The Secret

      Стайлз думает.       Думает, когда идёт на остановку, провожая взглядом скрывающийся за поворотом автобус и гадая, сколько придётся ждать следующего.       Думает, когда с брезгливостью осматривает обшарпанную, залитую чем-то подозрительным лавку, и пока мнётся в нерешительности — рискнуть и сесть или постоять? — место занимает старый, пропитанный запахом алкоголя и немытого тела бомж, предварительно расстелив на лавку газетные развороты. Сначала недовольно косится снизу-вверх на так и застывшего Стайлза, а потом с тяжёлым вздохом поворачивается носом к прозрачной пластиковой стенке и засыпает.       Стайлз думает.       Перетаптывается с ноги на ногу, коря себя за то, что согласился на такси, а не попросил Дэнни подвезти его на своей — Стайлзовой — детке, которую забрать теперь сможет разве что после школы завтра, а значит что? Вставать Стайлзу завтра минимум на час раньше, чтобы и завтрак успеть сделать, и на школьный автобус не опоздать.       Мог бы, конечно, попросить Скотта подвезти его на своей тарантайке-недомотоцикле, но… морщит нос и отметает эту мысль. С какой стороны ни посмотри, она не очень.       Особенно с той, с которой он Стайлзу просто откажет, потому что у него же теперь новая компашка. Девушка. Куда уж ему теперь носиться со Стайлзом.       Поворачивается, оглядывая горящую тёплым желтоватым светом вывеску клиники и даже не пытается разобраться в тугом клубке чувств, сейчас распутать его по ниточке ни сил, ни желания нет.       Стайлз думает.       Когда заходит в подъехавший наконец автобус и натыкается на неодобрительный взгляд девушки на вид чуть старше себя, рядом с которой собирался завалиться. Прослеживает её взгляд и как ошпаренный отлетает в другой конец салона, в самый угол забивается и натягивает толстовку так, что бедолажка чуть по швам не трещит.       «Нет, она не могла заметить», - повторяет про себя и всё равно сгорает со стыда, особенно ощущая холодные, липкие следы собственного… чего?       Греха? Проявления извращённости? Подросткового всплеска гормонов?       Стайлз думает с утроенной силой, и в отражении покрытого дорожной грязью с внешней стороны стекла ему кажется, что он видит, как бьются вздувшиеся венки на висках.       Стайлз продолжает думать, когда дохрамывает до дома и, мельком взглянув на часы, вздыхает и идёт разогревать в микроволновке готовый ужин из полуфабрикатов вместо того, чтобы принять сначала такой желанный сейчас душ. Вообще он старается есть и готовить здоровую пищу, тем более что всерьёз взялся за здоровье отца, но сегодня понимает, что просто не в силах приготовить что-то нормальное.       Скорее дом спалит.       Не перестаёт думать, даже когда приходит отец и они садятся ужинать. Он на удивление разговорчив сегодня, но Стайлз только поддакивает, слушая вполуха. Зато когда шериф Стилински начинает расспрашивать его про сеанс и лечение, быстренько заглатывает остатки «вкуснейшего средиземноморского ризотто» и, отмазавшись парой слов и тем, что нужно ещё успеть сделать доклад по экономике, улепётывает наверх, в свою комнату.       Стараясь как можно меньше хромать под направленным в его спину обеспокоенно-усталым взглядом.       Стайлзу немного стыдно. Он выдыхает, только закрыв за собой дверь и стоит, прислонившись, пока сердцебиение не приходит в норму.       Норму относительно всего, что сегодня произошло.       Открывает глаза — за это время уже успел привыкнуть к темноте — и переводит взгляд с ноутбука на дверь в ванную и обратно.       Наверное, слишком палевно будет, если пойдёт сейчас? Ведь буквально сбежал от отца, который обязательно услышит шум воды.       Угрызения совести за своё поведение побеждают чистоплотность, и Стайлз, — решив, что хуже уже не будет, — падает в компьютерное кресло и открывает крышку старенького ноутбука.       Ждёт, пока тот оживёт, и этого хватает, чтобы мысли, словно паразиты в его голове, снова зашевелились. Именно на это Стайлз списывает то, что в его докладе по экономике, посвящённом временам великой депрессии, вместо информации, касающейся самой депрессии, целый трактат об истории лечебного массажа с древнейших времён.       Стайлз по обыкновению не обращает на это никакого внимания и, ободрённый тем, что, кажется, нашёл в целой тонне перекопанной информации то, что, пусть и немного, но проливает свет на произошедшее сегодня, идёт наконец в ванную.       Снимает одежду, и румянец снова заливает и лицо, и шею, и… его всего. Он подальше в машинку запихивает одежду и запускает стирку несмотря на то, что барабан и наполовину не заполнен.       Выкручивает душ на полную и, блаженно вздрогнув, встаёт под тёплые струи. Стоит так какое-то время, упёршись вытянутыми руками в скользкий от воды кафель, согнув больную ногу так, чтобы максимально уменьшить нагрузку. Позволяет тёплому, сильному напору смыть с себя грязь и усталость, смыть этот едкий, пропитавший, кажется, всё его существо запах разогревающей мази, и стоит только открыть глаза… Стоит только вспомнить, как за запахом приходят и фантомные ощущения прикосновений.       Стайлз вздрагивает и жмурится, чёрными пятнами желая перекрыть разыгравшуюся фантазию, с запозданием понимая, что пропустил вечерний приём лекарств.       Сам перед собой капитулирует.       