Vivat, Veronica!

- Ты плачешь? Вопрос с подвохом, и он судорожно вытирает лицо, откровенно пялясь в невидимое, но там, за ширмой сознания, выстроенной в голове фантазии, есть человек. Пленница… Нет, не так; в какой-то степени сомневается и сам дарует ей свободу: ключик в замочной скважине хрустит определённой мелодией, кульминация звуков – покрасневшие запястья рук. Она массирует их, смотрит на него, не понимая, к чему такие перемены, а Альфред сбегает - снова и снова, - прячется в выдуманной иллюзии, боясь принять таблетку действительности. Наркотик – есть настоящее: свобода манит, пахнет так, что душу треплет наизнанку, но не может переступить через себя, словно одно «против» равносильно тысяче смертей. Эшфорд – один, и подобная истина являет собой проклятие, которое не снять простому смертному. А Клэр… Ведьма ли?.. Колдует так, что дыхание перехватывает. А эмоции, кишащие в нём паразитами, вылезают наружу, и противостоять этому не в силах. Разорвать бы себя на части, впиться пальцами в органы, да вырвать их, умываясь в крови, но сковывает тремор, а глаза влажнеют, и картинка перед ним смазывается. Как в тумане: не видно ничего, и показавшийся силуэт гипнотизирует страхи. Страхи, обнажающие скрытое, давно потаённое: мозг кричит, и заглушить наслаивающиеся голоса невозможно. Как и образы, встающие рядом, но дотянуться до них – узнать в них пустоту. Альфред хмыкает, обнимает себя за плечи, отходит в сторону и останавливается у стены, приваливаясь к ней спиной, возжелав найти ответы на вопросы. Он – убийца; жестокий, кровожадный, извращённый, но трусит перед какой-то девчонкой, которая вооружена старой зажигалкой. И отпускает её. Зачем? Он прежде никому не верил; те, кто ему не нравятся – практически сразу же отправляются на тот свет. А Редфилд… Она утверждает, что не виновата ни в чём. И Альфред ей почему-то верит. Сползает по стене, садится на холодный пол и обхватывает колени руками, подтягивая их к груди, прячется от всех, но, скорее, от самого себя; пробуждает в себе спрятанный годами образ – маленький одинокий мальчик, который тянется к очертанию семьи, но всякий раз получает удар по рукам, а затем избивается до кровавых ран - в фантазиях, - оставленный вот так же, как сейчас: в полном одиночестве, в углу. И вымещает обиды будучи взрослым на тех, кто слабее, но не находит в этом удовольствия. Привычка, от которой не просто избавиться. Так почему он плачет? Альфред вздрагивает, когда чужая рука ласково касается его плеча; он поднимает голову, всхлипывая, наблюдая девушку, которая сидит рядом и улыбается. Впервые в его жизни: по-настоящему и искренне. Все её действия не выглядят надуманными и манипуляторными, не выглядят так, словно она пытается сложить свою выгоду. Клэр – просто есть, и вместо того, чтобы бежать с острова, стремиться к свободе, она сидит рядом и обнимает, пытаясь утешить. И Альфред поддаётся; подобного ему не хватало уже давно. Он кладёт голову ей на плечо, но смотрит в сторону, пытаясь переосмыслить собственную жизнь. А по щекам продолжают бежать слёзы; Эшфорд околдован, но ведьму, сидящую с ним, не хочется пытать, примерять на себя роль инквизитора; если и сжечь, то только самого себя. Спичек нет, руки чешутся, а странные мысли перебивают друг друга, но с выдохом улетучиваются, чуть успокаиваясь. - Я не плачу, - признаётся он, шёпотом обрезая тишину, - это всего лишь дождь. Дьявол тоже может плакать?.. - Я знаю, - шепчет она, крепче прижимая к себе, - я знаю. Они в помещении: холодном и сыром. Одни. Поглощённые мыслями, которые, очевидно, кидают друг другу со скоростью пущенной стрелы, но та пронизывают душу полностью, заполняя чернилами правды: неприятной, но её нужно принять. Альфред смотрит на неё тогда, когда она большим пальцем собирает со щеки влажные капельки; колдует над его внутренними демонами-паразитами, принося облегчение. Сухо. Дождя нет. Ему впервые душевно спокойно.