Кричи
14 сентября 2020 г., 13:09
К концу второго матча в основном составе Стайлз считает, что всерьёз может задуматься о карьере профессионального игрока.
Они выигрывают всухую у команды, которая в прошлом году заняла второе место по штату и раскатала их как девчонок.
В этом году они в полной мере дали этим зазнавшимся идиотам ощутить, каково это — быть лузерами.
Стайлз краем уха слушает излияния Финстока, который просто неистовствует, то ероша первую попавшуюся под руку макушку своего игрока, то отпуская едкие замечания в сторону противников.
О том, какие жесты он делает в сторону их тренера и что говорит, лучше даже не знать. Достаточно того, что за такое легко можно вылететь с места учителя, но с поведением Финстока на матчах все… смирились.
Стайлз пытается протиснуться сквозь образовавшуюся толпу к трибунам, хочет хотя бы парой слов переброситься с отцом, прежде чем тот уедет на дежурство, но оказывается погребённым под потной подмышкой и сильной, сжавшей его плечо лапищей.
— Стилински, ты молодец! — тренер маниакально улыбается, притискивая его к себе и извернувшись, и его макушку тоже кулаком ерошит. — Сегодня ты даже достоин быть Стилински, а не Билински.
— Это честь для меня, тренер, — беззлобно язвит Стайлз и пытается высмотреть в толпящихся у первых рядов знакомое лицо. — Если вы позволите… — пытается увернуться от очередных медвежьих объятий, но не тут-то было.
Только в полной мере прочувствовав безусловно волнующую близость глубоко уважаемого им тренера, получается на расстояние вытянутой руки отскочить.
— Испытательный срок окончен. Ты прошёл, — Финсток на этой фразе исчерпывает свой запас любвеобильности по отношению к Стайлзу и, толкая его в плечо, бросает. — Вали давай, пока я не передумал.
Теперь уже сам Стайлз готов его расцеловать. И тренер это, похоже, понимает, успевает ретироваться дальше, оставляя Стилински-младшего в одиночестве — если это вообще возможно в такой толпе — кричать и прыгать от радости.
Сегодня двойная доза.
Стайлза до краёв переполняет, и он хочет найти уже хоть кого-нибудь знакомого, хоть того же Джексона и поделиться, ловя истинный кайф от его кислой мины, но как назло лица мелькают вокруг незнакомые.
Внезапно кто-то хватает его за руку и тащит будто на буксире прочь из толпы.
Кто-то с силищей Халка, судя по скорости и тому, что Стайлз едва ли успевает перебирать ногами.
Кто-то Эрика.
Улыбающаяся ему через плечо, не слушающая его вялые возражения вроде: «мне вообще-то переодеться сначала нужно», «если я испорчу форму, тренер меня самого на инвентарь пустит» и «скажи, куда мы идём, я не люблю сюрпризы».
Эрика не слушает и так улыбается, что Стайлз позволяет-таки утащить себя в сторону леса — как будто он смог бы сопротивляться даже при всём желании.
Он прекрасно помнит, как недавно влип, попавшись на похожую улыбку, но ведь это Эрика.
— Нам ещё далеко? — не унимается Стайлз.
Пускай она его тащит, языком чесать ему ничего не мешает.
— Ты уверена, что мы не заблудились? Алло, Эрика, это лес. И сейчас ночь. Что мы вообще тут делаем?
Эрика только недовольно шикает на него да сверкает накрашенными глазами.
— Это сюрприз, так что просто заткнись и иди за мной, иначе мы не успеем.
Стайлз сдаётся.
Стайлз послушно почти бежит за ней, продолжая болтать.
Он ожидает что-то вроде вечеринки на опушке с машинами, пледами, палатками и костром, но на деле они приходят к какому-то очень старому, очень большому пню, окружённому мигающими в темноте желтоватыми брюшками светлячков и… всё.
На этом романтика — если это можно так назвать — места себя исчерпывает, и остаётся только густой непроглядный лес.
Не то чтобы Стайлз трусил…
— Эй… — хочет, осмотревшись, разразиться новым потоком, но Эрика делает то, что полностью выбивает его из колеи.
Заставляет остолбенеть, изнутри и снаружи, продолжить шокировано пялиться на оказавшееся вдруг слишком близко девичье лицо, не в силах разлепить губы.
Губы, которые Эрика накрыла своими.
Больше даже чередой укусов, чем поцелуем.
Ухватившись наманикюренными пальчиками за его нагрудник, напирая, пока Стайлз не начинает всерьёз опасаться за свой лишённый кислорода мозг и горящие огнём лёгкие.
Он так и не отвечает, просто стоит как столб.
Он ловит замешательство в её взгляде своим, а после она достаёт из кармана какую-то пузатую склянку, ногтем откупоривает пробку и, запрокинув голову, выпивает содержимое.
Или, по крайней мере, Стайлз так думает.
Всё ещё слишком шокированный от произошедшего.
Неспособный предотвратить повтор.
На этот раз она обхватывает его голову своей ладонью, фиксируя, и чуть запрокидывает, ухватившись за взлохмаченные пряди.
В рот Стайлза с её языком проникает что-то вязкое, ледяное и сильно отдающее травами на вкус. Он хватает её за предплечья, пытаясь оторвать от себя, но не выходит от слова совсем. Будто пытается статую свободы сдвинуть.
Стайлз пытается вытолкнуть её из своего рта, но получается только, что глотает эту мерзкую жижу, чувствует, как она стекает по пищеводу вниз, обволакивая его всего изнутри.
— Всё для победителей, — Эрика плотоядно облизывается, стирает подушечкой большого пальца из уголка его губ смесь жидкости и слюны и отходит на шаг.
Осматривает с ног до головы, словно любуясь результатом.
А в глазах такое предвкушение, что у него по позвоночнику от крестца до шеи морозит несмотря на то, что только что потом обливался.
— Это, конечно, круто, и мне очень приятно, правда, и ты классная, но…
Одна лихорадочная мысль сменяет другую.
Стайлз бы никогда не подумал, что нравится Эрике.
Тем более, что нравится ей теперь, когда она потеснила Лидию с её пьедестала школьного краша всех парней.
