Черная ветка

      Я лежал, а слезы тем временем сами как-то выдавливались из глаз.       «СТАНЦИЯ — ДЕПРЕССИЯ».       Я лежал.       «Ну, а какой в этом смысл?». Я лежал, а на душу как-то волнообразно накатывалась хандра. Нет сил даже приподняться на локти, чтобы хотя бы осмотреться вокруг. Нет сил или просто не хочу?       Я лежал.       «Все бессмысленно. Первая станция, пятая. Я умер, мой поезд ушел, и поделать с этим я, увы, ничего уже не в силах». От тупой боли на душе я стал кусать кулак со свернувшейся кровью, дабы хоть немного ослабить душевные муки. Мне даже помогало, но стоило расслабить челюсти, как депрессия снова тяжелым одеялом накатывалось на меня, укрывая с головой. Весь прикол в том, что ты толком не понимаешь, что в этом состоянии не настоящее — или только ты сам, или всё сразу.       Я лежал.       Стоп своих я не ощущал, ровно как и кистей рук, чувства атрофировались, пол раза в три похолодел. С каждой секундой двигаться было все трудней, любые вспышки инициативы, что зарождались в мыслях, пресекались на корню.       Я лежал.       «Голубой шар, крутись и вертись себе дальше, но только уже без меня». Я оградил себя от мира и старика, единственного человека, с которым мог бы поделиться переживаниями. Даже его присутствие хоть как-то смягчило мою скорбь по самому себе. Собеседник и психолог из него так себе, но уж лучше, чем ничего, и почему я не захотел его видеть.       Я лежал.       «А знаете, вариант не грустить и смотреть на жизнь более позитивно — это самое убогое, что только можно посоветовать человеку в депрессии». Грусть минут двадцать — не больше чем песчинка по сравнению со скалой настоящей депрессии.       В депрессии ты не станешь себе резать руки поперек. Если ты в порыве депрессии на что-то и решишься, то действовать ты будешь наверняка, не сомневайся. Слезы лились с щек промачивая короткие волосы, а ком стоящий в горле никак не хотел становиться меньше. У меня уже глотка болела. Но что произошло дальше? Мышцы гортани стали спастически сокращаться кажется сейчас что-то произойдет.       Я продолжал лежать, но мои обмякшие руки что-то привело в действие и я закрыл ладонями глаза, ведь сейчас меня все раздражало и угнетало даже вон та мерцающая лампа на потолке.       «Нет, я не могу больше сдерживаться» —и я заревел. Протяжно, навзрыд, до хрипоты. Я мычал что-то нечленораздельное размазывая собственные сопли себе по лицу. Плакал как последняя девчонка.       «Мужчины не плачут.» —стереотипная горькая ложь. Еще как плачут, а если и не плачут, то что им удивляться инфарктам в тридцать-сорок лет? Я каким-то чудом повернулся на правый бок и поджал под себя колени.       Я лежал и видел перед собой открытую дверь, через которую я смог обозреть пустую станцию. Да, на этой станции люди не выходят и я их прекрасно понимаю. Потому что они разбиты и лежат на самом дне своего существования.       «ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ».