The Secret

      Стайлз, кажется, до дыр затёр небольшое окошко в палату отца.       Внутрь его не пускают даже несмотря на то, что всех уже успел задолбать и, вообще-то, единственный родственник.       Стайлз и хочет попасть внутрь, и в то же время умирает от страха, что навредит ещё сильнее.       Он скорее сдохнет.       Стайлз не уверен, что имеет право после всего.       Смотрит на свои пальцы, пересчитывая один за другим, невесомо касается кончиками и истерически усмехается.       Сдохнет он, ага, как же.       За последние несколько дней ни одна его попытка успехом не увенчалась.       То, что внутри него себе гнездо свило, и не вылезает больше — вроде бы, — но и навредить себе не позволяет.       Словно издевается, упиваясь своей властью над Стайлзом.       — Эй, ты всё ещё здесь? — Мелисса присаживается на корточки напротив него, и от жалости в её взгляде Стайлза мутит.       Он бы точно проблевался, если бы было чем. Если бы за последние несколько дней хоть что-то съел.       Он точно заслуживает не жалости, а оказаться за решёткой, и давно бы сдался, если бы был уверен, что не навредит никому в участке.       — А где мне ещё быть? — говорит и не узнаёт собственный голос.       Хриплый, надтреснутый, совершенно чужой.       Звуки рваными толчками из глотки выходят.       Она тоже замечает, но виду старается не подавать.       — Так нельзя, тебе нужно отдохнуть. Нормально поесть, поспать. Помыться, — делает заговорщический вид, пытаясь подбодрить, но Стилински-младший просто не в состоянии сейчас отреагировать правильно.       Мелисса, кажется, и это понимает тоже.       — Я не знаю, что произошло, но он бы точно не хотел, чтобы ты изводил себя здесь до полусмерти, — кивает на дверь в палату, и Стайлз сжимается весь. — Когда твой отец придёт в себя, ему потребуется забота и уход, а кто всё это будет делать, если ты в соседнюю палату сляжешь? — выгибает брови, и что-то внутри него будто бы чуть-чуть отмирает.       — Правда? — смотрит жадно и, затаив дыхание, ждёт.       Потому что ему правда важно. Важно услышать, что он ещё может сделать что-то.       Исправить.       Последние дни он боится спать, не только потому что тот, другой, может пробудиться, но и потому что, задремав однажды, захлебнулся в кошмаре, где отец, придя в себя, шарахается от него, будто от монстра.       — Правда. Я тебе сразу напишу, если он придёт в себя. А если не ответишь, то позвоню. А если и тогда не ответишь, то приеду и приволоку тебя с собой, — ерошит его волосы и встаёт со страдальческим видом. — Ох, не в том я уже возрасте, — разминает затёкшие ноги и всё посматривает на Стайлза.       — Вы себя недооцениваете.       Слабая не улыбка даже — излом губ, но и это сейчас для него подвиг.       — Правда? — улыбается чуть игриво, а потом становится прежней Мелиссой, мамой его лучшего друга. Заходит в палату, и Стайлзу удаётся хотя бы мельком, но увидеть отца не через сетчатое покрытие окна.       Он мысленно обещает ему скоро прийти и на пятках разворачивается в сторону выхода.       Понимает, только когда за ним закрываются стеклянные двери, что приехал тогда на скорой, и бумажник, естественно, не брал. Телефона тоже нет, так что… остаётся только идти пешком.       Можно было бы, конечно, вернуться и попросить у Мелиссы помощи, но Стайлз не хочет навязываться ещё сильнее. Да и это неплохая возможность проветрить мозги, раз уж тварь внутри него впала в спячку.       Ему бы не помешало тоже. На недельку-другую.       И проснуться, желательно, когда всё закончится или и вовсе окажется просто страшным сном.       Как было бы восхитительно.       Стайлз тяжело вздыхает и делает шаг.       Оказывается совсем не там, где ожидал.       Снова.       Ноги, обутые в старые, разъёбанные порядком кеды, утопают в пожухлой опавшей листве, а рука до боли сжимает свежепокрашенные перила.       Стайлз никогда раньше здесь не был, но прекрасно знает, где именно оказался.       