mono

Следующие два дня показались Чонгуку сущим адом. Вернувшись в номер, он долго ходил туда-сюда, то сжимая, то разжимая кулаки, с остервенением впиваясь ногтями в ладони, пытаясь сдержать желание сломать что-нибудь. Или бросить вот этот уродливый стул в стену. Все равно он своим видом только еще больше раздражал. Резко сев на диван, отчего тот недовольно заскрипел, Чонгук схватил в руки пульт и рандомно нажал на какую-то кнопку. Ему просто надо отвлечься, успокоиться и забыть обо всем. Об этой музыке, этом городе, о Тэ и его глупой перманентной улыбке, как будто он, поддавшись модным веяниям Кореи, сделал себе пластику. По каналу шла дорама с Чонгуком в главной роли. Он закатил глаза. Какое невероятное совпадение. Он не очень любил смотреть фильмы, в которых играл, но сейчас в нем вдруг появилось непреодолимое желание оценить, правда ли он так хорош, как о нем говорят. Чонгук стойко выдержал полчаса, после чего с нетерпением выключил телевизор и отбросил пульт. Как на это вообще можно было смотреть? Пустая фальшивка, искусственная на тысячу процентов. Его герой, Шону, со всем энтузиазмом, со всем оптимизмом, на которые только был способен, убеждал больную раком девушку, что жизнь прекрасна, что на свете есть то, ради чего стоит бороться, что она не должна опускать руки. Чушь. Жизнь — бесконечный кошмар, в котором ты вынужден выживать. Уж лучше умереть, чем день за днем испытывать эти муки. Чонгук помнил, что ту сцену они переснимали раз двадцать, потому что режиссер каждый раз кричал: «Не верю!» — и заставлял начинать все сначала, чем злил Чонгука еще больше, который и без того не мог настроиться на нужный лад. «Жизнь прекрасна…» Какие глупости! Чонгук уже очень давно понял, что это не так. А тот, кто это провозглашает, либо идиот, либо лжец. «Мазохист», — пронеслось у Чонгука в голове, прежде чем он, покопавшись немного на YouTube, включил одно из видео с названиями «Традиционная корейская музыка для расслабления и сна». Хотелось расслабиться и уснуть. Но еще больше хотелось измучить себя до потери сознания. Снова и снова давить на больную мозоль, заставляя себя изнывать от боли, и в конечном итоге просто провалиться в беспамятство и безумно кричать: «Смотрите! Смотрите, что Вы сделали со мной!» Лежа на кровати и слушая бередящую душу музыку, Чонгук изнывал от своей беспомощности. Его будто парализовало, сковало намертво этими звуками, которые яростно колотились о его грудь в попытках вытащить из нее все его чувства. Настоящие, а не те, что он привык являть миру. За годы, проведенные в скорлупе, Чонгук потерялся во всем этом сумбуре, творившемся в его голове, и теперь уже сам не знал, что он чувствует на самом деле. Он не мог провалиться ни в сон, ни в забытье, и все, что ему оставалось, только бездвижно лежать, уставившись в потолок. Из всего беспорядка в голове он мог выцепить только одну отчетливо звучащую мысль: «Как все могло так измениться за два дня? В какой момент все пошло не туда?» Долго и упорно сопротивляясь, в конечном итоге, Чонгук все же был вынужден признать, что все началось с яркой и бесконечно доброй улыбки Тэхена. Такой раздражающей и притягивающей одновременно. В окружении Чонгука никогда не было таких людей. Даже Джин-хен, верный, надежный, хороший, даже он был не таким. Все друг другу приветливо улыбались, здоровались, задавали какие-то рядовые вопросы. Формальная вежливость. Нет, оно, конечно, лучше искренне проявляющихся неприязни или недовольства, потому что ну кто в здравом уме будет по-настоящему рад видеть кого-то в восемь утра после трех часов сна? Тэхен будет. Чонгук почему-то не сомневался в этом. Потому что его улыбка была другой, потому что он сам был другим. Не таким, как все они. Не просто провозглашающим какие-то идеалы. Нет, он верил в то, что говорил. Это было видно во всем: в выражении его лица, в ярком блеске карих глаз, солнечной улыбке, даже во всей его позе. Он не был пустым или инфантильным, как могло показаться. Хотя Чонгук, по большому счету, мало что о нем знал, но ощущение, что этот человек не просто так говорил о соприкосновении с реальностью, сидело в нем непоколебимой уверенностью. Нет, Тэхен точно знал о боли не меньше, если не больше, самого Чонгука, но умудрился невероятным образом не озлобиться и не очерстветь, а ухватиться за самое лучшее, что есть в людях: за веру в добро, за любовь к миру. И он так развил это в себе, что теперь мог противостоять любой мрачности и серости жизни с беззаботной легкостью, разрущающей все преграды. И Чонгуку просто хотелось сдохнуть в каком-нибудь темном углу. От зависти. Потому что когда-то давно у него был точно такой же шанс. И как же он им воспользовался? Чонгук не соврал Тэхену, когда говорил, что никогда особо не любил родной город. Он всегда казался Чонгуку невзрачной дырой с нулевыми возможностями и неприятными людьми, но вот к остальному миру раньше он так не относился. Совсем наоборот. Голубой мечтой его жизни было попасть в большой город, реализовать все свои способности, стать успешным, но не ради славы самой по себе, а для того чтобы иметь возможность помогать другим, менять мир к лучшему. Именно так думал максималист-Чонгук в тринадцать лет и с рвением, которого он сам не мог в себе предположить, продолжал доказывать матери, что им надо перебраться в Сеул. И к пятнадцати годам ему все же удалось ее убедить. Они переехали, и Чонгук был поражен видом большой столицы. Все казалось