The Secret

      За окном мелькают здания, причудливо деформированные из-за крупных, стекающих по грязному стеклу капель, и она, плотнее укутавшись в лёгкую куртку, радуется, что села у печки. Погода весь месяц такая же отвратительная, как и её настроение.       Сколько ушло? Дней, недель, месяцев на то, чтобы научиться сдерживать себя? Чтобы сны превратились либо в липкое, холодное ничто, либо в обычные кошмары, от которых разве что с немым криком просыпаешься, вцепившись в одеяло, но в своей постели. В своём доме.       Не посреди незнакомой улицы, обращённой.       Крупная дрожь пробивает тело, и ни куртка, ни печка, ни притулившийся рядом грузный мужик, то и дело косящий на неё свои мелкие глазки, не спасают.       Стоит только вспомнить, с каким ужасом она всегда возвращалась домой в такие ночи.       Как застывала через дорогу от дома, пытаясь среди постороннего шума различить сердцебиение родителей и сестры.       Не родных, приёмных, самых обычных людей, которые и не представляют, что на свете существуют монстры, подобные ей.       Каждый раз она сцепляла зубы и проходила через ад ради них. Чтобы они не узнали. Чтобы не оттолкнули в ужасе.       Чтобы не сбылся её самый страшный кошмар — снова остаться одной.       И только-только ей стало казаться, что всё получилось, что она смогла подавить свою мерзкую природу и оградить любимых, как он пришёл в её сны.       Чёрной тенью, вкрадчивым шёпотом, пробуждающим из самых глубин её сути то изначальное, что делает её монстром.       То, чем он управляет всецело и через что её саму подчинить хочет.       Не уговорить, не купить, не околдовать, нет.       Он господин и жаждет подчинения.       Если понадобится разрушить всё, он разрушит, но желаемого добьётся.       Тем более, теперь.       — Девушка, выходить собираетесь? Конечная!       Она вздрагивает и с такой силой отталкивает удивлённого водителя автобуса, что тот перелетает через половину салона.       — Извините, — бубнит и выбегает из салона, пока тот не очухался.       Могла бы, конечно, и память ему подправить, но сейчас как никогда раньше боится использовать силу.       Соблазна слишком много. Чужой голос постоянно пульсирует в голове, навязчивый, не отпускающий ни на секунду.       Потому что в каком-то смысле это действительно правильно.       Подчиниться, присоединиться к подобным себе и разделить волю господина.       Потому что те, другие, что слышат те же слова, тоже её семья. Кровная, истинная.       Только вот ей она не нужна.       У неё уже есть семья. Есть жизнь, которую она сама выбрала, и главное — собственная воля.       Она будет сражаться за неё, и неважно, с кем.       Всё вокруг кажется чёрным, исчерченным ало-рыжими всполохами, и она промаргивается, остановившись посреди тротуара и словив несколько недовольных возгласов.       — Вот дьявол.       Задумавшись, проехала остановку, и теперь мокнуть под дождём минут двадцать минимум.       Вначале кажется, что и не так плохо. Успеет выветрить из головы все ненужные мысли и смыть сонливость. Идёт медленно, специально загребая мысками берц лужи, никакого внимания не обращая на прохожих.       Только вот, вопреки ожиданиям, мыслей не меньше, а наоборот, в геометрической прогрессии больше становится. Они неуправляемым вихрем внутри черепной коробки кружат, всё больше ослабевая волю.       Порождая сомнения.       Промокла насквозь, и плевать. Жара внутри с лихвой хватает, чтобы не чувствовать холода. Чем ближе к дому, тем труднее себя контролировать. Тем осторожнее шаги и внимательнее взгляд.       Запах других, неуловимый шлейф силы плетью бьёт по инстинктам, и она выпускает клыки, сильнее укутавшись в капюшон. На улице в такую погоду люди — редкость, но осторожность не помешает. Прячет за отросшей чёлкой горящие глаза и останавливается, пытаясь унять дрожь предвкушения.       Но всё это — просто призрак событий, произошедших на днях.       Их здесь нет.       Насыщенный озоном воздух заполняет лёгкие, и она продолжает идти. Медленно, пружинистыми шагами, готовая ко всему.       А память услужливо разукрашивает реальность фигурками остальных обращённых, поджидающих её в квартале от дома. Уже давно сбившихся вместе, вместе разделяющих силу под зорким взором наставника, которого в тот раз почему-то не было.       «К счастью не было» — поправляет себя и понимает, что именно это и спасло.       Они, в отличие от неё, с самого начала полагались именно на контроль и покровительство наставника и оказались совсем не готовы к тому, что кто-то сможет противостоять их чарам и ауре единства.       И на самом деле, она еле-еле смогла. Слишком соблазнительна была перспектива присоединиться к себе подобным и перестать наконец бороться в одиночку.       Помогло вовремя пришедшее понимание того, что то, против чего она борется, есть их религия. Их самое заветное желание, навязанное другим, и в некоторых она даже разглядела осознание. И даже вкупе с ним беззаветное подчинение.       Когда поняли, что увещеваниями её не сманить, перешли на угрозы, но… видимо, действовали без разрешения наставника, потому что в жизнь их так и не претворили.       Ушли ни с чем с первыми рассветными лучами. Со злобой, непониманием и горечью, в ставших снова человеческими глазах.       Такие разные, отмеченные единым проклятием.       Такие разные, но всё равно цепляющиеся друг за друга.       Если бы не он, она бы даже всерьёз подумала над тем, чтобы стать их частью.       Если бы не он…