К чьему дому привел его не то собственный больной мозг, не то демон внутри.       Ему бы развернуться и бежать, пока не заметили.       Ему бы перестать, наконец, мечтать и искать повсюду.       Ступеньки сделаны добротно, не скрипят, и Стайлз почти бесшумно поднимается.       Тянется к старомодной кнопке звонка и даже касается кожей холодного пластика, но… не нажимает. Вместо этого толкает на пробу входную дверь, и та легко поддаётся.       Стайлзу не удаётся заглушить нервный смешок.       Ну да, явно не Дереку и ему подобным бояться воров.       Осторожно, забыв, что такое дышать, проходит внутрь, и поначалу глазам сложно привыкнуть к полумраку, хотя и на улице не солнечный полдень.       Внутри оказывается… совсем не так, как он представлял.       Внутри оказывается уютно и вполне по-человечески.       Стайлз на цыпочках ходит, обводит все поверхности пальцами, легонько постукивает — новая привычка, и он не совсем уверен, что его — и всё ждёт, что вот в этой-то комнате точно наткнётся на кого-нибудь, но нет.       Пусто, как в склепе.       Стилински-младший вспоминает, что читал раньше про это место, передёргивает плечами и в нерешительности застывает у лестницы.       Наверх, или?..       Слышит впереди какие-то звуки и идёт на них. Натыкается на приветливо открытый люк и теперь уже довольно отчётливо слышит голоса.       Они же должны были уже заметить его, да? Судя по тому, что он читал в бестиарии, по крайней мере.       Стайлз пытается сглотнуть, но только шершавым языком по пересохшему нёбу скребёт и зажимает руками рот, чтобы не закашляться.       Зажмуривается что есть силы, а потом… потом будто в трансе всё.       Он спускается вниз и оказывается внутри внушительных размеров комнаты.       «Возможно, — думает Стайлз, — подвал проходит под всем домом».       Он понимает, что воздух вокруг него уплотняется, обволакивает коконом, а вокруг одно сплошное свечение, такое яркое, что хочется зажмуриться снова.       Он бы так и сделал, если бы не увидел её раньше.       Прикованную цепями к железной решётке.       Смотрящую прямо на него.       Такую же, как он.       — Стайлз? — чужой голос разрывает магию.       Такой желанный голос. Такой необходимый.       Стайлз промаргивается и теперь видит.       Дерека, стоящего совсем рядом. Смотрящего на него со смесью удивления и беспокойства. Кажется, там есть и что-то ещё, но ему не разобрать. Не в нынешнем его состоянии.       Стайлз поначалу хочет кинуться к нему, наплевав на все приличия. Делает пару несмелых шагов навстречу, но упирается взглядом в выставленные вперёд руки.       Которые его ждут. Руки, чей владелец с самого начала всё знал.       С самого начала его обманывал.       Лавина понимания накрывает его с головой, и вместо того, чтобы кинуться к Дереку в объятия, Стайлз отпрыгивает, чуть не падает, упираясь ногами в ступеньки и выставив вперёд руки, замечает позади Дерека, Скотта и Бойда.       Он уверен, если чуть повертеть головой, то вся шайка тут окажется.       Стайлз задыхается, хватается за футболку, и ему очень, очень жаль, что нельзя вот так в кулаке сжать долбанное сердце, которое заходится не то от боли, не то от ещё чего.       Стайлз видит, что Дерек ему говорит что-то, но ни черта не слышит.       Только собственное рваное дыхание.       Скотт пытается прорваться к нему, но Дерек не даёт. Он всё ещё пытается… что?       Успокоить его?       Это после всего-то?       Стайлз заходится в беззвучном смехе, и вот теперь это точно истерика.       Теперь даже не больно тощим задом пропахать, падая, пару ступенек.       А в голове всё одно по кругу: «Он меня обманул. Дерек. Меня. Обманул».       Одежда противно липнет к взмокшему телу, а грохот в голове никак не хочет утихать. Стайлз не сразу понимает, что постепенно к его собственному стал примешиваться чужой.       Женский.       Внутри его головы.       