Стайлз пытается подобрать правильные слова, сформулировать так, чтобы она поняла, и, желательно, не расчленила его прямо тут, закопав косточки под пнём.
Слова упрямо расползаются неяркими вспышками, прямо как окружающие их светлячки — которые, кстати, в их местности не водятся, — язык разбухает и становится неповоротливым.
Он вскидывает перед собой руку, прося у неё ещё немного времени, и что-то странное чудится ему в том, как она улыбается.
Как смотрит.
Первый, идущий откуда-то изнутри удар, по ощущениям ломает ему парочку рёбер и заставляет книжкой сложиться на устланной пожухлой листвой, иголками и ветками земле.
Второй пробивает нехилую такую дыру в его черепушке.
Размывает картинку перед глазами, будто мазками абстракционистов нарисованную теперь, и Стайлз пятится назад.
Сначала думая, что это поможет, потом не думая вовсе.
«Что-то», изломавшее его теперь, просачивается в костный мозг, сливается, растворяется в нём, вытесняя собой всё остальное.
Его вытесняя.
Стайлз сопротивляется под молчаливо ухмыляющуюся Эрику, дрожащую каким-то благоговейным трепетом, до последнего.
Безуспешно.
У Стайлза изначально ноль шансов из ста.
***
Боль не утихает, кажется, целую вечность. Стайлз, уже не сопротивляющийся, просто… срастается с ней постепенно. Клеточка за клеточкой. Чувствует странную, сюрреалистичную лёгкость и безразличие. Смотрит — даже сквозь закрытые глаза видит — расщепляет тьму вокруг на оттенки, и это кажется ему очень увлекательным занятием. Настолько, что и выбираться уже не так уж их хочет. Да и зачем? Мягкие, мерцающие во тьме волны из песка, качая его, уносят всё дальше. Дальше и дальше от того, что раньше было Стайлзом. Телом. Разумом. Душой. Внезапно кокон из тьмы озаряет росчерком чёрных молний, разрушающих благодатное безразличие, пропитавшее его. Низменное, человеческое, что ещё осталось внутри, начинает скрестись обгрызанными до мяса тупыми ногтями, начинает паниковать. Так ему поначалу кажется. Он полагает —уверен, — что пытается укрыться, отдалиться, но оказывается, что наоборот, остатки его Я отчаянно рвутся навстречу. Кончиками пальцев — дрожащими — ловят молнии, впитывают. Что-то тёплое разливается внутри, пока он весь не становится чёрным сгустком, молниевым клубком, и это должно, просто обязано быть безумно больно. А боль, словно смеясь над Стайлзом, наоборот отступает. — Стайлз! Он одинаково жаждет найти дорогу к этому голосу и убежать от него. — Стайлз, очнись! Голос рождает вспышки воспоминаний. — Стайлз! В этот раз он не только слышит голос, но и чувствует прикосновение — мёртвую хватку на самом деле — чужих рук. Пытается что-то булькнуть в ответ, давая понять, что почти пришёл в себя и не обязательно трясти его так, это не поможет, а скорее наоборот отдалит момент пробуждения. Его понимают правильно, и уже через секунду Стайлз с недовольным стоном пытается вернуть прикосновение, ухватить его цепкими пальцами. — Ты очнулся, боже, Стайлз, — Скотт ловит его руку и весь излучает настолько сильное беспокойство. Стайлз смотрит на него вновь появившимся зрением, и на самом деле странно, что он видит. Ну, то есть реально видит это его беспокойство. Оно буквально кружит над ним, как мошкара в сгущающихся сумерках над фонарём. А ещё странно то, что ощущение прикосновения другое. Не такое, как он запомнил. Стайлз оглядывается и видит рядом Айзека и Бойда, а ещё чуть поодаль… О господибожетымой там стоит Дерек, жутко хмурый и стискивающий свои огромные кулаки. — Что?.. Скотт не даёт ему договорить, помогает — заставляет — сесть, оперевшись спиной на пень, и, продолжая отсвечивать, тарахтит: — Я заметил, что тебя не было в раздевалке, думал, ты с кем-то на поле, пошёл проверить, но тебя и там не было. Поговорил с твоим отцом и потом позвал ребят найти тебя. — Ты соврал? — Стайлз смотрит в растерянное лицо друга. — Что? — Скотт даже отступает на несколько шагов, бросает взгляд на Дерека, а потом до него словно доходит. — А, твоему отцу? Да, я сказал, что мы устраиваем вечеринку и ты пошёл сразу, потому что тебя попросили помочь с организацией. — Окей, — он трёт виски в надежде, что всё перестанет быть настолько ярким, и тут в разговор вступает Айзек. — Ты помнишь, как оказался здесь? Его беспокойство другое. Оно смешано с интересом и ощущается куда слабее. На нём Стайлзу сконцентрироваться легче. — Чувак, я даже не знаю, где это — здесь. А уж как— вообще из разряда фантастики, — наконец-то получается встать, пускай и пошатываясь, но уже на своих двоих. — Так, стоп, — он таращится на занимающийся над высокими кронами деревьев рассвет. — Сколько я тут провалялся?! — Достаточно, чтобы схватить воспаление лёгких, — это звучит чуть поодаль. Это звучит явно голосом Дерека, и Стайлз съёживается. — Так что сначала в клинику, а потом домой. Все в машину, — командует и разворачивается. А Стайлза окатывает волной холодного пота и слабости. Нет-нет-нет, хватит с него на сегодня. — Я… можно сразу домой? Боюсь, сегодня меня на ещё одно приключение не хватит. Да и отец скоро вернётся с ночного, не хочу его волновать, — Стайлз, вообще-то приятно удивлён тем, что может выдавать такие длинные осмысленные фразы, когда в голове всё взбито в модный хипстерский смузи. — Я приду завтра, — поднимает взгляд и осекается. — Ну или сегодня, но позже. Дерек хмурится ещё сильнее, но кивает, забираясь на переднее сидение. Стайлз выдыхает и плетётся следом.***