Но упорно заставляет мозг работать в привычном направлении. В направлении рыжеволосой красавицы Лидии, но… не выходит.       Всё ещё слишком хорошо помнящее ощущения чужих прикосновений тело реагирует снова, струи душа попадают именно в те точки, на которые надавливали пальцы доктора, и Стайлз распахивает рот, упираясь лбом в тёплый кафель.       Хватается за кран и хочет выкрутить холодную, чтобы смыть наваждение, но вместо этого наоборот. Делает ещё горячее. Так, что небольшую комнатку заполняют клубы пара.       Так больше похоже на прикосновения его пальцев.       На жар, исходящий от его тела.       Так, в клубах густого пара, легче обмануться и словно бы увидеть.       Его руки.       Представить, что не останавливается на лодыжке, ведёт подушечками дорожку прикосновений выше, легко, почти невесомо, царапая внутреннюю сторону бёдер.       Стайлз уже не дрожит, нет. Его натурально трясёт, и только до крови закусывая и так рассаженные губы, выходит не стонать в голос.       Он не осознаёт до конца, что делает, когда тянется к полке, в которой лежит давным-давно купленная на какой-то распродаже грубая мочалка-рукавица. Слишком грубая для тонкой, покрытой веснушками кожи Стайлза.       Но сейчас как никогда идеально подходящая.       Он дышит горячим, не желающим забиваться в лёгкие напитанным влагой воздухом, и рука, на которую нацепил мочалку, замирает в дюйме от бледной кожи ягодицы.       Неужели правда?       Правда сделает?       Настолько распущенный?       Распахивает глаза, смотрит прямо перед собой и не видит ничего. Его всего затопило тягуче-сладким, концентрирующимся внизу живота чувством.       Ему до позорного скулежа сквозь зубы это нужно.       Он нужен.       Воображение услужливо рисует обнажённого доктора Хейла прямо за спиной. На коленях перед ним, всё ещё массирующего тощие ноги. Мажет рукой и судорожно выдыхает. Никогда об него не тёрся мужик с щетиной, но если оно когда и случится в будущем, Стайлз уверен, что будет очень похоже.       Стайлзу сейчас, с его воспалившейся фантазией, и этого хватает.       Он гладит себя, на особенно чувствительных местах нажимая сильнее, перехватывает соски, очерчивает ключицы, шею до красноты растирает и чуть не захлёбывается, когда фантомный голос в голове с интонациями доктора произносит:       — Какой послушный Стайлз. Тебе ведь нравится? Я могу сделать так, что будет ещё лучше, — Стайлз перехватывает пальцами мочку уха, терзает и скулит уже в голос.       Скатывается вниз, падает на колени и, раздвинув ноги, свободной рукой обхватывает себя.       — Так будет куда приятнее, — снова голос в голове, и снова его руку словно насильно тянут к банке с гелем для душа.       Щедро наливает на ладонь пенящуюся, пахнущую свежестью жижу и возвращает руку на искомую.       В спину бьют горячие струи, и кажется, будто это Дерек сзади. Припечатал его к кафелю. Заставил прогнуться, подставиться сильнее.       Стайлз представляет, как бы это сделал он, и рукой двигает в непривычном, слишком сильном, слишком рваном темпе. Не переставая оставлять на себе красные, чуть ли не до крови растёртые на бледной коже следы второй рукой.       Хватает ртом воздух вперемешку с водой, давится ей, давится стонами и желанием взаправду почувствовать на себе чужие губы.       Сжимается сильнее, таранит лбом кафель и кончает под собственный неразборчивый шёпот.       Стайлз сам себя не понимает, и ему совсем не фантомно страшно.

***

      Стайлз настолько вымотался и устал, что заснул, едва коснувшись головой подушки, хотя и не рассчитывал заснуть вовсе.       Он даже встал, как и собирался, заранее.       Даже приготовил завтрак и заставил отца поесть, стараясь не замечать направленного на себя подозрительного взгляда.       Стайлз офигеть как старался вести себя как обычно, и вроде бы даже получилось.       Его даже подвезли на служебной машине до школы, и не пришлось толкаться в душном автобусе.       — Ты уверен, что тебе можно водить, сын? Этот твой доктор ничего не говорил по этому поводу? — шериф Стилински с сомнением смотрит на Стайлзову детку. — Может, мне потом отогнать её домой?       Фраза «твой доктор» вгоняет Стайлза в помидорную краску, и он, слишком активно жестикулируя, отказывается.       — Нет, всё в порядке. Ну, то есть, я не спрашивал ещё, как раз сегодня спрошу, — видит, что отец хочет возразить, и перебивает раньше. — Правда, пап, всё нормально. Если он всё-таки запретит, я попрошу кого-нибудь помочь. В конце концов, Скотт работает в соседнем здании.       Шериф, подумав немного, кивает и хлопает Стайлза по плечу.       — Хорошо. Удачи, — с улыбкой.       Такой тёплой, что у Стилински младшего тает всё внутри. Он улыбается в ответ и бежит в класс под первый звонок.       Только сейчас, относительно выспавшийся и посвежевший, понимает, что с докладом ему ну никак нельзя выступать, и, конечно, именно его тренер вызывает к доске.       Он блеет что-то нечленораздельное, пытаясь отмазаться, но тренер только ещё громче его вызывает и отпускает одну из своих фирменных шутеек, от которых, глядя на Стайлза, прыскает весь класс.       Он тяжело выдыхает, кое-как встаёт, делая вид, что ему ну очень сложно, и тренер понимающе, словно только что вспомнил, восклицает:       — Точно же, Стилински. Ты же у нас калека.       Стайлз оживает тоже, продолжая мять чёртов доклад во вспотевших руках.       —Так я могу не выступать?       Повисает пауза, они смотрят друг на друга.       И только теперь Стайлз понимает, что совершил фатальную ошибку.       Наверное, если бы он просто тяжело вздохнул, или поплёлся к доске, или если бы в его голосе было меньше надежды, тренер бы его пощадил. Нашёл бы себе новую жертву.       Но не теперь.       Теперь это стало делом принципа, и он, сверкнув своими не совсем белыми зубами, елейно чуть ли не пропевает:       — Нет, Стилински. Ты можешь не идти к доске и даже не вставать. Расскажешь нам свой доклад сидя.       Класс продолжает дружно угорать, а Стайлз понимает, что его буквально припёрли к стенке, и с тяжёлым вздохом сдаётся.       Читает доклад, сбивается пару раз, но тренер только рукой машет, мол, давай, не останавливайся, и даже не перебивает ни разу.       Стайлз боковым зрением видит ослепительную, до чёртиков понимающую улыбку Эрики, и его пробивает холодный пот.       «Нет, она не может знать,» — убеждает себя и продолжает.       Когда наконец, подходит к концу, тренер ему даже хлопает.       — Молодец, Стилински, всерьёз занялся вопросом выздоровления! Похвальное рвение, похвальное, — садится за стол и берет ручку. — Но у нас здесь урок экономики, и за доклад ты получаешь неуд. Очередной. Советую тебе серьёзно задуматься.       Очень вовремя звучит звонок, и класс, не обращая больше никакого внимания на тренера, спешит в столовую.       Куда понуро бредёт и Стайлз, не замечая даже, что именно набирает на поднос, и садится за первый свободный стол.       Надеется хотя бы поесть спокойно, но не тут-то было.       Его прокляли, не иначе.       Как иначе объяснить сияющую как начищенный кубок Эрику, присаживающуюся рядом с ним и как всегда провокационно жующую красное, под цвет своей помады, яблоко?       — Стайлз, это был прекрасный доклад, я прониклась, — не обращает совершенно никакого внимания на его скисшую мину и, собирая языком вытекающий из сладкой мякоти сок, продолжает. — Неужели тебя вчерашний сеанс с доктором Хейлом так вдохновил? Хочешь, после школы пойдём в клинику вместе, зачитаешь ему свой трактат на бис перед сеансом? Уверенна, он оценит, — улыбается во все тридцать два, а у Стайлза впервые за всю его не столь уж длинную жизнь появляется желание ударить девушку.       Ну, может, не ударить, но заткнуть так точно.       Стайлз так поглощён возможными вариантами, что замечает подсевшего к нему Скотта, только когда тот обеспокоенно, нет, не так, — зло — начинает расспрашивать Эрику о том, что она сказала.       Почему-то это ужасно бесит Стайлза.       То, что они говорят о нём как о какой-то вещи прямо при нём же самом.       Он со всей силы бьёт вилкой о пластиковый поднос и возмущённо вздёргивает нос.       — Я вообще-то здесь, если ты не заметил, ты уселся прямо рядом со мной, — кивает на отсутствующее между ними расстояние. — И если у тебя есть вопросы, то задать ты их можешь мне.       Эрика удивлённо вскидывает брови, услышав стальные нотки в его голосе, — столь непривычные для обычного Стайлза, — а вот Скотт напротив, сразу переключается на него. Засыпает вопросами, недовольствами, — как будто ему на самом деле не всё равно, — и у Стайлза вконец портится настроение.       — Давай по порядку. Я ходил в нашу больницу, и ничего путного, как и подозревал, мне там не сказали. Выяснилось, что они и прошлую травму не вылечили, так что… Я ни разу не сомневаюсь в компетентности твоей мамы, но вот хирурги там отвратные, — Стайлз делает вдох-выдох быстрее, чем Скотт успевает отреагировать, а потому и перебить его не получается. —А в клинику я пошёл по рекомендациям и отзывам, а не чтобы насолить тебе. И представляешь, о чудо! — врач сказал, что поставить меня на ноги до матча вполне возможно. Так что можешь расслабить булки, со мной всё будет нормально.       — Но это же дорого, — не сдаётся Скотт, насупившийся ещё больше, чем по представлениям Стайлза вообще возможно.       — Ничего, за год как-нибудь накоплю.       — За год? — непонимающе повторяет Макколл.       — Доктор Хейл сделал ему специальное предложение, — с усмешкой встревает Эрика и, в отличие от Стайлза, спокойно выдерживает взгляд Скотта.       — С чего бы ему?..       Бедные, истончившиеся за последние дни нервы Стайлза окончательно сдают, и он взрывается.       — А почему тебя это собственно так бесит, а? Ты, как любой нормальный друг, должен быть рад за меня. Должен похлопать меня по плечу и предложить, ну я не знаю, специальные тренировки от новоиспечённого гения или ещё что. А что, по-твоему, делаешь ты?       Последнее обвиняюще. Последнее с нескрываемой обидой и злостью в голосе, и Скотт, как всегда, когда его сбивают с толку, косит челюсть ещё сильнее и глупо хлопает глазами.       Ну хоть что-то в нём осталось как раньше.       Стайлз криво усмехается и, неуклюже схватившись за лямку рюкзака, другой рукой пытается ухватить поднос и встать.       Выходит, прямо говоря, хреново.       — Не поможешь? — сам не верит своей наглости, но протягивает уже вставшей Эрике руку.       Та только довольно улыбается и, подхватив его поднос, мурлычет что-то по поводу того, что её предложение о совместной дороге до клиники было серьёзным и действует до конца уроков.       Стайлз бурчит, что подумает.       Он и правда подумает.       Почему, собственно, нет?