Стайлз смотрит перед собой и встречается взглядами с девушкой, закованной в цепи. Её губы не шевелятся, но он уверен, что именно она говорит. Переводит беглый взгляд на Дерека и остальных и понимает, что только он слышит.       Она действительно внутри его головы.       Неужели… действительно такая же, как он?       — Они всё равно не скажут тебе правду. Обманут, как раньше, — её глаза вспыхивают, но это ощущается по-другому. Не слепит. — Они боятся того, что внутри тебя. Не знают, что делать, и потому врут, — её лицо перекашивается болью, когда, двинувшись резче, чем нужно, запускает механизм и получает разряд тока под кожу. Шипит, зрачок из обычного, круглого, становится вертикальным, и она снова смотрит на него. — Я могу не только рассказать, я могу показать. Если ты хочешь знать правду. Если не боишься.       Стайлз чуть заметно кивает и пытается приподняться, матерясь про себя от боли в копчике. Приложился он знатно. Словно в трансе идёт, только её одну видит и слышит.       Кажется, кто-то пытается преградить ему путь… Кажется, Кора.       Стайлз определённо только легонько толкает её в плечо, освобождая себе путь, но вместо того, чтобы покачнуться, ну или на худой конец упасть, она отлетает к противоположной стене. Воздух, выбитый из её груди, на секунду отрезвляет, он смотрит туда, где к ней уже подбежали Дерек и мужчина, которого он раньше не видел. Переводит взгляд на свою руку и хмыкает. Это же та самая сила, да?       В первый раз не сопротивляется.       Продолжает идти, пока вплотную не оказывается.       Не разрывает цепи, хотя мог бы. И электричество вреда бы ему не сделало, сейчас — уверен.       Мог бы и спасти, но что-то внутри останавливает.       Предпочитает остаться вот так, будто бы отделённым тонким листом фанеры.       Будто бы в безопасности.       Протягивает руки, опустившись рядом на колени, обхватывает чуть дрожащими пальцами её лицо, и кожа по ощущениям плавится. Сливается с её.       Разум — следом.       Стайлз со стороны видит всё, что произошло в ту ночь после игры. Видит своё бездыханное тело, висящее в воздухе над пнём, видит Дерека и остальных другими.       Видит настоящими.       Чувствует её страх и ненависть. Его душит её разочарованием, когда не получается убить его.       Убить, пока ещё не поздно.       Образы иллюстрациями из древней книжки в сознании вспыхивают, то, чего даже она не знала до их контакта. То о нём, что на уровне рефлексов, генов в ней заложено.       То, что он внутри него позволяет увидеть.       Дальше она будто бы хочет избавиться от него, но теперь уже сам — Стайлз? — не даёт. Просачивается в её разум всё глубже и видит обрывочные образы снов, задыхается от запаха смерти и металлического привкуса крови на языке. Его колотит, переполняет ненавистью и обречённостью, когда она вспоминает, как убивала кого-то из монахов.       Им бы за столько столетий найти способ избавиться от этого дерьма, а не хранить его за семью печатями.       Им бы не надеяться так на себя, тем более что теперь разлагающимися трупами валяются по всему храму высоко в горах.       Неприкаянными духами после смерти.       Придут ли к нему?       Что-то внутри Стайлза хочет, чтобы пришли.       Что-то позволяет увидеть, что не только тварь, но и самого Стайлза эта полукровка ненавидит одинаково сильно.       И за что?       За то, что оказался обычным человеком, окружённым стаей оборотней?       За то, что оказался тем, кого предали все самые близкие?       Её крик — сладкой музыкой по ушам.       Стайлз впервые видит того, настоящего, кто засел внутри него.       Конечностей у него теперь явно больше, чем должно быть, но зато отлично выходит отбиться от внезапной атаки целой кучи отросших хвостов.       Не Стайлз скалится, полностью подавляя его, но позволяет видеть, чувствовать, как отросшие когти пропарывают покрывшуюся татуировками кожу. Как поднимают над полом и, задействовав механизм, добавляют ещё и пытку током.       