С того дня провалы в памяти к Стайлзу в подкорку переезжают на постоянной основе. Последние же остатки смелости, наоборот, испаряются — он так и не приходит к Дереку в клинику. Отмазывается перед Скоттом, что всё и так пучком, пускает его к себе с ночёвкой, а Дерек… от него и не слышно ничего после той ночи. Стайлз не определился, устраивает ли его это или нет. Стайлз до сих пор не уверен, когда всё это началось. На вечеринке? Но то больше похоже на галлюцинацию, словленную им от выпитых коктейлей и удара по голове. Он помнит, как дружок Зои огрел его, как очнулся в машине и попытался бежать, а вот потом… потом всё куда размытее и неправдоподобнее. Ему казалось, что за ним пришёл Дерек. Дерек с горящими глазами, клыками и когтями, отмудохивающий амбала как тряпичную куклу, а после увозящий его… куда-то. Но точно не домой, а утром Стайлз проснулся, как ни в чём не бывало — за исключением похмелья и боли в избитом теле — именно дома. В своей постели. С задремавшим в кресле Скоттом, который, стоило только Стайлзу встать, подорвался следом и талдычил-талдычил-талдычил что-то, как обычно это делает сам Стайлз, и он, наверное, впервые в жизни понял, почему его так часто ненавидят за это. В тот момент Стайлз ненавидел Скотта тоже. Слушал, давя недоверие внутри себя, заталкивая глубже. Слушал о том, как Скотт помчался в клуб, получив звонок от Айзека, а по пути наткнулся на Стайлза, как помог ему добраться до дома и кое-как обработал раны. Как не стал беспокоить шерифа, чтобы Стайлзу было проще — ни фига ему не проще,— и как просидел, весь такой идеальный, рядом с другом всю ночь. — Как ты меня нашёл? — подозрительно спрашивает Стайлз, всё ещё никак не состыковав то, что помнит он, и то, что говорят ему, воедино. — Случайно наткнулся, говорю же, — уклончиво отвечает Скотт и косится в сторону — он всегда так делает, когда врёт. — А как сумел отмудохать того верзилу? Он же был с Халка размером, — продолжает допрос Стайлз, стараясь игнорировать удары гонга в голове с каждым звуком собственного голоса. — О, ну, — Скотт улыбается виновато и подаётся чуть вперёд. — Во-первых, он не был таким уж огромным, тебе показалось, наверное. Да и я его не отмудохал, просто выбил из равновесия, чтобы тебя схватить да убежать. Они и не особо сопротивлялись, — пожимает плечами. Стайлз, выслушав, осторожно кивает. В принципе, звучит правдоподобно. Куда более реалистично, чем Дерек — которого он наверняка просто выдумал на грани паники и боли, — спасающий его и утаскивающий к себе в берлогу. От этого «наверняка» изнутри скребёт что-то. Что-то, что всё равно не верит. Что-то хочет спросить, вызнать, выпытать, если придётся, правду, но Скотт не расскажет, это Стайлз знает слишком хорошо. Это нужно узнавать у Дерека, и Стилински-младший сбился со счёта, сколько раз за последнее время хватался за телефон, начинал писать и в самый последний момент всё стирал до последней буквы, маниакально тыча пальцем в экран, хотя можно было зажать всего одну клавишу. А сколько пытался набрать номер? И ведь даже промахивался пару раз по кнопке вызова, но, не дождавшись первого гудка, сбрасывал, откидывал телефон подальше и уходил куда-нибудь. В душ, за ноут или в кухню варить себе очередную кружку кофе — неважно, лишь бы подальше. Словно Дерек мог через экран подловить его. Стайлз и сейчас, как всегда на эмоциях, совершает очередную попытку, но, стирая букву за буквой, ругает себя. Чего он ожидает от Дерека? Какой реакции? Он хочет, чтобы Дерек подтвердил его смутные выдуманные образы, потому что тогда оказалось бы, что тот к нему неравнодушен. Но Стайлз, пообщавшись с доктором Хейлом вне клиники, вполне себе понимает, что в обычной жизни Дерек совсем другой. Обычный Дерек не будет церемониться в выражениях, особенно с ним. Обычному Дереку до него есть дело постольку поскольку и по очень особенным случаям. Таким, как тот в лесу. Как тот, после которого, по мнению самого Стайлза, всё на самом деле и началось. Провалы в памяти. Постоянные ночные кошмары. Словно кто-то выживает его из собственной головы. Стайлз старается спать как можно меньше, литрами поглощая кофе, выпросив новый рецепт лекарств у своего психотерапевта, но… Это как издёвка. Раньше он мог уснуть только на своей подушке и даже с ночёвкой к Скотту таскался с ней в рюкзаке, а теперь он вырубается буквально везде. На кухне, в кабинете отца, в ванной, по дороге из школы, в раздевалке. Просто закрывает глаза, а дальше… уже не может сказать, где реальность, а где сон. Пытается считать пальцы, пытается понять, где вдруг оказался — место почти всегда одно и то же: двор какого-то незнакомого дома, распахивающиеся двери в подвал и похожее на оккультный зал помещение, но едва ступает на бетонный пол, оказывается будто заперт внутри своего же тела. Может только наблюдать, задыхаясь. В размытой картинке пытаясь выхватить странные, звероподобные, словно в масках на Хеллоуин, лица. Запомнить высеченные повсюду символы, залитые ручейками алого. Услышать, что полупесней звучит в ушах, уверенный, что обращаются к нему, но не к нему. А потом от потока чужой ненависти и подавляющей всё его существо силы изо всех ног подрывается бежать-бежать-бежать, как можно дальше. На деле и не двигаясь с места. Стайлз каждый чёртов раз понимает это. Стайлз будто слышит чужой издевательский смех, идущий и снаружи, и изнутри. Он сбивает пальцы о невидимую преграду, пытаясь вырваться. Он срывает голос, умоляя спасти его, вытащить из этого ада. Всё бесполезно. Скотт с той самой ночи в лесу постоянно рядом, совсем как раньше, и ведь именно то, чего Стайлз так сильно хотел. Должно быть оно. Стайлз клещами из себя пытается каждый раз вытащить улыбку. День за днём глядя в глаза лучшему другу, пытается вспомнить, что же он чувствовал тогда, раньше. Он ведь и сейчас должен. Но не чувствует. Стилински-младший остатками — за которые ручается, что вправду его — не затуманенного разума понимает, что он не мог вот так просто взять и перестать чувствовать, а это значит… Что даже чувства теперь словно во сне. Словно и не его вовсе. Морозит каждый позвонок, вызывая онемение нервов, осознание. Собственная беспомощность. Всё чаще, глядя на своего самого-самого бро Скотта, Стайлз давится ненавистью и желанием навредить. Стереть. Каждый раз пересчитывает кровящие из-за оторванных заусенцев пальцы — по пять на каждой руке — и понимает — это не сон.***