таким новым и совершенным, без единого изъяна. Улыбающиеся люди на улицах, в торговых центрах, магазинах, парках, да вообще везде; красивые баннеры с заманчивыми предложениями, пестрые таблоиды. Все это вскружило голову неопытному Чонгуку, и он думал, будто, только попав в это место, уже и так достиг всего, о чем только можно было мечтать. Но затем ему повезло еще больше: на первом же кастинге, куда он, изрядно волнуясь, все же отважился прийти, его выбрали среди сотни других кандидатов, отмечая поразительную артистичность и способность тонко чувствовать весь спектр эмоций. Когда многим казалось, что нужно изобразить просто радость, Чонгук понимал, что там не только она, но вместе с ней рука об руку идут и восторг, и веселье, и мимолетная тень счастья, и сладкое упоение. И ему не нужно было стараться, чтобы сыграть это, потому что он не играл, он жил этим. В свой первый день на площадке Чонгуку очень хотелось произвести приятное впечатление на коллег. Он всю ночь простоял сам и заставил простоять мать у плиты, чтобы угостить новых знакомых их фирменным печеньем. В ответ на протянутую коробку со сладостями многие натянуто и снисходительно улыбались, кто-то спешно проходил мимо, раздраженный тем, что его отвлекли, кто-то из вежливости брал печенье на ходу, бросая сухое «спасибо». Чонгук проплакал в подушку всю ночь. Ведь он так старался, так хотел сделать всем приятно, и хоть бы кто это оценил. Вместо этого все куда-то торопились, суетились, толкались, старались отснять все сцены, как можно быстрее, ведь за каждый дополнительный день аренды помещений нужно было платить. Всем просто было не до глупого мальчишки и его глупого печенья. Они пришли сюда заработать денег, отработать свои контракты, только и всего. Конечно, теперь это уже казалось ерундой. Подумаешь, не захотели пробовать печенье. Но неокрепшему сознанию пятнадцатилетнего паренька, открытому всему миру, это казалось ударом под дых. И ведь это было самое начало. Карьера Чонгука быстро пошла в гору. После первого же проекта его заметили и стали приглашать сначала на мелкие роли, но потом все на более значительные, и наконец он дошел до того, что мог требовать исключительно главных ролей. И чего он только не перевидал за все это время. Ложь, предательства, измены, лицемерие. Со всех сторон Чонгука окружала лишь непроглядная тьма человеческих пороков, которые люди не стеснялись выставлять на показ. И довольно скоро Чонгук начал понимать, что он ни за что не хочет стать таким, а еще не хочет, чтобы история с печеньем повторилась вновь. Чонгук наглухо закрылся в своей скорлупе. Он перестал заводить знакомства, перестал искать общения, перестал рассказывать кому-то что-то хоть немного личное, перестал проявлять эмоции, а со временем перестал и испытывать их. Или, во всяком случае, думал, что перестал. Он закрылся, начал вести замкнутый образ жизни, сосредоточился на работе, поставив себе целью ни на секунду не останавливаться и продолжать сниматься во все новых и новых проектах. Мечта помогать другим тоже сошла на нет: эти люди не заслуживают помощи. Но бессчетное количество денег все же надо было куда-то тратить, поэтому после приобретения квартиры, машины, дорогой техники и брендовой одежды в его доме завелся Изюм. Чонгуку иссиня-черный кот понравился сразу; как отражение его постоянного настроения. Джина он завел пару месяцев спустя, встретив начинающего менеджера на одном из фестивалей. Тот показался Чонгуку не таким жутко отталкивающим, даже несмотря на ужасное чувство юмора и, как выяснилось впоследствии, неконтролируемое желание заботиться о всех нуждающихся, каковым Джин считал и Чонгука, который вот уже три года периодически задумывался, не стало ли соглашение работать со старшим самой ужасной из всех его ошибок, когда тот в очередной раз начинал пилить Чонгука, что тот мало гуляет и вообще света белого не видит. «Ты хоть раз на улицу просто так выйди, а не по работе. Хоть посмотришь, что в мире делается!» — причитал Джин. «Спасибо, уже насмотрелся», — пасмурно думал Чонгук, тщательнее укутываясь в плед. Так вот и шла жизнь своим чередом, и ничто не предвещало опасности, пока не появился этот Тэхен. Такой улыбчивый, радостный, лучезарный, счастливый, до невозможности добрый и отзывчивый, такой мягкий и приятный до одури. Такой человечный. И Чонгук ужасно злился на него сначала, потому что вывел его из равновесия, потому что показал, каким на самом деле нужно быть, потому что казалось, что ему так легко это дается, что и Чонгук смог бы. Вот только он не смог и теперь уже не сможет. И Чонгук начинал злиться на себя за свою слабость, за то, что так легко сдался, за то, что мог бы рискнуть противостоять всему дурному, что встречал на своем пути и хотя бы попытаться стать лучшей версией себя, а вместо этого он предпочел превратиться в бездушное, безголосое и слепое ко всему прекрасному существо. Чонгук лежал на кровати, почти не вставая, два дня и плакал, потому что хотелось убить себя или чтобы кто-то его убил. Просто чтобы не чувствовать такой удушающей пустоты от осознания, что все, к чему он пришел, это ничего. У него нет друзей, нет увлечений, нет ничего приносящего радость, даже работа превратилась в убивающую рутину. Нет ничего, кроме кота, который порой смотрел так, что казалось, будто он тоже только порадуется, если Чонгук исчезнет. Сейчас у него не было ничего, кроме слез и тихого, еле различимого стука в дверь.