Стайлз совсем не уверен, что не упивается вместе с… Ракшии.       В этот момент ненавидит её так же сильно, как она его.       Так же, как она — беспричинно.       Свечение вокруг них усиливается, концентрируется в одной точке, но не Стайлз легко уворачивается, добавляя полукровке ещё пару ран и буквально урча от ощущения текущей по рукам, напитывающей одежду тёплой крови.       — Делай как я говорю! Дерек! — голос знакомый, но не разобрать.       Голос возвращает Стайлза, и оборотням этого хватает, чтобы вышибить его из равновесия, а сразу следом сильные руки оттаскивают его подальше от полукровки.       Высокая фигура, что маячила перед ним, наконец, присаживается, и кто-то, оказавшийся шефом Скотта, хозяином ветеринарной клиники Дитоном, наматывает на него невыносимо воняющую бечёвку, до отвратительного склизкую наощупь.       — И вы тоже? — хрипит, вцепившись пальцами в руки Дерека, совсем не нежно его обнимающего, и, усмехнувшись, жмурится.       Ракшии внутри него беснуется, пытается вырваться наружу снова и впервые… не может.       Стайлз делает в мыслях пометку спросить у Дитона, что это за дрянь, и ходить в пропитанной ею одежде круглосуточно. А ещё лучше ванные из неё принимать.       Стайлза чуть не выворачивает от осознания, в чём в действительности его руки, но Дерек не отпускает. Держит всё также крепко.       Горячий как раскалённая печка, тяжело дышащий, такой нужный, такой…       Стайлз вспоминает снова. Его мозг будто бы стёр всю информацию, но он упрямо докопался опять.       Он позволяет увести себя в другую комнату.       Глупо, но он всё ещё надеется внутри на то, что всё окажется неправдой.       Ворожбой злобной ведьмы в подвале.       Он ждёт, что Дерек начнёт его отчитывать или выразительно молчать и зыркать на него своим убийственным взглядом, но… нет.       Дерек только не пускает Скотта, что рвётся к нему.       Скотта, что впервые за всё время вдруг решил выложить всё как есть.       Всю правду.       Только вот Стайлз не слышит.       Просто не способен сейчас.       Стайлз смотрит на Дерека и понимает, что, в принципе, знает всё и так.       Ракшии позаботился, чтобы он узнал.       Надежды разбиваются о понимание, но на удивление это не кидает его в новую, ещё более глубокую пучину истерики или паники.       Он будто… умирает внутри.       Даже руки не дрожат больше.       Он сидит смирно, пока хватка на предплечьях не ослабевает, а затем, чуть пошатываясь, встаёт. Идёт к выходу, не оглядываясь, плотно сжав губы, и смотрит только перед собой.       Так… проще?       На самом деле ни черта, но так хотя бы в его взгляде не прочитают мольбу о помощи. И у самого соблазна будет меньше.       Бойд с Айзеком шарахаются в стороны, когда перешагивает порог, а вот Скотт наоборот бросается к нему и перехватывает лапищей тощее Стайлзово плечо.       Скотт просит его сказать хоть что-то, а все остальные замирают.       Готовятся в случае чего не дать навредить, или?..       Стайлз проверять не хочет. Он где-то отдалённо на подкорке понимает, что и держится-то до сих пор только на автопилоте.       Когда кладёт свою ладонь поверх его, воздух вокруг становится почти осязаемым от напряжения. Но… просто осторожно отнимает чужую руку от себя и всё так же, не оборачиваясь, хрипит:       — Мне нужно к отцу.       Удивительно, но его больше не удерживают.