Уроки Харриса ненавидят все без исключения. Даже Дэнни, как выяснилось. Даже Лидия, недовольно морщащая носик, стоит только войти в кабинет. О том, как к урокам Харриса относится Стайлз, и говорить нечего. Он не раз задавался вопросом: а нравилась бы ему химия, если бы не их учитель? Наверное, да. Наверное, он никогда не узнает наверняка. Сегодня химия не нравится ему особенно сильно, и сразу по двум причинам. Во-первых, в прошлый раз у них был тест, и Стайлз примерно на тысячу из ста процентов уверен, что провалился, а во-вторых, сегодня у них лабораторная, а это всё на те же тысячу из ста означает, что Харрис найдёт причины оставить их со Скоттом — а если повезёт, то и ещё кого-то — убираться после уроков в качестве наказания. Иногда Стайлзу кажется, что Харрис только ради этого на самом деле работает. А как иначе, если такого блаженного выражения лица и горящих глаз у него не бывает, ни когда кто-то — обычно Лидия — пишут его чёртовы тесты на отлично, ни когда занимают первые места в олимпиадах. Нет, это Харрис воспринимает как должное. А вот наказывать провинившихся учеников ему доставляет истинно садистское наслаждение. — Стайлз, — Скотт пихает его в бок, стараясь позвать как можно незаметнее, но Харрис всё равно замечает. Куда раньше самого Стайлза, который, проморгавшись, недовольно косится на друга, а потом переводит непонимающий взгляд на учителя. — Можно не сегодня? — хнычет, страдальчески принимая из его рук свой бланк, и ловит насмешливый взгляд из-за узких очков. — Предлагаете перенести лабораторную и устроить праздник по поводу вашего результата, мистер Стилински? — от яда в его голосе и гадюка бы сдохла. — Не знаю, как вам это удалось, но раз в нашем классе теперь целых два гения, то и сидеть вы будете вместе, чтобы у других, — он красноречиво смотрит на Скотта, — было меньше соблазнов. Прошу. Стайлз всё ещё стоит с тестом в руке и глупо пялится то на учителя, стоящего около первой парты, то на Лидию, которая за этой самой партой сидит. — Кто? Я? — он тычет в себя пальцем, и, чуть не запутавшись в собственных ногах, спешит занять своё место, пока Харрис его своим взглядом в лужицу не превратил. Ловит непонимающий взгляд Скотта и пожимает плечами, мол: «Сорян, бро, понимаю не больше тебя». — Хм, — Лидия буквально вырывает страницы теста у него из руки. — У нас обоих высшая оценка, — листает, перечитывает комментарии, написанные красным, и удивлённо вскидывает брови. — Но у тебя более развёрнутые и точные ответы. Поднимает на него полный невысказанных догадок взгляд, и на секунду в нём мелькает недовольство, но тут же пропадает за напускным безразличием. Она отодвигает его тест на другой конец парты и освобождает место под оборудование для лабораторной. А у Стайлза наконец-то появляется возможность посмотреть, что же там такого. А с плюсом и скупые комментарии рядом почти с каждым ответом. Это не шутка и не прикол. Стайлз на последнем тесте по химии обогнал по результатам даже Лидию. Ему бы радоваться, отпустить парочку своих фирменных комментариев и нарваться на недовольство Харриса. Ему бы разволноваться по поводу того, что будет сидеть рядом с Лидией целый урок. Ему бы хоть на секунду перестать обливаться холодным потом и унять дрожь в пальцах. Он был уверен, что провалится. Потому что он совсем не был уверен в том, что вообще был на этом тесте. Потому что помнит, как садился рядом со Скоттом и пытался мыском кеда подтащить к себе упавший карандаш, а после — тьма. Тьма, рассеявшаяся со звонком. А теперь он — лучший. Он ли? Стайлз оборачивается назад, понимая, что ему срочно нужно поговорить со Скоттом. Натыкается взглядом на игриво улыбающуюся тому Эрику, и в голове что-то будто простреливает. Он вспоминает. Вспоминает вкус её губ, голос и такую же точно улыбку. Той самой ночью. Стайлз вцепляется пальцами за край парты, задерживая дыхание и изо всех сил пытаясь не выблевать скудный завтрак — так сильно вместе с обрывками воспоминаний начинает кружиться и его голова. И даже так от Эрики взгляд не отводит. Боится, что она исчезнет, стоит ему моргнуть. Ему кажется, что только взглядом за ней следит, и потому выглядит не менее удивлённым, чем все остальные, когда оказывается, что её руку в своей сжимает. Так сильно, что её лицо искажает боль. И надо бы отпустить. Извиниться и вернуться на место, но Эрика, пускай и мерцая в его сознании то образом из прошлого, то настоящей собой, всё же здесь. Именно сейчас. — Эрика, я хотел... — пытается проговорить слова ставшим вдруг неповоротливым языком. — Нам нужно поговорить. Очень срочно. Тянет её за собой, не дождавшись ответа и игнорируя её явное нежелание куда-либо с ним идти. И, наверное, даже получилось бы увести в коридор, если бы не Харрис, в которого чуть ли не носом утыкается, сделав всего пару шагов. — Мистер Стилински, вернитесь на своё место, — выделяет «своё» и смотрит просто уничтожающим взглядом. А когда понимает, что Стайлз явно не спешит выполнять его приказ, сам отрывает его руку от Эрики. — Я понимаю, что внезапный успех вскружил вам голову, и одной мисс Мартин уже недостаточно, но потерпите до конца урока. Или я устрою вам куда более веселый вечер в обществе швабры и половой тряпки. Стайлз, покраснев до кончиков обгрызанных ногтей, под общие смешки возвращается на место и уже открывает рот, чтобы объясниться перед Лидией: что на самом деле, если бы всё было как раньше, то Стайлз был бы счастлив, и никто другой ему не нужен был бы, но она обрывает