***

      Размышляет о том, как это могло бы быть, и не сразу замечает, запирая входную дверь, что сердцебиения дома два, хотя родители поехали в гости к друзьям, и сестра должна быть дома одна.       Спотыкается о чужую, мужскую пару ботинок в коридоре, и летит в гостиную, попутно пытаясь оценить умело спрятанную — или же на самом деле такую слабую? — ауру и проглотить ком, перекрывший кислород в горле.       Застывает в пороге, глядя, как сестра, в обычной манере подперев под себя одну ногу, что-то увлечённо рисует, сидя за обеденным столом. А рядом, покровительственно улыбаясь и нашёптывая что-то, рядом с ней сидит незнакомый мужчина.       — Лили? Лили! — она зовёт сестру несколько раз, но та будто не слышит никого, кроме незнакомца. И только когда он, прищурившись, улыбается уже ей и гладит сестру по светлым кудряшкам, она отмирает и, удивлённо проморгавшись, здоровается, оставаясь при этом на месте.       Лили, которая всегда, едва заслышав её в коридоре, бросается с объятиями.       — Привет, Сара! Ты сегодня поздно! — улыбается и с явным сожалением сползает со стула. — А мы тут с дяденькой волшебником тебя уже заждались. Он мне столько всего интересного рассказал! Тебе понравится! — стягивает альбом со стола и подходит к ней. — Смотри, мы решили сделать книжку из той сказки, которую он рассказал!       Сара переводит напряжённый взгляд с незнакомца на сестру и осторожно подходит.       Мышцы не слушаются, деревянные, будто она несколько часов без движения пробыла.       Кровь отливает от головы, когда она видит, что нарисовала сестра. Чёрные кляксы то и дело заслоняют обзор, появляясь и исчезая в такт биению сердца.       Потому что никаких сомнений в том, кто это, у неё не остаётся.       — Хватит! Отпустите её! — чеканит каждое слово и хочет, чтобы звучало угрожающе, но истеричные нотки переполняют слова.       Лили снова удивлённо моргает, так и протягивая ей рисунок, словно кукла на шарнирах, а незнакомец перестаёт скрывать свою ауру, и её мутит от резкой, удушливой волны его силы.       — Ты плохая сестра, Сара. Напугала малышку. А ведь мы неплохо поладили, правда? — гладит девочку по волосам и притягивает к себе, оставаясь чуть позади.       Так обычно держат заложников.       — Заставить её рисовать это — по-вашему называется поладить? Или подчинить разум? Вы с остальными так же поладили?       Незнакомец выглядит немного сбитым с толку, но длится это всего несколько мгновений. Потом же он смеётся глубоким, гортанным смехом, дрожью отдающимся внутри неё, и уже не скрывает хищный оскал.       — Как интересно! Очень-очень интересно, Сара, — сцепляет пальцы в замок и отталкивает сестру, которая, словно живая кукла, так и застыла в одном положении.       «Может, сейчас оно и к лучшему», — проносится в голове, и Сара холодеет, видя, как незнакомец кивает в ответ её мыслям.       То есть, уже? Он уже смог проникнуть в её мысли? За такое короткое время и несмотря на всё сопротивление, все барьеры, что она создала?       — О, дорогая, ты несомненно талантлива, но без наставника, подобного мне, тебе никогда не выйти на мой уровень. Все твои усилия бесполезны, так что давай просто поговорим.       — Хотите сказать, что пришли просто поговорить? — кое-как справляется с собой, и даже получается говорить ровно.       Получается усадить сестру за журнальный столик, чтобы та, как заведённая, снова продолжила рисовать, а сама занимает её место.       Всё внутри неё беснуется и кричит. Жаждет напасть, защититься, умереть, но выгнать его.       Ничего. Она научилась справляться с этим. Он играет свою роль — она будет играть свою.       Даже если он всё понимает, и это глупо.       Стоит только понять, насколько на самом деле она беззащитна, и воли не хватит, чтобы противиться.       Потому что говорить они могут только об одном.       — Итак, — мнёт край растянутого, грубо связанного свитера, и упорно не смотрит на него.       Пересчитывает карандаши в надорванной коробке, следит за стрелкой настенных часов прямо напротив, вся обратившись в слух.       — Ты на самом деле очень способная. Я всё больше убеждаюсь, что поступил правильно. Расправившись с тем наставником, который должен был тебя привлечь, — поясняет и заинтересованно следит за её реакцией. — Ты сама прекрасно знаешь, зачем я здесь. Да, мои новые ученики решили сделать сюрприз, справившись с его работой за него, но ты так грубо их прогнала. Трудно было не дать им осуществить угрозы, сказанные в ту ночь, знаешь ли, — деловито вырисовывает пальцами одной руки фигуры по столешнице, позволяя когтям отрасти и царапать отполированную поверхность.       — Разве так не было бы проще? — звучит тихо и надтреснуто.       Но она в первый раз встречает кого-то настолько сильного. Кроме него, конечно.       — Проще кому? — его точёное лицо с явными восточными чертами озаряет непонимание, — Мы не банда и не тюрьма, мы — семья. Это наша оплошность, что тебя удочерили обычные люди и всё пустили на самотёк. Всем будет проще — если ты сама согласишься с тем, что тебе лучше с кровной семьёй. Больше не придётся бояться и пытаться подавить себя. Мы покажем тебе, как прекрасно быть тем, кто мы есть. А они, — он делает взмах в сторону Лили, — могут и дальше оставаться добрыми друзьями, которых ты будешь навещать по праздникам. Разве не понимаешь, что подвергаешь их большей опасности, оставаясь рядом? И я сейчас не про себя или других.       — Вы говорите обо мне, да, — она словно зачарованная смотрит на его неестественно длинные пальцы, выводящие узоры. — Но я уже справилась с этим. Я не имею ни малейшего желания присоединяться к вам, хотя и признаю, что вы — моя кровная семья.       Она давно заготовила эту речь. Репетировала перед зеркалом сотни раз, чтобы выглядеть внушительно, когда настанет пора.       Кто бы знал, что в итоге будет мямлить сидя за столом и сжимая руки в кулаки, лишь бы унять дрожь.       — Я это всего лишь я. Вы вполне можете справиться… со всем, и без меня, — набирается смелости и поднимает осторожный взгляд на незнакомца.       При других обстоятельствах она бы сказала, что он красивый. И куда более молодой, чем должен быть наставник. По крайней мере, исходя из того, что она узнавала.       Такой талантливый или же… силой забрал это место? Расправился со своим наставником так же, как с тем, что жил здесь?       Читает всё по её глазам, беззастенчиво перебирает её мысли, словно книги на полках в библиотеке, не скрываясь даже, неторопливо ищет что-то.       Довольно улыбается, подтверждая все домыслы о себе. Или же снова трюк, чтобы обмануть её?       — Раньше это, возможно, и сработало бы. Но не теперь. Ты ведь понимаешь, о чём я, да. Он ведь приходил к тебе? — кивает сам себе и продолжает. — Ему нужен каждый воин, каждый от крови его. Потому что наконец-то настало время освобождения и возрождения. Кто как не его дети должны позаботиться о том, чтобы всё прошло, как он задумал? Полагаю, твоя реакция — ещё одно последствие того, что ты жила в одиночестве, окружённая обычными людьми. Но теперь ты не одинока. И никогда больше не будешь.       Смотрит так пристально и долго, что она видит мельчайшие огненные крупицы вокруг вертикальных зрачков его глаз. Её дыхание смешивается с его, а прикосновение к её ледяной дрожащей руке вызывает внутри пугающей силы отклик.       — Вот, это твои документы и билет. Я надеюсь, что ты примешь правильное решение и приедешь завтра в аэропорт, — переплетает пальцы с её и сжимает, свободной рукой пододвигая непрозрачную папку. — Я правда очень хочу стать твоим наставником и другом, Сара.       Её имя произносит с характерным рычанием и улыбается, напоследок обведя когтями контур её лица.       А она так и сидит, глядя в одну точку, перед ней всё так же его взгляд. Пока Лили не тянет её за руку, испуганная и в то же время заинтересованная.       — Сара, а дяденька-волшебник ушёл? Он сделал тебя волшебной тоже? — тянется пальчиками к её лицу, и она наконец отмирает, подлетая к зеркалу.       Кровь набатом стучит в висках. Она обращённая. Она обратилась, потому что ОН щёлкнул переключателем в её голове. Она даже не заметила этого и позволила Лили увидеть себя такой!       — Точно, сестрёнка, дядя волшебник сказал, что о его приходе говорить никому нельзя! Так что это наш секрет! — Лили бесстрашно подходит и берет её за руку.       На детском личике читается разочарование, когда Сара снова становится собой.       — Да, и мы с тобой обязательно его сохраним. Принеси свои рисунки, а я пока сделаю нам ужин, хорошо? — гладит сестру по голове и идёт на кухню.       После ужина отзванивается родителям, укладывает Лили и с помощью нехитрой магии заставляет заснуть. Спускается вниз, кончиками пальцев проводя по рамкам многочисленных фотографий, развешанных на стене.       Всё больше убеждая себя в том, что получится. У неё всё получится прямо как раньше.       Неважно, кто за ней придёт и насколько он будет силён. У неё получится защититься самой и защитить тех, кого она любит.       У неё всегда получалось.