***

      Стайлз приводит в себя в порядок ровно настолько, чтобы его не выгнали в следующий раз из больницы.       Спит пару часов, принимает душ и надевает одежду отца, плевать, что велика.       Он просто физически не в состоянии войти в собственную комнату, хотя во всём доме ни единого намёка на произошедшее.       Стайлз подозревает, чьих это рук дело. Как и то, что его эти дни и не допрашивали толком, так, в первый день только, и всё.       У Стайлза, оказывается, даже есть адвокат, и не какой-нибудь государственный, а самый настоящий профессионал.       Он помнит, что что-то похожее было и с Айзеком.       Он понимает всё, конечно же.       Но благодарности ни на крохотную молекулу внутри не ощущает.       Если для того, чтобы оказаться в компашке, нужно было, чтобы случилось что-то такое, то нахер оно всё ему вообще.       Лишь бы услышать снова ворчание отца на кухне, поедающего полезный сендвич из зернового хлеба с овощами.       Лишь бы только не это всё…       Стайлз запихивает еду из холодильника, давно превратившуюся в мусор, в мешок, и выкидывает по пути.       Перекусывает в ближайшей забегаловке и спешит в больницу.       Удивлён на самом деле, как его вообще впускают, но до палаты отца добирается без особых проблем. И даже внутрь заходит.       Осторожно присаживается на табурет рядом и берёт его руку, обвитую трубками, в свои. Прижимает к губам и не переставая молится всем известным и неизвестным богам, чтобы отец пришёл в себя.       Пускай ненавидит его, выгонит из дома, вычеркнет из семейного реестра, да что угодно, главное, чтобы пришёл в себя.       Главное, чтобы был жив и здоров.       Большего Стайлзу не нужно.       Большего он не заслужил.       — Ты здесь? — в голосе Мелиссы слышится осуждение. — Мы же договорились, что я позвоню.       — Да, я… — Стайлз поворачивается к ней и по привычке облизывает губы. — Я на самом деле потерял телефон ещё до всего… этого. Так что решил прийти сам, а заодно и сказать. Вот, — заминается, сжимает пальцы чуть сильнее. — Как он?       — Всё хорошо, — Мелисса смягчается, сравнивая показатели и делая пометки в медицинской карте. — Он скоро уже должен прийти в себя.       — Это хорошо, — Стайлз хочет встать, но земля будто специально уплывает из-под ног, а на затылок что-то так давит, так жжёт…       — Стайлз?! — Мелисса успевает подхватить его прежде, чем он раскроит себе голову, и сажает обратно. — Стайлз, с тобой всё в порядке?       Вопрос звучит так смешно, что он не удерживается. Пытается зажать рот руками, трясётся весь и очень, очень старается на Мелиссу даже не смотреть.       — Сколько ты спал? — она гладит его по волосам, откладывая карточку отца в сторону.       Стайлз успевает мельком увидеть диагноз и понять, что последние дни отец был не просто в тяжёлом состоянии, он был при смерти.       — Что? О, пару часов примерно.       — Сегодня?       Стайлз пытается одновременно и переварить информацию, и удержать нить разговора.       — За эти дни. Ну, суммарно с тем, что в больнице, часа четыре.       Мелисса хмурится, задаёт ещё пару вопросов и выходит из палаты.       Его не выгоняет, и на том спасибо.       У Стилински-младшего так легко внутри, но он почему-то совсем не уверен, что это хорошо. И вернувшаяся через пару часов Мелисса это только подтверждает.       — Стайлз, а ты не хочешь, пока отец здесь, провериться тоже? — начинает издалека и смотрит так… ему кажется этот взгляд очень знакомым, но он никак не может понять, откуда. — Я узнала у врачей и выбила для тебя время. В идеале сегодня, но можно и позже. Я волнуюсь за тебя.       Берёт его руку в свои, смотрит с лёгкой, грустной улыбкой.       А, точно.       Так смотрели на него врачи, что лечили маму.       Они и на маму поначалу так смотрели.       — Вы думаете, что я, как она?.. — обрывает на полуслове, просто не может облечь это в слова.       — У подростков такое встречается очень редко, но я хочу исключить и другие патологии. То, что с тобой происходит, ненормально даже на фоне стресса.       Стайлз всё смотрит и смотрит и понимает, наконец, в чём дело.       В чём разница.       Мелисса за него действительно переживает.       Он поворачивается к отцу, потом снова к ней, и кивает.       Совсем не уверен, что покажут что-то их приборы, учитывая, кто сидит внутри него, но вдруг это чем-то поможет?       Вдруг?..       — А прямо сейчас можно?       Мелисса кивает и, придерживая, словно маленького, выводит из палаты.

