Следуя донесениям

Анна проснулась от звука шагов. Полгода назад она бы подорвалась с кровати, а сейчас, притворившись спящей, выжидала. Ни Штольман, ни Коробейников не стали бы красться. Евграшин и Ульяшин не осмелятся зайти. Единственный, кто это мог быть, приехал вместе с Кромвелем. Ей нужно знать, как далеко собирался зайти Лассаль. Личные вещи он обыскал давно, и у него напрашивалось два вывода: либо папка действительно уничтожена или находится у Райхенбаха, либо надежно спрятана Анной. Жан опустился рядом с кроватью и начал пристально рассматривать девушку. За три месяца попытки найти папку не увенчались успехом. Исследования как будто канули в Лету. Не мог же в самом деле Райхенбах забрать с собой бумаги? За годы службы он проделывал разное, но увести документы из-под носа... Нет. Скорее всего, их прячет девчонка. Лассаль всмотрелся в лицо. Нельзя назвать ее писаной красавицей, может быть, Миронова была бы таковой не в военное время. Сейчас она выглядела как обычная женщина, лишенная привычного уклада жизни. Очень худая, изможденная. Форма болталась, как бы сильно Анна ни затягивала ремень. Она собирала волосы в косу, и оттого в глаза сразу бросались впалые щеки. Губ почти не касалась улыбка, разве что Коробейников мог рассказать что-то веселое или нелепое. Тонкие брови почти всегда нахмурены. Внимательные, настороженные взгляды, бросаемые из-под ресниц на всех, кто попадал в поле зрения. Миронова не была похожа на девушку, которую Лассаль встретил несколько месяцев назад. Несмотря на запутанную ситуацию, в которой та оказалась, рядом с ней был Райхенбах, и именно он заботился о ее безопасности. Находясь на его попечении, Миронова выглядела куда привлекательнее, за эти месяцы же заметно подурнела, заключил Жан. Сейчас она была предоставлена самой себе, расчитывать на кого-либо не приходилось, может, Штольман... но их взаимоотношения выглядели столь странными, порой просто абсурдными. Лассаль просунул руку под подушку и, ничего не нащупав, заглянул под кровать, а затем, поразмыслив, невесомо коснулся тела. Анна заворочалась. Не избавиться ли от неё? Накрыть подушкой или не заморачиваться и свернуть шею. Если у неё нет папки, то его нахождение в армии бессмысленно. Сколько можно торчать здесь? Анна лежала на боку лицом к Лассалю. Тоненькая жилка билась на шее, грудь равномерно вздымалась. Он мог бы прибегнуть к пытке, все равно ей не жить, Кромвель ясно дал указания. Райхенбаха Жан не боялся – он был уверен, тот не вернётся с войны. Советское командование не станет марать руки из-за какой-то девки, в прошлом имевшую связь с эсесовцем. На улице послышались шаги и голос полковника. Лассаль в последний раз оглядел спящую девушку и поднялся. Они столкнулись на выходе. Штольман вздернул подбородок и глянул за спину, проверяя, все ли в порядке. – Товарищ полковник. – Сейчас шесть утра. Что вы забыли там? – Хотел убедиться, не нуждается ли в чем Анна Викторовна. Вчера она сильно устала, – в уголках губ спряталась улыбка. – Убедились? – Анна Викторовна спит. Я не стал ее будить. Штольман сощурился, чувствуя неладное, но не понимая, в каком направлении искать подвох. – Можете идти. Лассаль удалился. Штольман проводил его взглядом, не долго думая, вошёл в землянку. Как только Жан ушёл, Анна открыла глаза и села. Ее колотила мелкая дрожь. На какие-то считанные секунды ей показалось, будто он вознамерился убить ее. Он не нашёл документы, даже предпринял отчаянную попытку обыскать Анну. Все это время документы находились у неё под боком, на котором она лежала. – Проснулись. Резкий голос разрезал тишину. – Товарищ полковник, – поднялась Анна. – О чем вы говорили? Анна всмотрелась в лицо. Может быть, сейчас подходящий случай попросить помощи? Нет. Разумовский говорил никому не доверять и держать папку при себе до тех пор, пока есть возможность. Да и можно ли доверять Штольману? Он сам ищет повода избавиться от неё. Нет у неё союзников. Она одна посреди поля битвы. – О чем вы? – нахмурившись, уточнила Анна. – Зачем приходил Лассаль? – Он приходил? Если бы Разумовский увидел разыгравшуюся сцену, он бы отдал должное актерскому мастерству Анны. Наконец-то она научилась притворяться. – Да, он был здесь недавно. – Полковник долго рассматривал лицо девушки. – Так, значит...? Анна налила воды в кружку и сделала несколько глотков. – Я спала в это время. Не знаю, что ему понадобилось. Какое-то время оба молчали. Штольман смотрел, как Анна умывалась. Склонившись, Миронова казалась ещё тоньше. До сих пор полковник задавался вопросом, как она смогла вытащить его с поля боя? Мелькнули тонкие запястья. Этими руками спасла ему жизнь, выходила в нечеловеческих условиях. Варфоломеев был склонен верить в историю с пленом, какое же мнение составил маршал – неизвестно. Именно он распорядился оставить девушку на фронте, а Варфоломеев в свою очередь порекомендовал Штольмана в надзиратели. Бесспорно, над ситуацией нависла тень Райхенбаха. Что он мог такого важного пообещать за неё? В чем крылась ее ценность? Почему из всех – она? Как она собиралась отмыться от позора? Каждому было ясно – немецкий генерал