Следуя донесениям

Райхенбах, чувствуя сухость во рту, сделал глоток кофе и продолжил писать. Его одолевали дурные предчувствия, грозившие вылиться в очередную проблему. Лучи солнца простирались по полу, с улицы доносился смех, прерываемый выстрелами. Он старался абстрагироваться и закончить письмо, но черт возьми, то и дело сбивался из-за криков, стенаний и выстрелов. Неужели нельзя было выбрать другое места для экзекуции, обязательно под его окнами? Кинув раздражённый взгляд на открытое окно, Райхенбах поджал губы и вернулся к письму. На пороге показался взволнованный Нойманн, который должен был появиться минутами ранее, и воскликнул, едва успев закрыть за собой дверь: – Герр генерал! Я прошу вас вмешаться. Райхенбах, не поднимая головы, сердито бросил: – Сядьте. Нойманн поспешил сесть за стол. Как только он сел, с улицы раздались новые выстрелы, на что Райхенбах никак не отреагировал. Стараясь скрыть недоумение, ведь получалось, командир с самого начала знал о происходящем во дворе, так как сквозь открытое окно долетали голоса немцев и звуки выстрелов, адъютант аккуратно спросил: – Вы не вмешаетесь? Райхенбах, все это время не переставая работать, поднял голову. Пробежавшись взглядом по офицеру, уточнил: – Я должен нарушить приказ фюрера? – Но ведь... – неуверенно возразил Нойманн, – ведь вы против политики, проводимой правительством, и вы за окончание войны. Мужчина услышал тяжёлый вздох, вырвавшийся из груди командира. По всей видимости, тому порядком надоел разговор. – Именно поэтому армией командую я, а не вы, Нойманн, – не переставая писать, сухо ответил генерал. – Будь ваша воля, вы давно освободили пленных, чем подписали бы себе смертный приговор. Не заставляйте своё окружение усомниться в вашей преданности фюреру. Не отходите от установок. Исполняйте указания, какими бы они ни были, как бы они не шли вразрез с вашим мировоззрением. – Нойманн отвёл взгляд. – Мне, – подчеркнул Райхенбах, – не нужна ваша тонко чувствующая натура, всю эту душевную организацию приберегите для невесты. Делайте то, что должно, не задавайте глупых вопросов. Тем более, от вас никто не требует марать руки, как мой адъютант, у вас полно другой работы. – Разве одной из задач не является переманить на нашу сторону как можно больше военных? Райхенбах устремил тяжёлый взгляд обсидиановых глаз. Нойманн почувствовал себя словно на операционном столе, где его собирались препарировать, как лягушку. – Нашей единственной задачей является дожить до дня, когда портрет, висящий за моей спиной, можно будет выкинуть в окно на ту самую землю, где сейчас проливается кровь. И в то время, когда вы будете выбрасывать портрет, я буду отдавать приказы остановить боевые действия. До тех пор держите при себе своё неуемное желание помочь ближнему. Отвечая на ваш вопрос, нет, это не наша задача. Пусть союзников ищет Тресков. Нойманн почувствовал, как покраснел. Да, он был не таким, как Райхенбах. Ему только предстояло научиться играть роль, и после разговора он ещё больше зауважал командира. Какой груз на его плечах. Ненавидеть фюрера и в то же время исполнять приказы, следить, как бы кто не совершил непоправимого, взваливая чужое бремя, и ждать, нет, выжидать нужного часа. – Вы никогда не делали исключений? – все же задал вопрос Генрих. Отчасти его любопытство было продиктовано той завесой, которой было окутано имя Райхенбаха. До него доходили странные слухи о связи с пленной женщиной, но глядя на командира, зная его, как человека принципиального и жесткого, он все больше склонялся к мнению, что женщина та, может и не выдуманная, но связь с ней явно преувеличена. В конце концов, отношения с женщинами не запрещались, то было естественно. Рука Райхенбаха замерла над бумагой. Догадавшись, куда клонит Нойманн и каким может быть следующий вопрос, он поднял холодный взгляд и спросил: – Как это вы за столько лет не угодили в капкан? – Простите? Райхенбах сформулировал вопрос иначе: – Вы такой праведник, почему вами не заинтересовалось гестапо? Не отвечайте. Если учесть, где вы служили раньше, вам покровительствовал Тресков. Нойманн вздернул подбородок, слова генерала оскорбили его. – Я разочаровался в идеях фюрера два года назад и примкнул к группе Трескова. Я никакой не праведник, герр генерал, и на моих руках есть кровь невинных, однако я смел надеяться, что с бессмысленными убийствами и жестокостью, с которой они сопровождаются, будет покончено. Вы покончите, – с нажимом произнёс адъютант. – С другой стороны, я понимаю неосуществимость моего желания. Не сейчас, когда наша армия повсюду терпит поражения, а главное, ваше имя, герр генерал... – Нойманн запнулся под пристальным взглядом и, надеясь, что Райхенбах понял, о чем он говорил, продолжил: – Вы не можете понапрасну рисковать, подвергать наш план опасности. Я понимаю, почему вы отказались, прошу простить мою горячность и несдержанность, герр генерал. Райхенбах отложил в сторону незаконченное письмо и сощурился. Он не испытывал к адъютанту неприязни и не относился с подозрением, напротив, Нойманн за время их сотрудничества проявил себя с лучшей стороны, так что в душе Райхенбах отдавал должное выбору Трескова. – Для меня есть корреспонденция? – решил он сменить тему. – Так точно. Офицер вытащил из портфеля конверт. Было глупостью ждать от Анны письма, и даже получи он его, то принял