***

      Укладывает вещи в дорожную сумку, словно и правда собирается. Пишет родителям записку, даже еду заранее готовит и убирает в разноцветные пластиковые контейнеры в холодильник.       Наставник оставил после себя стойкую осевшую на поверхностях и витающую в воздухе ауру силы, и Сара точно не может сказать, следит он за ней, или это просто нервы сдают.       Но на всякий случай, показательно вздыхая, проделывает все действия.       На самом деле никуда она не поедет. Что бы он ни говорил, если переступит завтра порог дома – обратной дороги для неё уже не будет.       Зато теперь, точно зная, куда и когда они улетают, она может хотя бы попытаться защититься. В конце концов, их миссия важнее, из-за неё оставаться никто не будет, а потом… потом она что-нибудь придумает тоже.       Садится у кроватки сестры, долго гладит её по волосам, поправляет выбившееся одеяло и не замечает даже, как засыпает сама. Не собиралась ведь.       И не сказать, сколько времени проспала. Кажется, что целую вечность.       Целую вечность из живого, леденящего внутренности кошмара.

***

      Смотрит на всё своими глазами, но будто со стороны. Будто душа в клетке собственного тела оказывается, а управляет им кто-то другой.       Вот она целует сестру, берёт сумку и, заказав такси, выходит из дома.       Тьма сменяется вспышкой, и она оказывается в зале ожидания в аэропорту.       Наставник выглядит довольным и вежливо приветствует её, а остальные выглядят немного удивлёнными и только кивают.       Она буквально чувствует их напряжение.       Она пытается вытолкать своё тело в сторону выхода, но оно не слушается. Она пытается проснуться, но не знает, как.       Раньше таких реалистичных снов у неё никогда не было, и она до последнего не осознавала, что спит, а потом… пробуждение было мучительным, но спонтанным. Тело само выбрасывало разум из омута.       — Что-то не так? — Наставник внимательно смотрит на неё, касается плеча, и её будто парализует.       Страхом и подступающей к горлу паникой.       — Нет… нет, всё хорошо. Я просто волнуюсь, — язык во рту еле ворочается, рот наполняется слюной, как перед первыми спазмами рвоты, и она сильнее вцепляется в край бесформенной толстовки.       — О, мы все волнуемся. Это нормально. Просто доверься своей семье и повелителю, — чуть сжимает плечо и идёт к стойке регистрации с их паспортами и билетами.       Сара смотрит на его удаляющуюся спину, и странным кажется то, что кроме них все смазанными очертаниями видятся. Хотя, может, так и должно быть, она ведь спит? Она решает оставить попытки прийти в себя и отдаться этому сну. Откидывается на холодную железную спинку кресла и смотрит сквозь панорамные окна, как взлетают и приземляются самолёты, а прямо за ними алыми всполохами занимается рассвет.       Дальше в её сознании всё так же — всполохами.       Их приземление, обращение и дорога до отдалённого монастыря.       Эйфория, бьющая по инстинктам и напитывающая каждую клеточку, чувство общности — близости, слияние, словно они стали единым разумом под руководством Наставника.       Желание добиться цели и вернуть того, кто был ими утрачен.       Как будто от этого больше чем жизнь их зависит.       Ведь он — весь их мир.       Сара замирает всего на мгновение, когда наставник отдаёт приказ атаковать безоружных, ничего не подозревающих монахов, она даже во сне не хочет никого убивать, но их власть над ней за эти часы настолько усилилась, что она себе больше не принадлежит.       Она будет делать то, что ей говорят. Потому что так правильно.       Может, тогда она быстрее проснётся, и этот кошмар закончится.       