вступился за советскую женщину не просто так. Вспомнить хотя бы, как своим вмешательством Райхенбах помешал расстрелу. Миронова выбрала свой путь и незачем переубеждать или пытаться понять. – В мое отсутствие за вами будет присматривать Коробейников. Анна обернулась. «Присматривать», вот как это называлось. Удивительно, почему Штольман не использовал наручники или не приковал ее цепями. Вряд ли Разумовский договаривался об этом, но роптать, считала Анна, было непозволительно. Все лучше, чем расстрел. – Как долго будете отсутствовать? – Понимаю вашу радость. Анна оглядела полковника. По ночам его беспокоили старые раны, каждую ночь он долго не мог уснуть. Она знала, потому что несколько дней им пришлось жить вместе; это случилось во время Уманско-Ботошанской операции. Наверное, ей должно было быть стыдно, но она не чувствовала к нему сострадания. – Я думала, операция давно завершилась. Откуда столько раненых? – На войне нет спокойных дней, Анна Викторовна. Чем лясы точить, делом займитесь. – Делом как раз вы и мешаете заняться, товарищ Штольман. – Ваше дело, – сделал он шаг, – убирать операционные и мыть склянки. – Я окончила курсы, и я все ещё лейтенант. – Вас разжалуют. Всю жизнь прятаться за его спиной вы не сможете. Пройдёт ещё месяц-другой, и вы сами все поймёте. Он не вернётся за вами. Анна побледнела. – Поэтому, – резко продолжал полковник, – не совершайте безрассудных поступков. – Это же просто подло, – ее голос дрожал. – Это же просто низость. – Перестаньте, Анна Викторовна. Такие, как вы, зараза на теле общества. Вы подрываете боевой дух солдат, ставите под сомнение честь и достоинство советского человека. – Он оглядел ее с ног до головы и презрительно выплюнул: – Позор. Как только Штольман ушёл, в глазах зажгло, и вот-вот по щекам должны были покатиться крупные слёзы, как Анна нетерпеливым движением вытерла увлажнившиеся глаза и глубоко вздохнула. Не ему судить её. Только тот, кто оказался в такой же ситуации, знает, каково им с Ниной пришлось. Штольман пытается лишить ее главного – надежды. Благодаря надежде Анна не сломалась, продолжала жить и выполнять свои обязанности. Она продолжала бороться. Застегнув гимнастерку и пригладив волосы, Анна бросилась на поиски Скрябина. Она не знала, где он может находиться и какую ему отвели землянку, поэтому сразу пошла в палатку, где вчера ассистировала. Внутри никого не оказалось. По всей видимости, после операций сил прибрать у медсестры не осталось, а санитарка из-за усталости или за отсутствием возможности просто не дошла. Помыв руки, Анна надела халат и занялась уборкой. Вот уже май, а она не получила ни одной весточки от него. Он не мог написать ей, Анна хорошо понимала, но по-женски так хотелось получить хотя бы одну строчку, знать, что жив. У неё даже нет его фотографии или какой-нибудь безделушки на память. Поначалу Анна прислушивалась к себе, своим ощущениям – вдруг, она беременна? Напрасны были ожидания, да и какой ребёнок в военное время, о чем думала? Штольман сжил бы со свету. Разумовский исчез, как будто никогда не появлялся. У неё ничего не осталось. Если бы не папка и бубнеж Штольмана, случившееся в плену и после, походило бы на сон. Правда Нина регулярно докладывала – в мире мертвых ни Разумовского, ни Райхенбаха нет. Становилось легче. Связь с миром мёртвых и сны, в которых появлялся Разумовский, были нитью, связывающей ее с ним. Анна раскладывала чистые инструменты, когда полог палатки приподняли и вошли внутрь. В отличие от неё Скрябин спал около часа и сейчас должен был начать принимать новых раненых. – Вы? – устало спросил Иван Евгеньевич и опустил полог. – Простите. За вчерашнее. Товарищ полковник... – Оставим. Анна буравила взглядом операционный стол. Скрябину, скорее всего, некому ассистировать. – Я хочу ассистировать. – Ассистировать? – Да. Врач облокотился о стол и сложил на груди руки. – От вас много хлопот. – А вам нужна медсестра, Иван Евгеньевич. Да, я не одна из лучших и никогда ею не стану. Нет призвания, руки не золотые и не от Бога. Но как и большинство девушек, я прошла курсы и я здесь, потому что хочу помогать, спасать жизни. Зачем отказываться от моей помощи, когда вы уже видели на что я способна и, по-моему, мы не плохо сработались. Скрябин внимательно вгляделся в лицо. Он молчал какое-то время, потом подошёл к столу, взял стакан, налил воды и смешал с каким-то лекарством. – Выпейте. В последнее время вы много нервничали. – На недоверчивый взгляд Анны продолжил: – И, скорее всего, мало спали. Анна взяла стакан. – Как и все остальные. Мужчина прислонился к краю стола и задел плечом плечо Анны. – Остальные не будут мне ассистировать. Анна подняла голову. – Пейте. Вам нужны силы. – Спасибо. Скрябин молча кивнул. Горькое лекарство оставило неприятное послевкусие. Анна сполоснула стакан и с волнением сказала: – Скоро меня спохватится лейтенант Коробейников и доложит Штольману. – Как скажете, Анна Викторовна. Помогите надеть мне халат. Помогая с халатом, Анна думала о предстоящем скандале со Штольманом. Она посмотрела в глаза Скрябину, но тот был совершенно спокоен. – Спасибо, Иван Евгеньевич.