***

      Стайлзу приходится в комок собрать свои волю и храбрость и… всё, что у него есть, чтобы всё же прийти на сеанс.       Он гипнотизирует взглядом дверь кабинета, вслушивается в отзвуки чужих голосов и находит развлечение в том, что представляет доктора Хейла сейчас, на нормальном приёме.       Одергивает себя не столько потому, что даже так заросший минимум трехдневной щетиной суперсексуальный доктор кажется ему не менее привлекательным, сколько потому что… он ведь не знает, верно? Откуда бы мог.       Откуда бы смогла Эрика.       Это всё слишком живое, всю жизнь доставляющее Стайлзу проблемы воображение играет с ним в игры, заставляя непроизвольно сжиматься булки и мокнуть руки под первые признаки расцветающей панической атаки.       А на самом деле это есть и будет только его маленький грязный секрет.       Да и вообще, кто сказал, что сегодня всё повторится?       Стайлз только за вчера кончил два раза, он же не сексуальная машина, заводящаяся по первому требованию.       Он, в конце концов, пришёл сюда со вполне серьёзными целями.       Первая — узнать правду о том, почему так изменился его лучший друг, — а в том, что доктор Хейл в курсе, Стайлз даже не сомневается.       Вторая — вылечиться перед матчем и сыграть, наконец, в первом составе.       Даже если одну-единственную игру.       К тому времени, как кабинет доктора Хейла освобождается, Стайлз почти приходит в норму. Почти успокаивается, радуясь, что додумался закинуться для верности парой лишних таблеток аддерола.       Дерек провожает тучного, красного как рак пациента до двери и смотрит сверху вниз на Стайлза.       — Добрый день. Вы уже сделали укол?       Снова возвращается к формальному «вы», и это сбивает с толку.       — А разве сегодня нужно?       — Эрика не говорила? — смотрит через очки в сторону ресепшена, а Стайлз, сам не знает, зачем, пытается выгородить одноклассницу.       — Нет… вернее, не знаю. Я, знаете, сегодня очень рассеянный, мог пропустить мимо ушей, — улыбается и делает виноватый вид.       А Хейл, сдвинув брови у переносицы, смотрит на циферблат крутых и наверняка не менее дорогущих, чем его машина, часов и вздыхает.       — Медсестра ушла десять минут назад. Что ж, проходите, сегодня сам сделаю вам укол.       Пока ошарашенный Стайлз пытается понять смысл его слов, добавляет:       — Первые дней пять уколы перед сеансом нужно будет делать обязательно. Я скажу отдельно, когда можно будет перестать. Ясно?       Последнее с нажимом, и Стайлз скорее по инерции, нежели действительно понимая, что ему только сказали, кивает.       Поднимается и на трясущихся ногах идёт следом за доктором, который минимум на голову выше него оказывается, гипнотизируя его спину.       Накачанные мышцы которой чуть ли не рвут приталенный белый халат.       Это. Просто. Нечестно.       Стайлз словно в тумане забирается на укрытую одноразовой простынёй кушетку, следит за тем, как Хейл набирает в шприц лекарство, и как мантру про себя повторяет, что это просто укол.       И что тощая задница нескладного подростка очень вряд ли может заинтересовать такого, как Дерек.       Против воли и здравого смысла последнее больно скребёт где-то за рёбрами.       Стайлз зажмуривается и, улёгшись, спускает штаны.       — Не сжимайся так, — слышит не над ухом вовсе, но голос доктора, словно от стен отталкиваясь, окутывает его румянцем и волнами мурашек.       Хейл делает всё быстро и отлажено, так, что Стайлз даже пискнуть не успевает.       Это и то, что, слава всем богам, хоть от укола не возбуждается, придаёт Стайлзу сил. Развязывает длинный язык, и Стилински младший, наконец, приступает к исполнению своего плана.       Одного из.       Забрасывает доктора вопросами касательно одноклассников, не упоминая при этом Скотта напрямую, но в каждом движении, в каждом взгляде Стайлзу кажется, что Дерек уже знает, к чему и зачем он ведёт.       Но, к удивлению, отвечает.       Не совсем то, что ожидает услышать Стайлз, явно неохотно и односложно, но.       Но!       Не затыкает его, не обрывает, пока они не устраиваются в соседнем кабинете для очередного массажа.       Вот тогда вопросов резко становится меньше, они исчезают в геометрической прогрессии, пока Стайлз наравне с приступами паники ловит не менее сильное возбуждение.       Всё снова повторяется.       Только сегодня движения доктора куда сильнее, а сам сеанс дольше.       У Стайлза никаких шансов удержаться.       Ему кажется, что ещё один день, и от его бедного рта останется искусанное до мяса месиво.       Он всерьёз боится за сердце, которое отбивает ритм страдающего тахикардией, и снова не знает, куда себя деть.       Пытается словами заглушить бессвязный поток непотребщины в голове, но связки его отказываются слушаться тоже.       Выходит так, что Хейл поднимает на него тяжелый, припечатывающий к кушетке взгляд и сквозь зубы велит помолчать.       Приказывает, и игнорирующий обычно подобное Стайлз прикусывает язык и повинуется.       Замолкает и начинает рассматривать доктора.       Откровенно пялиться, если быть точным.       Вчера до пляшущих чёрных точек зажмуривался, а сегодня напротив – следит, впитывает каждое движение.       И совсем не для того, чтобы после в душе снова представить, обрастив пикантными подробностями.       Стайлз заворожён, умелые движения Хейла сродни гипнозу.       Тот явно чувствует взгляд Стайлза, просто не может не чувствовать, но ничего не говорит.       Только сжимает губы в тонкую линию и принимается массажировать с ещё большей силой.       У Стайлза всё перед глазами плывёт. Пару раз ему даже кажется, что он видит тонкие чёрные линии, из-под белых манжет расходящиеся к пальцам, и не до конца осознавая, что делает, тянется вперёд в твёрдом намерении расстегнуть халат и убедиться — Хейл ещё и забит по самое не могу? – но оказывается прижатым лопатками к прохладной стене.       — Сиди смирно, — Дерек не спешит убирать руку с его плеча, снова оказываясь неприлично близко.       Стайлз как выброшенная на берег рыбёшка бесполезно хватает ртом воздух и весь концентрируется вокруг расходящегося жара в тех местах, где его касаются чужие руки.       Дерек не только припечатывает его к стенке, но и продолжает сжимать свободной рукой больную лодыжку.       Стайлза ведёт, внезапной вспышкой в голове: а как оно было бы, если бы Хейл потянул его за эту самую лодыжку, заставляя скатиться ниже? Заставляя раздвинуть ноги, чтобы самому устроиться между.       В потемневших глазах напротив мелькают алые всполохи, и доктор почти как ни в чём не бывало поправляет ни фига не сползшие с переносицы очки и продолжает массаж.       А Стайлз теряется в ворохе ощущений, пока, вцепившись в кушетку, не кончает снова.       Это всё определённо так на него уколы действуют, смешиваясь с аддеролом и запахом кожи и геля для душа этого чёртового доктора.       Это всё временное, двухнедельное помешательство Стайлза, которое закончится вместе с сеансами.       Закончится ли?

