Vivat, Veronica!

Она пьёт прямо из горло, пьёт жадно, и янтарное стекает по подбородку; «свинья» - думает Алексия, внимательно наблюдая за женщиной, что делает передышки лишь для того, чтобы выдохнуть и похабно облизнуться, подцепляя кончиком языка оставшиеся капли: ей всё мало алкоголя в крови, ей мало… всего. Да так, что она развратно колени разводит в стороны, бёдра вскидывает, приглашает, желая; Эшфорд кривится, усмехаясь: какая же Аннет… Анни… её Анни жалкая и грязная; какая же податливая собачонка, готовая выполнить любую команду, стоит помахать «костью». Но правда в другом: Алексия необходима женщине, как глоток воздуха, после душного Уильяма, сдавливающего её в тисках: что в работе, что в личной жизни. Биркин смеётся, вновь заливая в себя бутылку, и ей не терпится продолжить их маленькую игру – она рукой тянется к любовнице, но та бьёт её по тылу ладони; нельзя, не прикасайся ко мне! Женщина отступает, мерзко хихикая, и Алексия думает о том, как будет Уильяму приятно узнать, что его жена ходит на сторону к их боссу. Эшфорд привыкла получать всё, что хочет: от бесполезных побрякушек до людей, которых она - почти всегда - превращает в рабов-муравьёв. Аннет быстро попала в сети; надавливать на дорогое, манипулировать психологически, довести первый раз до оргазма, а затем второй, третий и последующий разы, выжимая из неё максимум, до сухого остатка. Алексия не позволяет себе расслабиться даже здесь; она натягивает перчатки – самые обычные, нитриловые, - подсаживается рядом, у ног Биркин, смотря ей в глаза. Пальцы щекочут чувствительную кожу. Аннет закусывает губу, тяжело дышит, пока Эшфорд дразнит – больше изучает, - её тело; Алексия годится ей в дочери и на секунду мелькает мысль, что на её месте Биркин могла представлять собственную дочь: они обе голубоглазые блондинки, обе – достаточно милые на внешность, и эта грязь вызывает лукавую улыбку и желание раздразнить ещё сильнее: пальцы аккуратно проходят по складкам, щекочут горошинку клитора, потирают его, вдавливают; она проникает внутрь не немного, всего на фалангу, но это заставляет женщину подпрыгнуть на месте и задыхаться от жара, вулканом бушевавшим внутри. Алексия любит подобные «эксперименты». Всё здесь принадлежит ей; Анни – её собственность. Аннет выгибается луком, насаживается сама, хочет большего, сжимает собственные груди, громко стонет, и Алексия кривится: животное – они все животные, которые приручаются, потянувшись за мизерной каплей удовольствия. Девушке быстро надоедает играться, она проникает двумя пальцами, двигает медленно, распаляя; большим пальцем массирует бугорок клитора, чувствуя, как Аннет… Анни сжимает её в себе. Она вся мокрая, развратная, готовая на всё… Алексии нравится наблюдать за ней. Она бьёт её по ягодицам, щиплет, когда Биркин кричит до хрипоты, когда хочет потянуться к ней и схватить за волосы… Алексия отодвигается, бьёт снова, и Аннет откидывается на спинку дивана, занимая свои руки, выкручивая острые соски. Им обеим хочется большего: Аннет – Алексию, Алексия – подчинить всех. Эшфорд раздувает ноздри, словно хищник, загнавший в угол свою добычу; она играет и теребит розовые складки; лоно жарко пульсирует. Двигается намного быстрее, но не выдаёт собственных эмоций; она контролирует здесь всё. Аннет хрипит, двигает тазом, сдавливает груди; несколько скорых фрикций, и она, закатив глаза, хватается за бутылку и промахивается, разливая на себя янтарное, обмякая. Алексия резко отодвигается, будто алкоголь – кислота, вытаскивает пальцы, наблюдая, как вязкая жидкость стекает с перчаток. - Это… это было… - пытается собрать мысли в кучу Аннет, и Алексия встаёт, поправляя подол платья. - Занимательно, - заканчивает она, снимая перчатки и выкидывая их в урну. Они повторят это снова, прямо сейчас; Эшфорд краем глаза наблюдает за мигающим диодом камеры наблюдения. Уильям будет доволен такому подарку. Алексия улыбается: они все рано или поздно ей покорятся. Все рано или поздно подчинятся. Уильям, Альберт… Анни… Они все её! Королева муравьёв всегда добивается желанного. Эшфорд идёт за новыми перчатками.