***

      Анализы — словно издёвка — лучше, чем когда бы то ни было.       Он здоров настолько, что хоть завтра в космос, только вот он таким раньше не был. И сейчас понимает, что, скорее всего, это и не его результаты.       Не его, но врачей вполне себе убеждают.       Врачей-идиотов, но не Мелиссу. Она только хмурится, смотрит с непониманием то в карточку, то на Стайлза, но в конце концов только сдержанно улыбается и сжимает плечо, мол, ну вот, всё хорошо.       Стайлз из этого делает вывод, что Скотт ей ничего не рассказал. По крайней мере, пока.       Стайлз, тем не менее, не может отделаться от мысли, что даже она за ним следит.       Отделаться не может и решает в коем-то веке поспать дома, тем более, что ему коллеги отца передали какой-то списанный древний мобильник, и теперь в случае чего он узнает вовремя.       Он ожидает, что по дороге домой увидит ещё как минимум пару отсвечивающих жёлтым глаз, но нет. С его «визита» к Хейлам прошло уже несколько дней, но к нему никто не приходил и не давал о себе знать.       Напрямую, по крайней мере. За спиной адвокаты Хейлов уже обставили всё так, чтобы Стайлза даже не окликали лишний раз.       Он не знает, чего в нём больше: благодарности — запоздало пришедшей, но всё же — или бешенства.       Он решает подумать об этом после того, как поспит хотя бы часа три за раз.       В этот раз медлит, но всё же заходит в свою комнату. На цыпочках ходит и всё смотрит, словно в музей попал.       «Интересно, а как они убирали все эти заросли аконита? Клининговую копанию вызывали?» — мысль странная, но, представив, Стайлзу почему-то становится очень смешно. Он весь трясётся, падает следом за пакетом с едой из ближайшей забегаловки на кровать и, уронив голову в руки, беззвучно смеётся.       Сидит так… сколько? Он не уверен, но когда приходит в себя, вокруг уже темно.       Холодный ночной ветер лижет оголившиеся лодыжки, забирается за ворот рубашки, и Стилински-младший, поежившись, встаёт, чтобы закрыть окно.       Которое, он, к слову, и не открывал. И которое абсолютно точно было закрыто, когда он пришёл.       Уже совсем не от ветра холодок морозит позвоночник, а мозг лихорадочно пытается понять: очередной провал, или… здесь кто-то есть, кроме него?       Разворачивается так резко, что перед глазами на мгновение всё гаснет.       В следующее он видит Дерека, стоящего у противоположной стены.       Дерека, всё это время смотрящего за ним и настолько… настолько нереально выглядящего в свете вышедшей из-за туч луны.       Ещё пару недель назад он сказал бы, что сбылась одна из его главных эротических фантазий. Сейчас же… просто остаётся на месте.       Желание кинуться навстречу он давит огромным усилием, впиваясь отросшими ногтями в ладони, но вот эту тоску, эту тупую пульсирующую боль из грудины никак не вынуть. И не унять.       Дерек наверняка всё это чувствует.       И плевать.       Это он тоже должен чувствовать. По крайней мере, Стайлз очень надеется, продолжая стоять на месте и прожигать его ответным взглядом.       — Стайлз? — Дерек на пробу зовёт его, словно убеждаясь что это и правда он.       Не дожидаясь ответа, начинает приближаться. Осторожно, словно к раненому зверю подбирается, а Стайлз всё не двигается.       Всё смотрит.       — Я пришёл, потому что Дитон нашёл кое-что, что хотя бы временно ослабит Ракшии. Стайлз, ты меня слышишь? — подходит почти вплотную, нависает.       Стайлз чувствует, как запах и тепло Дерека обволакивает его.       Губы начинают предательски дрожать.       И почему он такой слабак?       — Стайлз, — тихо и совсем по-другому зовёт. Касается плеча, и вот тогда его прорывает.       Он всё ещё боится причинить вред, всё ещё помнит, как вышло тогда, с Корой, но всё же отталкивает Дерека, отмирает.       Его трясёт, словно в припадке, но губы не разлепляются. Он просто не может облечь свои мысли в слова.       Он ненавидит себя за это.       «Почему? Почему обещание, данное Скотту, оказалось для тебя важнее меня?»       «Почему? Я ведь… так сильно тебя…»       Слов нет, а слёзы тёплыми каплями спадают на подбородок и старую футболку.       Стайлзу наверняка просто кажется. Не может его боль на лице Дерека отражаться.       Дерека, который, схватив его за предплечья, разворачивает и усаживает обратно на постель. Сам на корточки рядом.       Одна рука продолжает удерживать, а вторая стирает солёную влагу, гладит по лицу, голове, и боги всемогущие, как вообще такое возможно, чтобы Стайлз одинаково сильно и ненавидел за всё, и хотел в эти самые руки.       — Мы обязательно придумаем, как выкурить эту тварь из тебя, обещаю. А пока что позволь мне, — достаёт из кармана кожанки какую-то капсулу со светящейся жидкостью и показывает ему.       