бы за подделку и тотчас избавился, но все же на миг Райхенбах замер, скорее прокручивая в голове саму мысль о таких смешных, нереальных надеждах, чем в ожидании увидеть письмо. Так и оказалось, в руках он держал донесения с фронта. Пробежавшись глазами по тексту, Райхенбах отложил в сторону сообщения с фронта и постучал пальцами по столу. Уже наступил июнь, а никаких подвижек в деле не было. Он начинал сомневаться, что их план вообще осуществится. Каждый день был на счету, и всякий раз Райхенбах спрашивал: «Жива ли она?». Между ними сотни километров, и он понятия не имел, что с ней. Их так далеко отбросило друг от друга, что произошедшее между ними напоминало морок. Если у них получится, и Гитлер будет мёртв, война быстро закончится, он сможет вернуться. Нойманн заметил, как помрачнел Райхенбах, распечатав послание. За то время, что молодой человек находился в подчинении, он ни разу не видел писем от родных, друзей или женщин. Генерал вёл только деловую переписку, и адъютант с сожалением подумал, как же так вышло, что такого человека никто не ждёт с войны? Никто не подозревает, какую колоссальную работу ежедневно ему приходится выполнять. Закончится война, и куда он пойдёт? Генрих осмотрел письменный стол. Интересно, где Райхенбах хранит ту книгу? Бывало, адъютант приходил под вечер, когда все указания выполнены, боевых действий не велось, и заставал командира за чтением. Ему явно нравилась книга, и всякий раз Нойманн задавался вопросом, что такого важного или интересного может быть в этих мифах. Со двора послышался голос штандартенфюрера. Ни Райхенбах, ни Нойманн не переносили эсэсовца на дух. Нойманн старался как можно реже с ним взаимодействовать. Сегодня, возвращаясь с поручениями командира, он застал мерзкую картину: солдаты с разрешения Хартманна стреляли по банкам на головах стариков и женщин. Хартманн стоял неподалёку, заприметив Нойманна, штандартенфюрер повернулся и, дождавшись, когда офицер приложит руку к козырьку фуражки, отвернулся. Прекрасно понимая, что не в его силах помешать, адъютант поспешил к командиру. Прогоняя мысли, Нойманн вполголоса заговорил: – Не все согласятся встать на нашу сторону. Что вы тогда предпримете? Райхенбах последние пять минут пребывал в глубокой задумчивости. Мысли его были далеки отсюда и уж тем более, он не собирался забивать себе голову Хартманном. Хартманн, Рихтер – все едино, оба были из одного теста. Однако он легко уловил по интонации суть вопроса. – Хотите избавиться от него? – кивнув на окно, уточнил генерал. – Воля ваша. – Он, как и многие другие, должен будет предстать перед судом. – В неспокойное время милость ни к чему хорошему не приводит. Будет ли он также милостив к вам, если у нас не выйдет? Самосуд – вот, что мы получим, и Хартманн будет прав. – Райхенбах опустил взгляд на незаконченное письмо. – Идите, Нойманн. Если что-то станет известно – сейчас же доложите. Адъютант ушёл, обдумывая слова генерала. Раньше он поддерживал идею войны, с энтузиазмом пошёл на фронт, говорил матери, что все закончится быстро, не успеет соскучиться, как Германия победит. Он действительно верил и желал победы для своей страны. Теперь же понимал всю ошибочность своих суждений, презирал себя за прошлое и отчаянно хотел исправить настоящее. С самого начала негативно относился к репрессиям в отношении евреев, но безмолвно выполнял приказы. Все они, участники заговора, связанные одной целью, запятнали свою честь. Как бы ни хотел Райхенбах лишний раз вызывать подозрения, вечером того же дня ему всё-таки пришлось вмешаться в «наведение порядка». Он шёл к машине, за рулем которой сидел Нойманн, как услышал детский плач и обрывки фраз. Он обернулся, прищурился. Ближе к дороге стояли три солдата, в ногах валялась старуха и на русском упрашивала пощадить мальчонку. Худой, босой ребёнок прятался за грязными юбками. Что-то щёлкнуло в нем от картины, представшей перед глазами. Его руки по локоть в крови, но черт возьми, он никогда не воевал с бабами и детьми. – Что здесь происходит? – ледяным тоном спросил Райхенбах. От неожиданности солдаты резко обернулись и отступили. Старуха, рассудив, что перед ней стоит главный, кинулась в ноги, мальчишка, хватаясь за лохмотья, за ней. Заплаканное, грязное, острое лицо мелькнуло и спряталось в том, что когда-то звалось одеждой. Баба запричитала. Райхенбах поморщился от истошной мольбы, вырывающейся из перекошенного рыданиями рта. Она просила пощадить внука. – Довольно, – резко сказал Райхенбах, обращаясь к солдатам. Женщина умолкла, глядя исподлобья, боясь пошевелиться и разозлить ещё больше. Она не понимала по-немецки и пыталась понять по лицам, каков будет приговор. – Перестаньте переводить патроны. Можно позавидовать тому рвению, с каким мои солдаты стреляют по банкам. Солдаты от одного лишь взгляда генерала растерялись и смотрели друг на друга. Один, по всей видимости, самый смелый коротко спросил: – Что нам с ними делать? Командир бросил презрительный взгляд вниз. – Пусть идут. С этими словами Райхенбах развернулся и зашагал к машине, слыша за спиной плач, перемешанный с благодарностью. Сев в машину, генерал посмотрел в зеркало заднего вида, его взгляд встретился с заинтересованным взглядом Нойманна. – Ни слова. Генрих промолчал. Отъезжая, он смотрел, как с земли поднялась старуха, взяла на руки мальчишку и заковыляла.