его коротким: — Даже знать не хочу. Она выглядит недовольной, но Стайлз не такой дурак, чтобы обмануться. Это не из-за него. Ну, точнее из-за него, но не потому что он приставал к Эрике, а потому что набрал высший балл и обогнал её. Когда Лидия не притворяется глупой королевой школы, она настоящий гений. Стайлз убеждается в этом снова и снова, зачарованно наблюдая, как она с точностью выполняет все указания Харриса, и, в отличие от остальных, у них в пробирке начинает формироваться синеватый полупрозрачный кристалл. — Мисс Мартин, вы проводите опыт в паре, дайте возможность нашему новоявленному вундеркинду проявить свои знания, — подошедший к ним Харрис бросает на него издевательский взгляд, а Стайлз едва удерживается от желания плеснуть ему прямо в рожу какой-нибудь из целого ряда химикатов, стоящих на парте. Он совершенно точно уверен, что ещё на позапрошлом уроке не знал о назначении и половины, но теперь с ходу взглядом выцепляет пару склянок, которые могли бы нанести наибольший урон. Вместо удовлетворения внутри расползается беспокойство. Потому что так не должно быть. — Если ты сейчас не продолжишь, нам придётся начинать всё сначала. А если из-за тебя у меня будет незачёт, то…— Лидия пододвигает к нему мензурку, и Стайлз слишком уж быстро и резко хватается за неё, начиная тараторить. — Да, я понял, извини. Ты меня сживёшь со свету, а я этого совсем не хочу. Я планирую прожить долгую, счастливую жизнь. Случайно касается кончиками пальцев её, но к собственному удивлению не чувствует… ничего. Вот прям совсем. Сконцентрироваться на этой мысли у него не выходит. Перед глазами не остаётся ничего, кроме парты с инструментами и химикатами. Стайлз не слушает, что там говорит Харрис. Стайлз сам знает, как правильно. Делает явно быстрее остальных и не замечает ничего вокруг, даже ухватившуюся за его предплечье Лидию. — Ты что делаешь? Сейчас всё испортишь! — она пытается выхватить у него из рук последнюю мензурку, и, может даже получилось бы, не осторожничай она так. — Спокойно, Лидия, — Стайлз одаривает её самодовольной улыбкой и мягко отнимает от себя чужую руку. — Это для тебя. Он добавляет всего несколько капель пахучей вязкой жижи в пробирку, и ждёт, пока та, полностью поглотив собой крупный кристалл, рождает из него нечто новое. Нечто прекрасное, по форме напоминающее цветок лотоса с лепестками из сотен граней. Как оказалось, наблюдала за ним, раскрыв рот, не только Лидия, но и Харрис. Харрис, который приходит в себя, только получив ответный своему взгляд, и прокашливается, возвращая себе привычную маску недовольства. — Так, а теперь те — у кого получилось, конечно же, — могут достать пинцетом получившийся кристалл. Стайлз передаёт пробирку Лидии, прикладывая одну руку к сердцу. Она закатывает глаза, но когда всё же достаёт цветок, Стайлз замечает на её щеках лёгкий румянец. — Как у тебя это получилось? — шепчет одними губами, продолжая рассматривать кристалл. — Я могу рассказать тебе… потом, — Стайлз кивает на недовольного Харриса. А Лидия словно и забыла про его существование. — А теперь можете его попробовать, — учитель снисходительно улыбается, ловя на себе непонимающие взгляды учеников. — Ну же, пробуйте! Лидия пожимает плечами и подносит кристалл к губам. Стайлз наблюдает, словно в замедленной съемке. Он видит крошечные молекулы, оставшиеся от той жижи. Сам не знает, почему, но уверен, он не должен допустить, чтобы она это съела. — Лидия, нет! — выхватывает у неё из рук пинцет и специально расслабляет хватку металла. Так, чтобы кристалл, расколовшись на сотки маленьких кусочков, рассыпался по парте. За ними наблюдает весь класс — собственно, кроме них, что-то отдалённо похожее на кристалл получилось только у Дэнни и Джексона — и Стайлз, осознав, что сделал, втягивает голову и мечтает только об одном: оказаться где угодно, главное подальше отсюда. — Стайлз, — Лидия улыбается, наклоняясь к нему. — А я-то уж начала переживать, что ты стал нормальным. Но нет, всё как обычно. Говорит, кажется, ещё что-то, но слова заглушает звонок. Харрис — Стайлз впервые за всё время готов его расцеловать — в качестве наказания оставляет двоечников убирать класс, а остальных отпускает, и Стайлз спешит в коридор за Эрикой, которая каким-то непостижимым образом уже успела скрыться из виду. Стайлз подозревает, что от него скрыться торопилась, и, расталкивая народ в коридоре, упорно пытается высмотреть светлую макушку среди остальных. Апатично понимает, что вряд ли найдёт, но всё равно пытается. Ходит по коридорам, ловит в спину брошенные недовольные возгласы, и в тёмном закутке под лестницей, куда буквально вваливается, запутавшись в шнурках, не сразу замечает чужую фигуру. Удивлённо отпрянувшую ещё дальше во тьму. Только вот Стайлз даже не видя знает, что это Эрика. Чувствует её запах. Чувствует её. — Эрика, — зовёт и на пробу вытягивает перед собой руки, но она от него шарахается в другой конец. — Как ты, чёрт возьми, это сделал? — не может, да и не пытается скрыть истеричные нотки в голосе. А Стайлз наконец привыкает к потёмкам и начинает различать её очертания. — Что? — подходит чуть ближе, но руки оставляет при себе. — Ты про то, как я тебя нашёл? Не знаю, ноги сами привели, — пожимает плечами и растерянно улыбается. Пытается заглушить заполняющую изнутри тревогу. Повторяет про себя, что это совсем не странно, пускай даже Эрика так на него смотрит, словно он монстр какой. Словно не из-за неё это всё. Схватывает в голове суть, то, ради чего пришёл, и напирает снова. — А зачем ты от меня прячешься? Не хочешь говорить? — с каждой фразой всё ближе, пока не оказывается вплотную. Дыхание Эрики сбивается. — О чём ты, Стайлз? Ведёшь себя как маньяк, — пытается отойти, но он не пускает. Злоба внутри него