Не быть собой в собственном теле слишком страшно. Не отвечать даже за собственные мысли правильным не должно быть, хоть и кажется таковым.       Она поддаётся и окончательно теряет связь со своей человеческой сутью.       Остаётся только зверь, жаждущий крови.       У монахов оказываются защитники из древнего ордена, про который она когда-то читала, давно уже ждущие их появления, всю жизнь оттачивающие навыки убийства таких, как она, но что они могут против целой стаи под покровом ночи?       Дополнительная пара глаз делает её смертельным оружием без единой слепой зоны, и она буквально урчит от удовольствия, когда вспарывает первого воина. Его кровь попадает ей на губы, и она плотоядно слизывает крупные капли, такие вкусные, что если бы не их миссия… Если бы не она, то Сара с удовольствием полакомилась бы внутренностями, которые так приятно скользят по гипертрофированным лапам.       На неё с криком набрасываются сразу несколько воинов, но у неё есть не только лишняя пара глаз. Гибкий толстый хвост разделяется на три части и плетьми огибает чужие ноги, подвешивая добычу над землёй.       Ей даже магию использовать не приходится, чтобы разделаться с ними.       Вспышка, и они уже внутри. Она помогает кому-то, сворачивая монаху шею, кто-то отбрасывает убийцу от неё, а в головах у всех одна мысль: «Мы уже близко».       Сара будто пьяная наблюдает за ритуалом в центральной зале. До крови прокусывает клыком губу потому что тоже хочет быть там. Хочет освободить его, потому что может.       Потому что быть как можно ближе к своему отцу, своему божеству, так… естественно?       А все, кто пытаются помешать, недостойны ходить с ним по одной земле.       Они замертво падают у её ног, и с каждым она на шаг отступает внутрь.       Ближе к нему.       Всё больше теряя себя.       Чудовищная сила выплёскивается наружу, когда Наставник с приближёнными снимает наконец защитный барьер его тюрьмы.       Сара тонет в ней, то теряет звериный облик, то превращается обратно. Благоговение сменяется ужасом, любовь ненавистью, вспышки сменяют одна другую, пока не остаётся одна только тьма.

***

      В голове всё ещё звучит раскатистый голос Наставника, всё тело безумно ломит, и она, кое-как сев, бездумно пялится на свои руки.       Всё ждёт, когда пелена кошмара спадёт, и незнакомый лес изменится на привычную обстановку комнаты. Когда запёкшаяся кровь, покрывающая буквально всю её, исчезнет, но… Промаргивается раз, другой, и до пришедшего в норму сознания начинает доходить, что всё это наяву.       Он больше не управляет ей.       И это был не сон, от начала до конца.       Внутри всё леденеет. Она кожей прирастает к шершавой коре дерева за спиной, пытаясь сдержать рвотные позывы, но куда там. Стоит только вспомнить, как руками вспарывала людей насквозь. Как слизывала ещё тёплую кровь. Как в трансе по-настоящему стала зверем.       Он обманул её. Уже тогда, дома, заколдовал разум так умело, что она и не заметила.       Он добился своего, а она проиграла.       Комок в горле прорывается наружу, и её рвёт без остановки так долго, что, кажется, даже собственные внутренности на пожухлой траве теперь тёмными сгустками оседают.       Пока не остаётся только худая, дрожащая оболочка.       Оболочка… да, они освободили дух, но им ещё нужно найти ему подходящее тело.       Сара с трудом поднимается, растирает грязь, смешанную со слезами, по лицу, и понимает, что после всего она должна хотя бы попытаться остановить его.       Теперь слишком хорошо знает, что сулит собой его возвращение.       Теперь понимает, что если он добьётся своего, то не останется не только её любимых, сам мир, в котором они живут — сгинет.