазвучала она, мелодия, которая с первых своих нот забралась Чонгуку буквально под кожу. Он сразу же прочувствовал ее всем своим естеством и понял наконец, о чем ему твердил Тэхен: эта музыка будто всем своим мощным, неукротимым потоком стремилась точечно к единственной цели: душам своих слушателей. Будто ледяная рука протянулась к Чонгуку и крепко сжала его сердце, не оставляя ему шанса на побег. Эти дрожащие звуки, такие трогательные и чуткие, вовсе не нытье, как он их недавно обозвал, а настоящий плач, навзрыд, с криками, стонами и воем, который исходит от осознания безысходности, тотальной и беспощадной. Так плачут, когда жгучая боль захлестывает со всех сторон, когда ты чувствуешь всю вселенскую несправедливость жизни, когда понимаешь, что ничего не можешь с этим поделать, когда кажется, что выхода нет, что ты один, что ты на всю жизнь обречен прятаться за масками, выполнять чужие требования, и когда вдруг приходит сознание того, как ты все это время ошибался на свой счет, когда думал, что сильный, что знаешь, как для тебя лучше, а потом оказалось, что ты потерялся и что те маски, о которых ты плакал пару минут назад, становятся для тебя вовсе не наказанием, а спасением, потому что пусть лучше будет хоть что-то, пускай фальшивое, но не пустота. А еще так плачут, когда хотят наконец освободиться от тяжкой ноши, тяжелого бремени. И, говорят, после такого обычно приходят облегчение и смирение. Но Чонгук был уверен, что никакого облегчения ему не светит. Только непосильный для него груз понимания того, куда он сам себя загнал. Он вспомнил слова Джина, брошенные им в их последнюю встречу перед его отъездом. «Ты вечно заставляешь меня срочно искать какой-нибудь новый проект, лишь бы не сидеть без дела и не думать о том, какая у тебя пустая, бессмысленная жизнь». Чонгук еще тогда огрызнулся хену, а ведь тот был так чертовски прав. Пустая, никому не нужная жизнь, состоящая только из бесконечной смены фильмов или дорам. И ведь Тэхен сказал ему то же самое. «Я уже посмотрел реальности в глаза и осознанно выбрал побег, а не спрятался в скорлупу раньше, чем мы вообще с ней встретились». Господи, как же он раньше мог быть таким глупым? Ведь что он в сущности вообще знал об этой жизни? Ничего. Ничего, кроме своей работы. Когда он нормально с мамой в последний раз говорил? Когда просто так зависал с Джином? Когда садился вечером в уютное кресло, чтобы почитать на ночь книгу? Когда общался с кем-то кроме Изюма? Это все звучало так жалко, что Чонгук был готов разрыдаться прямо там. А музыка все звучала и звучала, одна мелодия сменяла другую, и в какой-то момент Чонгук понял, что он действительно плачет. Слезы неконтролируемым потоком катились по его щекам, оставляя влажные дорожки, и падали ему на рубашку. Так больно ему не было никогда в жизни. А потом Чонгук не выдержал и выбежал из зала, громко хлопая дверью, заставляя всех присутствующих недовольно скривиться, а сбитого с толку Тэхена выйти следом за ним. — Чонгук! Ты чего? — кричал Тэхен быстро удалявшемуся Чонгуку в спину, спешно забирая куртку из гардероба и натягивая ее на себя. — Подожди! — Эй! Да что случилось-то, — Тэхен наконец догнал Чонгука и дернул его на себя за рукав, и остолбенел. Чонгук стоял перед ним весь красный, опухший от слез, которые все не заканчивались. — Гукки… — Тэхен от неожиданности отступил на пару шагов назад. — В чем… — Зачем ты меня туда привел? Ты это специально? Ты и Джин-хен! Вы оба это специально, да? — Гукки, ты чего вообще? Я же просто хотел поделиться с тобой тем, что мне нравится, — начал оправдываться Тэхен, все еще не понимая, в чем именно его обвиняют. — Зачем ты только вообще ко мне прицепился тогда! Музыку послушать мы пойдем! Ненавижу твою тупую музыку! И тебя ненавижу! И Джин-хена тоже! Я всех вас ненавижу! Оставьте меня в покое! Кто вам право дал мне в душу лезть? — Но, Гукки, я же только… — Ты только взял и все испортил! А эта музыка… Всю душу мне наизнанку вывернула! А разве я об этом просил? Нет! Я просто хотел, чтобы меня никто не трогал, чтобы дали побыть в одиночестве. Но нет! Вам ведь обязательно надо было показать, какие вы умные и какой я пустой, никчемный и бесполезный! — Гукки, я же ничего такого не хотел. Перестань. Давай мы сейчас вернемся в отель, ты там успокоишься, и мы обо всем поговорим, — примирительно проговорил Тэхен. — Хорошо, Гукки? — Ничего не хорошо. И никакой я тебе не Гукки! Не смей так меня называть. И подходить больше ко мне не смей! А я… Я просто… — Чонгук, задохнувшийся от очередного всхлипа, не договорил и, махнув рукой, развернулся и побрел в сторону отеля, оставляя ошарашенного Тэхена одного на дороге.