закипает, которой раньше никогда не было, и контролировать её не выходит. Совсем. Он хочет ударить Эрику. Стереть с личика пропитанное фальшью непонимающее выражение. — О чём я? О чём я?! — почти кричит, и плевать ему, если услышит кто. — Может, о том, как ты затащила меня в лес после игры? Или о том, как ни с того ни с сего начала целовать, заставив выпить какую-то дрянь? — чем больше он говорит, тем ярче воспоминания в голове. Тем больше Эрика из воспоминаний отличается от той, что сейчас перед ним. Но там, с ним точно была она. Была Эрика. И сестёр-близнецов, насколько Стайлз знает, у неё нет. — Зачем, Эрика? И что это тогда было? Ты хоть представляешь, что со мной с тех пор происходит? — Стайлз ударяет кулаком в стену аккурат рядом с её головой. Сбитые костяшки начинает саднить. — Я даже сейчас не могу точно сказать, реально ли то, что происходит. Если это было какое-то приворотное зелье, то не сработало! Ореол вокруг Эрики вспыхивает так ярко, что Стайлз жмурится. Растирает закрытые веки пальцами, чтобы прогнать пляшущих перед глазами световых зайчиков, и неожиданно уже он сам оказывается прижат к стене. Плечи прошивает точечной болью, будто у Эрики вместо ногтей наточенные когти, а глаза — всего на секунду, но! — мерцают жёлтым светом. — Приворотное зелье?! — рычит больше даже, чем говорит. — Не смешно, Стайлз, совсем. Ты ничем не отличаешься от того же Уиттмора. Ты тоже никогда меня не замечал. Стайлз хочет возразить, но Эрика бьёт его кулаками в грудь с такой силой, что он не то что сказать — вдохнуть не может. — Не больную одноклассницу, над которой все издеваются, а меня. Знаешь, как сильно я всегда была в тебя влюблена, а, Стайлз? Пока ты смотрел на Лидию, никого не замечая вокруг, я смотрела на тебя. Но куда уж мне, такой уродливой, — горько, зло усмехается, смахивая слёзы, затаившиеся в уголках глаз. — Ты даже сейчас меня не видишь. — Но… — Стайлз ошарашен её неожиданным признанием, он-то просто пальцем в небо тыкал со своим зельем, но никак не мог представить такого. — Но даже если так, Эрика, зачем… — Даже если так, Стайлз, ничего из того, что ты говоришь, я не делала, — обрывает его Эрика. — Но это точно была ты! Стайлз смотрит на одноклассницу и правда не понимает. Злоба схлынула, оставив после себя слабость и дрожащие колени. Если чуйка его не подводит — а такого ещё ни разу не случалось, — то Эрика не врёт. Но тогда всё запутывается ещё сильнее. Тогда выстроенная Стайлзом линия разбивается на множество мелких кривых, которые ведут либо в тупик, либо в неизвестность. Как? Где он ошибся? Эрика, молча наблюдающая за его мыслительным процессом, вдруг снова взрывается. Делает ещё шаг навстречу, всем своим телом притираясь к его. Повышая и без того зашкаливающий градус в тесном тёмном закутке. — Больше ничего мне сказать не хочешь? — буравит его взглядом. — Я тебе вроде как призналась, — облизывает губы, чуть ли не касаясь кончиком языка его губ. Ждёт ответа, а Стайлза натурально коротит. Он инстинктивно хочет отодвинуться, а некуда. Он понимает, как грубо это выглядит, и хватает её за плечи, чтобы остановить — как будто она двигается, ага — и тут же отпускает, чтобы не быть понятым неправильно. Он всё ещё не до конца верит ей, хотя и понимает, что он не прав. Стайлз бы сейчас душу продал за благословенный аддерол, но именно сегодня забыл его дома. — Что, нападать на меня с идиотскими обвинениями у тебя яиц хватает, а ответить мне нет? — Эрике, по-видимому, надоедает ждать. Она хватает его за грудки и встряхивает так, что Стайлз охренительно громко клацает зубами и протестующе мычит, морщась от боли в прокушенном языке и металлического привкуса крови во рту. На его слабое «Прости, Эрика» реагирует угрожающим животным рыком, и Стайлз уже предчувствует, как она свернёт ему шею в приступе ярости, ну или выпустит кишки. Зажмуривается, скукоживается весь, но… ничего не происходит. Только лёгкий ветерок мажет по лицу, донося до него знакомый аромат можжевелового дерева и шоколада. Стайлз распахивает глаза и удивлённо таращится на Кору, за шкирку оттащившую от него Эрику. Так и удерживающую ту над землёй, будто Эрика весит не больше сумочки. — Нам пора, — говорит непонятно то ли ему, то ли Эрике. Выглядит настолько устрашающе — ничего общего с милой девушкой из клиники, — что Стайлз решает не уточнять. Просто кивает и наблюдает, как они скрываются за поворотом.***
Вопросов меньше не становится. Вопросы растут в геометрической прогрессии, грозя взорвать окончательно и без того съехавшую крышу Стайлза. Он решает пропустить оставшиеся уроки, кое-как отмазывается от Скотта, который умудряется отыскать его даже в подсобке рядом с котельной и слишком уж настойчиво зовёт в кафе после школы. — Скотт, даже если ты поссорился с Кирой — разве вы ссорились, кстати? — это не выход, — рисует в воздухе непонятный даже для себя жест, имея в виду их. — И у меня экономика на носу. Буду готовиться. — Она у всех нас на носу, Стайлз, — закатывает глаза Скотт. — Я не могу провалиться второй раз. Скотт, похоже, его словам не слишком верит и всё продолжает буравить тяжёлым взглядом. — Я не против, если ты решил стать ботаником по всем предметам, но Стайлз, — кладёт руку ему на плечо и слегка сжимает. — С тобой точно всё в порядке? — Да. Да, конечно. Ты же знаешь порядки в библиотеке, мне нужно успеть всё до закрытия, — Стайлз надеется, что его голос звучит достаточно убедительно и в меру легкомысленно, чтобы провести Макколла. Стайлз очень старается чтобы так оно и было. — Ты можешь взять нужные книги с собой, я не думаю, что мисс Редвин будет против. — А, ты про нашу библиотеку, а я пойду в городскую, — Стайлз теребит лямку от рюкзака, переступая с ноги на ногу. — Ладно, тогда до завтра? — Да, — Стайлз облегчённо