***

      Стайлз едва приходит домой, запирается в комнате и всю ночь читает форумы, в которых геи пишут о том, как они дошли до жизни такой, и ищет соответствия.       Становится чуть спокойнее, потому что и половины из того, что там написано у Стайлза никогда не было.       Он выходит, чтобы налить себе кофе, часу в четвёртом и, застав отца в кабинете, всё ещё работающего, отчитывает и отправляет спать чуть ли не силком.       Строго говоря, всё должно было бы быть наоборот, но оба Стилински давно привыкли, что они необычная семья.       Нашли свою гармонию и вполне довольны.       — Пап.       — М-м-м-м? — шериф Ноа устало трёт глаза и расстилает постель.       — А помнишь, ты сказал, что я не смог бы быть геем?       Любой другой отец от такого разговора пришёл бы в замешательство и напрягся бы как минимум, но отец Стайлза только устало усмехается.       — Пока так одеваешься? Нет.       — Но это же не значит, что в будущем всё останется так же?       Вот тут уже и его отец замирает с покрывалом в руке. Выдыхает и осторожно поворачивается к Стайлзу.       — Как бы оно ни было, тому, кто тебя выберет, будет очень непросто, — пытается разрядить всё шуткой, и Стайлзу становится чуть спокойнее.       Он смеётся почти искренне и, со словами: «Можно было и поделикатнее», - пожелав отцу спокойной ночи, возвращается к себе.       Решает поставить жирную точку путём просмотра гейского порно и, поминутно ставя на паузу и разглядывая всё в мельчайших деталях, пару раз чуть не давится кофе, но… привлекательного ничего не находит.       Спать ложится почти спокойным.       По чистой случайности почти сразу, как просыпается, забывает, что именно ему снилось всю ночь.       А точнее, кто.

***

      На следующий день приходит в клинику сильно раньше.       Тренер его с поля для лакросса выгоняет, чуть ли не отпинав, и велит Дэнни проверить, что их горе-игрок свалил в больничку.       Стайлз сидит на диванчике в приёмной, потягивает заботливо принесённый незнакомой темноволосой девушкой отдающий сеном чай и очень старается не морщиться.       Это, может, и дорогой пуэр что-то там, но на вкус жижа премерзкая.       Как будто сено в мокрой земле вываляли, дали подгнить и потом счастливые распихали по банкам и отправили гурманам.       Стайлз явно в их число не входит.       Стайлз вспоминает разговор с Дэнни и то и дело тянется к телефону.       — Всё? Дальше справишься сам? — Дэнни усмехается, привалившись к шкафчикам и наблюдая за шнурующим кеды Стайлзом.       Который вместо ответа кивает и, закусив губу, озвучивает наконец то, что мучает его весь день.       Не один уже день.       — Слушай, Дэнни… а может быть такое, что натуралу резко начинает нравится другой парень?       Одноклассник моментально мрачнеет.       — Стайлз, ты снова об этом? Мне казалось, мы в прошлый раз уже всё выяснили.       — Да нет же, я просто... — Стилински младший выкидывает вперёд руку и облизывает пересохшие, растрескавшиеся губы. — Ладно, давай по-другому. Представим, что я девушка.       Дэнни выгибает брови, но не перебивает его.       — Я стандартная такая девушка, и мне всегда нравились парни. Ну вот такие как Джексон, все из себя, — ерошит пятернёй и без того похожие на гнездо волосы и подскакивает на удивление ловко, хотя, взволнованный, даже и не замечает. — И вот я пришла, скажем… — хочет было сказать на массаж, но понимает, что слишком уж палевно будет. — В парикмахерскую. И мастер у меня другая девушка. Сногсшибательная по всем меркам.       — Стайлз, я всё ещё не понимаю…       — Подожди-подожди. Так вот, пока она красит, стрижёт, моет мне голову, я возбуждаюсь. Ну, то есть, серьёзно. Хотя до этого никогда даже не смотрела на других девушек, хотя, может, и нравилась им. Такое вообще возможно?       — Ты про оргазм от действий, не носящих сексуальный характер?       — Что? — Стайлз от удивления даже нить мысли теряет.       — Есть люди, которые возбуждаются и испытывают оргазм от посещения курсов верховой езды, например. Или парикмахерских. Или массажа, — на последней фразе Стайлз становится под цвет их формы, но Дэнни делает вид, что не заметил. — Если ты про это, то это совсем не означает заинтересованность именно в человеке. Скорее в ощущениях.       — Ого, я и не знал, что такое бывает. Но, — строит непонятные фигуры из пальцев, прихрамывая из стороны в сторону. —А если после всего этого я мастурбирую, вспоминая эту девушку? Если даже когда она не делает ничего такого, волнуюсь?       Дэнни косится на дверь, ведущую на поле, и присаживается на лавку.       — Ну, если ты говоришь, что сам типаж у девушки такой же, как у парней… — задумчиво потирает подбородок. — У этой девушки может, например, быть что-то, что тебя привлекает. Тату, например, или тонкие губы. А если ещё и окажется, что в свободное от работы время она собирает дронов в гараже, как и ты, и вы часами будете это обсуждать, то это объяснит твоё увлечение этим конкретным человеком. И это совсем не означает, что ты полностью сменил ориентацию. Никто не отменял бисексуалов, которых, кстати, куда больше, чем геев или лесбиянок.       — Но… за исключением действий всё это больше похоже на дружбу, — Стайлз, вконец запутавшийся, останавливается напротив одноклассника.       — Ну так если между вами только сексуальное притяжение, то это даже рассматривать не стоит. Дружба во многом и есть залог нормальных отношений.       Дэнни встаёт, по-видимому, заслышав приближающиеся тяжёлые шаги тренера и хлопает его по плечу.       — Главное, не наделай глупостей. Спешить с этим уж точно не стоит, — подмигивает и с такой силой распахивает дверь, что чуть не сшибает матерящегося тренера, давая Стайлзу время незаметно ускользнуть.       А теперь Стайлз сидит и, стискивая в руках аккуратную белую кружку, пытается переварить это всё в своей голове.       Что у них с Дереком может быть общего?       И вообще, зачем Стайлзу думать об этом?       Что это за Хейлонаваждение такое?       Он даже бисексуалом никогда себя не мыслил и становиться им не собирался — правда, теперь уже не уверен, что выйдет им не быть — но почему так резко?       И новооткрывшийся фетиш, и доктор этот, чтоб ему пусто стало, и его собственные взболтанные в кашу мозги. И друг, который оказался вдруг, и травма, и первый состав.       За какие такие грехи на него это всё свалилось?       Стайлз выныривает из своих мыслей, только когда девушка, которую, судя по бейджу, зовут Кора, подходит почти вплотную, и, заглотнув остатки чая, спешит в кабинет доктора.       Послушно отвечает на все вопросы относительно своего состояния, даже не перебивает, даёт Хейлу спокойно записать что-то в его электронной карте, рассматривая скудное убранство его рабочего стола.       Действительно, о чём кроме его травмы они могут поговорить? Так, чтобы это не было похоже на допрос, как когда он вчера докапывался до Дерека по поводу Эрики и остальных.       Бойда, который переселился к Хейлам.       Айзека, которого адвокаты Хейлов буквально отмазали от несчастного случая, связанного с его отцом и который опять же поселился у Хейлов.       Это всё Стайлз узнал от отца, но, несмотря на все попытки, пока что ничего дельного от самого Дерека не добился.       Пока что.       Переводит взгляд на связку ключей с фирменным брелоком «Шевроле», и его осеняет.       — Вам, наверное, дорого обошлась ваша красотка.       Дерек вопросительно выгибает бровь, а Стайлз кивает на ключи.       — Я про машину. Она же дорогущая, и не сказать, чтобы очень пригодная к местным дорогам. Ну, то есть, с федеральными трассами всё пучком, но вот в остальном… Её небось содержать целое состояние стоит. И механика ещё найти, который знает, как и что правильно нужно делать. Я вот свою детку очень редко отвожу в сервис, больше сам. Отец тоже помогает, – Стайлз сам не знает, зачем всё это вываливает сейчас на Дерека, но ему и правда интересно.       Разговор о машинах с ним мог бы поддержать разве что Джексон, но это из разряда фантастики просто.       Его даже пресловутые мастера выпроваживают спустя максимум минут десять.       Никакого энтузиазма!       — Джип мне от мамы достался. Офигенная машина. Везде проедет и почти не ломается.       Стайлз почти возмущённо дует щёки в ответ на ироничную усмешку доктора Хейла, но тот, к его величайшему удивлению, разговор поддерживает.       Ну, то есть правда.       Серьёзно.       Оказывается, его машина тоже досталась ему в наследство, и он тоже дорожит ей как памятью и возит на сервис только к проверенному мастеру аж в Сакраменто.       Так слово за слово они настолько теряют счёт времени, что прерываются, только когда в дверь осторожно стучится Кора и спрашивает у доктора, когда они закончат.       — Поезжай домой, я сам закрою тут всё, как закончу, — Дерек виновато, так непривычно открыто улыбается, что у Стайлза сосёт под ложечкой.       Всё настроение разом рушится, как столкнувшийся с волной песчаный замок.       — Эрика говорила, что у вас семейное дело, — как бы между делом, пока доктор подготавливает всё для массажа, вставляет Стайлз. — Я слышал, что ваш дядя занимался дизайном, вы главный доктор… а ещё?       — Похоже, стоит укоротить Эрике язык, — Дерек явно выглядит недовольным и тяжело вздыхает, глядя на заглядывающего ему в глаза с надеждой Стайлза. — Есть ещё Кора, она моя сестра. Ты её только что видел.       Стайлз сияет как солнышко, выглянувшее из-за туч, и с готовностью подставляет больную ногу.       Он так рад, что даже готов себе признаться, почему именно.       Он даже признаёт, что очень хочет увидеть такую улыбку Дерека, обращённую уже к нему.