Тонкий, неприятный аромат проникает даже сквозь пробку, Стайлз ощетинивается, словно ёж, и, беспомощно глядя на Дерека, понимает, что теряет себя.       Видимо, они действительно что-то нашли, раз Ракшии так сразу зашевелился.       Стайлз не знает, как ему помешать, но, похоже, знает Дерек.       От первого удара увернуться не выходит, но на втором Хейл его руку перехватывает, и, развернувшись, стаскивает с кровати и усаживает на себя. Сминает жалобно треснувшую в его захвате футболку, оглаживает начинающую моментально гореть от его прикосновений кожу, невесомо почти, но как же жадно. Словно не для того, что бы… что бы он там ни задумал.       У Стайлза перехватывает дыхание, и все мысли тараканами разбегаются из пустой головы. Он даже чужого присутствия внутри не чувствует почти. Позволяет оттянуть волосы, запрокидывает голову и сам подставляется под поцелуй.       Совершенно себя не контролирует. Теряет, но уже по-другому.       Правильно.       В руках Дерека, под напором его губ позволяет буквально что не вылизывать себя и бесстыдно стонет прямо в поцелуй.       Руки больше не бесполезные отростки, руки впиваются мёртвой хваткой сначала в чужие плечи, а потом притягивают ещё ближе. Ощущение на удивление мягких волос под пальцами заставляет чуть ли не кончать в штаны, Дерек горячо шепчет, носом обводя ушную раковину, чтобы Стайлз отпустил себя, и Стайлз слушается.       Стайлз, который вообще-то боится боли очень сильно, позволяет отросшими когтями рисовать у себя какие-то символы на ключице, пьянея от ударившего в ноздри металлического запаха.       Или это от созерцания Дерека, который больше не скрывает горящие алым глаза, откупоривает склянку и, выливая содержимое на язык, приникает к бедному, теряющему последние крупицы рассудка Стайлзу?       Ему ещё никогда до этого не ставили засос, но ощущения просто охуенные. Он притиснут к Дереку так, что ближе просто некуда. Он чувствует, как его язык выводит сатанинские узоры поверх ранок, и даже жжение не мешает, наоборот, только усиливает ощущения.       Наверное, это зелье, или что это там, и правда действует.       Наверное, даже слишком хорошо.       К Стайлзу возвращается способность нормально мыслить, и первое, что он понимает — Дерек делает это всё не просто так.       Дерек делает, не потому что Стайлз ему важен или он его так сильно хочет.       Дерек просто пытался ослабить Ракшии внутри него.       Он всего лишь… создал для Стайзла настолько шокирующую ситуацию, чтобы получилось остановить ракшаса.       Хейл отрывается, наконец, от его ключиц, тянется за новым поцелуем, но Стайлз, высвободившись из чужой хватки, буквально отлетает на другой конец комнаты.       — Всё? Закончил? — держится за шею, кусая распухшие от поцелуев губы.       Очень надеется, что на самом деле звучит не так жалко, как он слышит.       — Стайлз, я не…       — Хватит! — его вдруг осеняет, почему Дерек выбрал именно такой путь.       Как не превращается в горстку пепла от стыда прямо на месте — непонятно.       — Ты ведь знал с самого начала, да? Ты не просто меня обманул, ты всё знал! — срывается на крик, и снова дрожит. — Ты знал что я… чувствовал… и всё равно продолжал…       — Стайлз, послушай… — Дерек выставляет вперёд руку, но приближаться больше, чем на пару шагов, не рискует. Взгляд всё ещё отливает алым. — Да, я знал, — тяжело выдыхает и, кажется, хочет сказать что-то ещё, но не говорит.       Или это просто Стайлзу хочется, чтобы там что-то ещё было.       — Это всё сейчас неважно… — осекается, наткнувшись на его взгляд, Дерек. — Не так важно, как спасение твоей жизни. С этим — мы разберёмся потом.       — Обещаешь? — в голосе Стайлза чистая издёвка, он даже и не думал, что способен ещё на что-то такое.       Дерек только хмурится сильнее.       Ну да, привалило ему проблем. Разбираться со всем этим говном, да ещё и с влюблённым в него Стайлзом, не позавидуешь.       Говорит прежде, чем что-то ещё скажет Дерек.       — Я так понимаю, что от слежки всё равно не избавлюсь, да? Тогда пускай это будешь не ты. И не Скотт, — прибавляет, чуть подумав. Видит, что Дереку его идея не по вкусу, и тянет своё. — Вы мне должны. Все вы. А я обещаю, что буду послушным подопытным крысом в ваших экспериментах.       Хейл смотрит на него целую вечность. А потом, кивнув, просто уходит. Не по-оборотничьи, через окно, а как обычный человек через дверь, тихо прикрыв её за собой.       Стайлз позволяет себе разрыдаться, только когда перестаёт слышать мотор камаро рядом с домом.       Стайлз впервые в жизни настолько одинок.