выдыхает и чуть ли не бежит к выходу. Словно Скотт может передумать. Словно помешает, если решит пойти с ним. Зачем Стайлз врёт ему? Раньше именно ему первым делом бы рассказал и сам уговорил прогулять, лишь бы не тащиться одному. Лишь бы не найти в книгах, полных медицинских терминов, то самое, страшное, что поставит крест на всей его полной радужных планов жизни. Именно этого ведь хотел совсем недавно — чтобы лучший друг был рядом. Сейчас же… рассказал бы разве что одному человеку. Стайлз достаёт телефон и, пока на светофоре горит красный, гипнотизирует контакт Дерека в телефоне. Едва загорается зелёный, отбрасывает гаджет на соседнее сиденье. Естественно, не позвонил. После поворота на перекрестке и нескольких минут в пути Стайлз понимает, что оказался около… своего дома. Промаргивается несколько раз, но картинка собственного крыльца никуда не исчезает. Стайлз стискивает руль, делает несколько глубоких вдохов и, пригнувшись, смотрит на окрашенное закатными лучами небо. Сомнений не остаётся — это очередной провал. Когда Стайлз ехал в библиотеку, было чуть за полдень. Он осторожно осматривает салон, но всё вроде бы как обычно. Никаких тебе ритуальных принадлежностей, кровищи или трупов. Для верности он заглядывает даже в багажник, но всё и правда чисто. На каждой руке по пять пальцев, и телом своим он управляет… по крайней мере, сейчас. Стайлз очень не хочет оставаться один в пустом доме, но, судя по оставленной на кухонном столе записке, отец снова взял ночную смену. Стилински-младший даже подумывает поехать к нему в участок, но не хочет лишний раз беспокоить. Отец и так толком не спит из-за его постоянных кошмаров, и если он заявится ещё и в участок, то отец вместо того, чтобы работать, будет всю ночь беспокоиться о нём. Стайлз ставит чайник, меланхолично наблюдает за крутящимся в микроволновке ужином и отмирает, только когда телефон в кармане джинсов начинает вибрировать новым сообщением от Скотта. Это, сто первое из ста одного непрочитанных, и под тридцать пропущенных вызовов. Стайлз отмечает, что все они только от Скотта — будто он действительно надеялся, что будут от кого-то конкретного ещё — и вместо того, чтобы позвать друга к себе с ночёвкой, отписывается, что весь день проторчал в библиотеке и телефон был на беззвучном в рюкзаке, и теперь сил ему хватит только на то, чтобы поесть, принять душ и завалиться спать. Стайлз не может контролировать это. Так же, как никак не наберётся смелости, чтобы связаться с Дереком, он постоянно отталкивает Скотта. Стайлз так заебался бороться с неизвестностью. Конечно, спать он не собирается; так или иначе, доклад по экономике сам себя не сделает, и Стайлз не питает особых надежд, что в рюкзаке тот окажется готовым совершенно неожиданных образом. Ещё ни разу эти провалы в плюс ему не выходили. Он закидывается аддеролом, запивает его крепким кофе, и вообще у него будут проблемы, потому что до следующего визита к врачу ещё полтора месяца, а от нормы таблеток у него едва ли половина осталась. Едва ли его это сейчас заботит. Стайлз опасливо косится на скинутый на кровать рюкзак. Он только сейчас заметил, что тот стал гораздо тяжелее после его возвращения из библиотеки. Стайлз обходит его со всех сторон, прислушивается, берёт стик и опасливо тычет им в пузатый бок, но рюкзак остаётся неподвижен. Уже что-то. Стайлз утирает рукавом покрывшийся испариной лоб и тянет за массивный молниевый язычок. Из рюкзака на покрывало помимо тетрадей и учебников вываливается ещё несколько книг: один большой талмуд без каких-либо обозначений и две книжки поменьше, в мягком переплёте. У него остаётся слабая надежда, что книги он не украл в библиотеке, а купил — хотя денег у него всё равно нет, — но и она разбивается о пожелтевшие от времени страницы и прикреплённые читательские карточки. На которых, словно издёвка над его бедной тушкой, указано, что книги выдаются строго для чтения в читальном зале и выносу из здания библиотеки не подлежат. Все три, он проверил. Теперь Стайлз ко всему прочему ещё и вор. Надо бы срочно вернуть их, подкинуть ночному сторожу, спрятать под коврик на входе, да как угодно! Но Стайлза сманивают названия и непоколебимая, идущая от того самого, что он не контролирует, уверенность, что никто ничего не узнает. Ни в одной из карточек его имени нет. Стайлз оставляет включенным только торшер, забирается на кровать и рассматривает названия. Особенно его привлекает самый большой талмуд «Бестиарий». Он даже и не знал, что у них в библиотеке есть такие книги. Эта явно выглядит очень старой и очень дорогой: обложка не тканевая, а будто из выдубленной, потемневшей от времени кожи, и каждая статья начинается с искусно нарисованной буквицы на мотивы того, чему текст посвящён. Стайлз читал когда-то про них в интернете и знает, что стоит вся эта красотища запредельных денег. Две другие книжки: «Оккультизм для чайников» и «Введение в историю древних цивилизаций» в сравнении выглядят дешёвыми подделками. Остаётся невыясненным вопрос: зачем Стайлз, пускай и в беспамятстве, умыкнул их? Должна же быть хоть какая-то причина? И причина эта — явно не доклад по экономике. Если Стайлз получит ещё хоть один неуд, у него могут быть проблемы с лакроссом, а этого он допустить ну никак не может. И всё же вместо того, чтобы оставить книги на кровати и уйти за куда более нужными знаниями на просторы интернета, остаётся на месте. Перелистывает страницы, пробегает глазами по строчкам, пока… на одном из разворотов не находит собственные пометки. Сделанные не карандашом, а ручкой, явно свежие и явно его. Почерк на все двести процентов совпадает. Только вот Стайлз ничего такого не помнит. Пальцы начинают дрожать, а буквы прыгают перед глазами, никак не желая собираться в слова, но