***

      Так проходит десять дней.       Стайлз почти привык к подколам Эрики, и они даже неплохо ладят.       Скотт, кажется, смирился, а может, речь Стайлза на него так подействовала, но он даже предлагает пару раз встретить его после сеанса и прогуляться.       А сам Стайлз… кажется, окончательно смирился с тем, что, — да простит его пресвятая Дева Мария — по самые уши втюрился в мужчину.       Гораздо старше себя.       Красивее и офигеннее как минимум в тысячу раз любого, кого Стайлз знает, и уж тем более него самого.       Стайлз на удивление быстро открылся и привязался.       Стайлз чуть ли не на крыльях летает после школы в клинику, пару раз притаскивая в рюкзаке то коллекцию фигурок, то комиксов — оказывается, Дереку даже это не чуждо! — и даже почти привыкает к мерзкому чаю.       У Дерека — вслух Стайлз, конечно, называет его «доктор Хейл», но про себя уже давно только «Дерек» — с удивительной лёгкостью получается вытянуть у Стайлза за всеми невинными темами подробности его жизни. Даже про маму.       Стайлз поначалу не понимает, зачем это всё и какое Дереку может быть до него дело, а потом и вовсе забивает. Потому что после разговоров ему правда становится легче.       Он за последние дни стал гораздо спокойнее и даже со Скоттом нормально общается, хотя всё, по сути, осталось так же.       Стайлз с удивлением обнаруживает, что делится с Дереком такими подробностями и мыслями, которыми не делился ни с кем и никогда, оставляя их исключительно внутри своей черепушки.       Надеется только на то, что Дерек соблюдает клятву Гиппократа, и за двери кабинета всё это не выйдет.       Хотя тот и не похож на болтливого человека в принципе.       Но он определённо уникален, да. Либо у него неиссякаемый запас терпения и выдержки, либо ему действительно интересно слушать все те тонны информации, которые Стайлз на него ежедневно выливает.       И вот от второго варианта сердце бедного Стайлза начинает долбиться о рёбра с такой силой, что даже не вдохнуть.       На него накатывает очередная волна — размером с цунами — бурной деятельности, от которой страдают все окружающие.       Но есть и другая сторона у этого всего.       Та, в которой Стайлз прошерстил буквально весь интернет и нашёл то, про что говорил Дэнни. Узнал себя в извращугах, которые специально становятся «живыми столами» и кончают от того, что с них едят всякие деликатесы, или ходят чуть ли не каждую неделю к парикмахеру, чтобы там, скрутившись на кресле, получить свою долю наслаждения.       Это, вроде как, даже не порицается и не считается отклонением, по крайней мере, пока не мешает социальному взаимодействию и не наносит вреда тем, кто в этом принимает непосредственное участие — о чём последние могут даже и не подозревать, вот как, например, с Дереком.       По крайней мере, Стайлз очень надеется, что так оно и есть.       Что он не клинический извращенец, и можно не умирать от угрызений совести за то, что использует их сеансы для такого.       Он же не виноват.       Он и не подозревал, что способен на подобное.       Он не может это контролировать, сколько бы ни пытался, и это пугает.       Жаром разливается по всему телу, стыдом выжигает изнутри и повторяется каждый чёртов раз.       И каждый раз Стайлз молится, чтобы Дерек не заметил.       У него от страха внутренности цепенеют, стоит только представить, что тот сделает, если узнает.       Как посмотрит.       Стайлз точно лишится их встреч. Разговоров, возможности находиться рядом, наблюдать.       Стайлз бежит от того, что чувствует, но после каждого его шага — пропасть. И он с готовностью в эту пропасть прыгает, что для трусливого от природы Стайлза очень странно.       Очень тревожно.       Что в первый раз по-настоящему.       Настолько сильно, и с мужчиной.       Стайлзу нравится выцеплять из немногословных фраз Дерека, его мимики и движений что-то новое о нём.       Раскрашивать его образ внутри головы новыми оттенками.       Только вот… успеет ли за оставшееся время закончить?       Останавливается посреди тротуара, сверля глазами серые от въевшейся пыли шнурки, и до судорог вцепляется в лямку рюкзака.       Точно.       Осталось всего четыре дня, и потом Стайлзу уже незачем будет приходить.       Даже если его не раскроют, он и так потеряет возможность видеться с Дереком.       Сейчас очень отчётливо понимает, что, сколько бы он ни таскал всякое барахло на сеансы, сколько бы они ни разговаривали обо всём на свете, для Дерека это часть терапии. Вылечить Стайлза полностью, а не просто снять симптоматику.       Говорят же, что все болячки из головы лезут.       Они никогда не встречались вне клиники, у Стайлза нет даже его номера телефона или странички в соцсети — Стайлз одинаково сомневается как в том, что Дерек где-то зареган, так и в том, что в их век могут существовать люди, у которых вообще нет профилей хотя бы в какой-то сети.       Стайлз пытается выплюнуть застоявшийся в лёгких воздух и остаться на месте. Не развернуться и не побежать обратно в клинику, умоляя продлить курс. Он даже от пары органов не против отказаться ради такого.       Он даже раздумывает, а не сломать или вывихнуть себе ещё что-нибудь, и гори огнём этот лакросс вместе с Финстоком. Скажем, чинил свою детку и случайно уронил на себя что-то потяжелее собственного веса. С кем не бывает.       Точно, джип!       Стайлз резко разворачивается в сторону парковки, на которой его детка так и стоит одиноко, ждёт, пока её идиот-хозяин соизволит про неё вспомнить.       Полностью поглощённый своими мыслями, подрывается и не замечает словно из ниоткуда взявшегося велосипедиста, где-то на задворках сознания слышит ругань в свою сторону и едва-едва успевает отскочить в сторону. Налетает прямо на каменный бордюр и, не удержавшись, валится на землю.       И так калеченную по самое не могу ногу снова прошивает болью.       Такой резкой, словно Стайлз на раскалённые лезвия приземлился. Он закусывает губу, хватается за лодыжку и посылает вслед идиоту на велике отборные проклятия.       Искорки перед глазами продолжают хороводы выплясывать, а Стилински-младший ловит себя на мысли о том, что карма вещь страшная, и в некоторых случаях — конкретно в его — моментальная.       — Ну что ты за ходячая беда, а? — слышит откуда-то сверху и, обмерев, смотрит на подошедшего к нему Дерека.       В первый раз видит не в халате, а обычной одежде.       И это просто преступление, божечки всемогущие.       Его посадить надо за то, как офигенно он смотрится в тёмных джинсах, чёрных нубуковых кедах, футболке, при каждом движении подчёркивающей все рельефы, и стильной кожанке.       Стайлз, наверное, сейчас выглядит натуральным дауном, пускающим слюнки, но сделать с собой ничего не может.       — Сильно больно? Встать можешь? — Дерек, не обращая внимания на его реакцию, присаживается и деловито убирает дрожащие пальцы, осматривая ногу. — Ну, не так страшно. Давай, — обхватывает его за плечи и тянет вверх.       Стайлз, словно шарнирная кукла, подчиняется.       Всё ещё тупо пялится и перебирает ногами, хотя по сути Дерек его на одной своей руке тащит до машины.       Он бы обязательно обратил внимание на этот факт, если бы был способен, конечно.       Дерек ставит его перед дверью и почти доходит до своей стороны, уже открывает дверь, а Стайлз так и стоит.       — Ты сейчас издеваешься? Тебе дверку открыть и как принцессу усадить внутрь? — в голосе Хейла непривычно много издёвки.       Как раз достаточно для того, чтобы Стайлз наконец отмер.       — Мне садиться внутрь? — цепляется за ручку и тут же возвращает пальцы обратно.       Да нет. Не может такого быть.       — Ты предпочитаешь багажник? — Дерек саркастично выгибает бровь. — Мне, в принципе, всё равно, но, боюсь, ты в своём состоянии в него не залезешь.       Стайлз кивает, потому что последнее — неоспоримый факт, и неуклюже плюхается на переднее сидение.       Значит, вот как разговаривает Дерек, когда он просто Дерек, а не доктор Хейл?       Губы Стайлза расплываются в глупой, от уха до уха улыбке, и получает новый, полный непонимания взгляд.       — Пристегнуться не хочешь? — Дерек кивает на ремень безопасности.       — А? Да. Да, конечно, — Стайлз начинает суетиться, дёргает ремень, который почему-то вытягивается какими-то кусками, и пытается попасть в крепление, но взмокшими дрожащими руками это сделать не получается даже с третьей попытки.       В конце концов, терпение Дерека лопается, и он, отпихнув руку Стайлза, сам пристёгивает его вжавшуюся в обитое кожей сидение тушку.       — Ты вроде головой не бился. В чём тогда дело? — Дерек говорит обеспокоенным голосом, но в глазах Стайлз читает неприкрытый сарказм.       Стайлз тонет в их случайной близости и новых для себя ощущениях.       — Я просто это. В шоке типа, — выдаёт наконец что-то более-менее членораздельное и продолжает пялиться на Дерека.       Которому, видимо, этого объяснения вполне хватает. Он кивает, заводит мотор и едет в направлении Стайзового дома.       — Подожди… те. А моя машина? — Стилински младший выворачивается на сидении, пытаясь рассмотреть свою детку.       — Можно на «ты». Мы же сейчас не в клинике, — Дерек бросает на него мимолётный взгляд и сосредотачивается на дороге. — Ты всё равно вести сам сейчас не сможешь, — тяжело выдыхает и сжимает длинными пальцами руль. — Серьёзно, Стайлз, неужели так сложно быть осторожнее? Или уже не так хочешь в первый состав?       Явно ждёт ответа.       От Стайлза, которого в первый раз назвал Стайлзом!       — Это первый раз, когда вы… ты назвал меня по имени.       Дерек закатывает глаза.       — Это всё, что ты услышал? Я же сказал, мы сейчас не в клинике.       — Значит, этот жест доброй воли мне ничего стоить не будет? — Стайлз, кажется, потихоньку приходит в себя.       Получает ещё один предостерегающий взгляд и пытается за вытянутыми руками скрыть улыбку.       — Ладно-ладно, прости. Я… этот велосипедист просто вылетел на меня!       — Этот велосипедист пытался тебя объехать, а ты внезапно повернулся и ринулся на него, — Дерек чеканит каждое слово, каждым вдавливая бедного Стайлза глубже в кресло.       — Я просто задумался. Буду осторожнее, — почти обиженно бурчит Стайлз, и на какое-то время в салоне воцаряется тишина.       Стайлз искоса наблюдает за Дереком, рассматривает камаро изнутри — когда ещё сможет! — и старается не дышать.       Боится, что если расслабится, то просто набросится на Дерека на очередном светофоре.       Потому что весь чёртов салон пропах им.       Его запах повсюду, и это гораздо сильнее, чем в кабинете.       А выдержки у Стайлза в последние дни поубавилось.       Заметно так.       Стайлз кивает, когда ему велят оставаться в машине, и ловит пакет с лекарствами, когда Дерек возвращается. Пытается узнать, сколько должен, но на него только рукой машут.       — А откуда ты знаешь, куда ехать? — не сдаётся Стилински-младший, извернувшись на сидении так, чтобы быть лицом к Дереку.       — В карточке твоей посмотрел, — Хейл отпихивает его, пытаясь усадить правильно.       Примерно до конца пути пытается.       Безуспешно.       Стайлз буквально затаскивает отпирающегося Дерека в дом, настойчиво предлагая хотя бы кофе с печеньками за хлопоты. Настойчиво игнорируя собственный голос в голове, который ехидно так напоминает ему, что у Дерека после работы вполне могут быть и другие, более интересные, чем компания подростка, дела.       Были бы, Дерек бы не задерживался с ним почти каждый день и сейчас бы тоже помогать не стал.       Наверное.       Стайлз очень хочет в это верить.       У Стайлза почти получается затащить Дерека в свою комнату, но отец как назло невовремя возвращается домой.       Ситуация кажется Стайлзу крайне неловкой, но Дерек держится как ни в чём не бывало.       Представляется, протягивает шерифу визитку и отвечает на вопросы о состоянии своего горе-пациента.       — Он хоть играть-то сможет? Или лучше теперь отказаться? — Стилински-старший осторожно косится в сторону сына.       — Если будет в строгости соблюдать мои инструкции, то, думаю, да, — Дерек садится за предложенный стул, просит у Стайлза ручку и бумагу и аккуратным почерком записывает, что и как нужно делать. — Мой телефон на случай, если станет хуже. — протягивает Стайлзу бумажку, а тот смотрит на неё, как на рождественский подарок, и чуть к груди не прижимает.       Дерек дал ему личный номер!       Банзай!       — Спасибо, — отец благодарит Дерека вместо него. — Я прослежу.       Хейл кивает, и они вместе уходят, оставляя Стайлза одного.       Переполненного чувствами, усталого, немного счастливого.       Понимающего, что ещё чуть-чуть, и его просто прорвёт.       Что не сможет больше скрывать.       Что больше не хочет.       Обещает себе, что, если они выиграют его первую игру в первом составе, то Стайлз признается.       И будь что будет.