он продолжает водить по старой бумаге снова и снова, сглатывая наполнившую рот вязкую слюну, пытаясь подавить подступающую к глотке тошноту. Продолжает пытаться. Выходит далеко не сразу, но всё же выходит. Правда, это мало что ему даёт, все подписи так или иначе связанны со Скоттом и остальными. Тогда он замечает, что от каждой сноски к напечатанному тексту идут тонкие, едва заметные линии, и погружается в чтение самих статей. «Жеводанский зверь», «Друиды», «Банши», «Берсерки»… Стайлз сопоставляет то, что написано, с тем, что помнит он сам, и с тем, что отметил, но… это ведь не может быть правдой? У него просто поехала крыша, и он видит то, чего нет. Может, он всё же ошибся, и случилось это куда раньше той ночи в лесу? Может, это началось, когда он стал замечать странности в поведении Скотта? Должно быть так, это самое разумное объяснение, но что-то внутри Стайлза верить отказывается. Что-то, что его отец называет полицейским чутьём, во весь голос кричит, что он прав, и вся эта чертовщина на самом деле существует. Тогда всё раскладывается по полочкам идеально. Только вот Стайлз уже давно не доверяет себе и своему чутью. Стайлз не знает, куда ему бежать: то ли к Скотту требовать объяснений, то ли сразу в Дом Эха с пропиской в один конец. Он бросается к другим книгам, ищет свои пометки в них, а перед глазами всё кружится. Его затягивает водоворот из букв, отрывистых воспоминаний и образов того, что, как ему казалось, он видел тогда на самом деле, но не был в состоянии воспринять. Стайлз и хочет узнать правду, и не хочет. Бьётся в клетке собственной нерешительности, пока не отключается. В очередной раз.***
Приходит в себя Стайлз с рюкзаком в руках, в домашней одежде, босой и… посреди ночной улицы. Он впивается в оттягивающую плечо лямку, оглядывается, и поначалу паника отступает, он знает, где находится. Это точно Бейкон-Хиллс, обычный спальный район, а прямо перед ним стоит весьма знакомый дом за витыми кованными воротами. И машину во дворе он хорошо знает. Недаром мечтал о её обладательнице столько лет. Поначалу, ему кажется, что на этот раз он просто лунатил, поэтому и оказался перед домом Мартинов. Только вот кто-то ненавистный внутри него гаденько склабится, и Стайлз стремительно теряет контроль над собственным телом. Снова остаётся запертым внутри малюсенькой тёмной комнатки с единственным источником света — замочной скважиной, к которой жадно приникает, силясь разглядеть происходящее. Он пропускает тот момент, как забрался в дом и как незамеченным оказался напротив простой деревянной двери. Моргнул — и вот он уже внутри. Разглядывает спящую, окутанную блёклым лунным светом Лидию. Подходит бесшумно, останавливается у подножия кровати и всю её взглядом облизывает. Почти любовно. Только вот взгляд этот не его. И чувства тоже. Стайлз понимает вдруг, прислушавшись к себе, что это что-то внутри него абсолютно точно хочет навредить Лидии, и пытается сдвинуть собственное тело к выходу, бросается то на одну стену, то на другую внутри клетки сознания, но и на дюйм чёртову тварь сдвинуть не выходит. Он кричит Лидии, чтобы она проснулась, чтобы выгнала его или бежала сама, чтобы нашла Скотта, он тянется руками, но ухватывает лишь пустоту. И голоса его никто не слышит. Не Стайлз поворачивает голову и смотрит на своё отражение в зеркале трюмо с маниакальной, ужасающей улыбкой. На него смотрит, запертого внутри, и подносит палец ко рту, давая знак молчать. Стягивает, ухватившись за край, тонкое шёлковое одеяло, наслаждается видом полуголой, всё ещё спящей крепким сном Лидии, и откидывает его на пол. Стайлз очень надеется, что если не сама Лидия, то хотя бы её мама что-то услышит и помешает ему, тем более, что он, присев на мягкий пуф, начинает раскладывать на одеяле содержимое рюкзака, но не Стайлз делает всё очень тихо и осторожно. Осторожно встаёт и раскладывает цветные камушки с неизвестными символами по кровати вокруг Лидии. Каждый заключает в другой символ, нарисованный чем-то алым, и Стайлз холодеет, потому что слишком хорошо знает, что это на самом деле, чтобы притвориться, что просто краска. Внутри всё съеживается, стоит почувствовать металлический привкус на губах, когда не Стайлз слизывает остатки с пальцев. Ставит на полу с каждой стороны по смутно знакомой фигурке с множеством конечностей, и его топит чужой ненавистью, настолько жгучей, что Стайлз забивается в самый дальний угол и обхватывает руками колени. Он ничего, ничего не может сделать. Он только смотрит, как тот, другой, зажигает благовония в медной пузатой курильнице и забирается на кровать. Нависает над Лидией, оглаживает нежные девичьи бёдра, поднимается к талии, задирая верх тонкой ночнушки, и неестественно отросшим, неестественно острым когтем начинает вырезать что-то прямо у неё на животе. Вот тогда Лидия просыпается. В её распахнутых глазах плещется сначала непонимание, затем страх, но она не шевелится даже. Не пытается скинуть чужую руку, грубо зажавшую рот. Стайлз подозревает, что она попросту не может. Прямо как он сам. Стайлз снова пытается остановить это, разбивает костяшки в кровь, срывает голос, но может только смешать свою беспомощность с беспомощностью Лидии. Ему почему-то кажется, что она видит его. В нос забивается запах благовоний, всё становится туманным, тлетворно-приторным на языке. Не Стайлз делает последний росчерк на плоти Лидии, сползает вниз, языком собирая алые солоноватые капли, и что-то шепчет на незнакомом языке. Словно… заклинание читает. Стайлз слишком поздно понимает, что можно было попробовать повредить себе язык, чтобы прекратить это всё. Стайлз понимает, когда всё уже кончено. Тот, другой, нависает над Лидией и, отнимая руку от её лица, почти благоговейно шепчет: — Кричи для меня. И Лидия кричит.
