Новорождённый мир

      На город опустился холодный мрачный вечер. После короткого разговора с Мишей Данил направился в свою комнату тяжёлыми сонными шагами. Сейчас, как, впрочем, и весь прошедший месяц, он чувствовал себя неважно и очень хотел спать. Всё, что ему было нужно — крепкий сон и, разве что, чашечка такого же крепкого кофе, ставшая для них непозволительной роскошью.       Идя по широкому коридору, освещённому одной лишь тусклой лампочкой, Даня столкнулся с Сашей. Они метнули друг в друга холодные взгляды и молча разошлись в противоположных направлениях. Их отношения, кажется, опустились уже ниже самой отрицательной отметки, и самое печальное было в том, что ни одна из сторон даже не думала о примирении. Саня, может, в теории и пошёл бы на мировую, но Данил был слишком принципиален. Между ними всегда было какое-то напряжение, но обычно оба лишь закрывали на это глаза, игнорировали, отшучивались, вопреки всему поддерживая свои шаткие дружеские отношения. Так продолжалось до одного дня, до одной давней истории, в которой женщина на корабледействительно была к беде.       Данил зашёл в маленькую комнату, выделенную ему на ночь. Дом был большой, но и компания у них тоже была немаленькая, мест на всех не хватало. Особенно мест вольготных. Поэтому, чтобы не возвышать и не принижать никого из особо обидчивых, было решено проводить жеребьёвку. Поспать на удобной постели сегодня посчастливилось именно Данилу.       Ввалившись в комнату, он, не раздеваясь, ничком рухнул на широкую кровать. Данил устал. Очень. И душевно и физически. Сейчас бы завернуться в одеяльный кокон, сколько рост позволяет, лежать, втыкать и пить тишину по капле, а не вот это вот всё, что жизнью теперь зовётся. Выспаться хорошенько и с новыми силами продолжить своё слишком утомляющее в последнее время существование.       Пошатнувшись над пропастью своих туманных мыслей, Даня прикрыл глаза, но вскоре вновь их открыл. Какой-то странный звук отвлек его от размышлений. За окнами, в глухой темноте раздался хриплый собачий лай. Он больше походил на рычание, и казалось, будто он раздавался не из какого-то конкретного места, а степенно проплывал мимо дома. Звук был равномерный, одинаковый, и постепенно, по мере его приближения, он становился всё громче и отчётливее, заполняя собой всё пространство комнаты, а затем, вливаясь по капле яда, до краёв наполнил и разум Данила.       — Твою мать… — прошипел он сквозь зубы, обхватив голову руками. — Заткнись…       Этот проклятый лай звучал у него в голове целый месяц, пилил сталью по ржавому металлу, будил по утрам и мешал спать вечерами. Он длинными иглами проникал в саму душу, с и так порядком поехавшего ума сводил, лишал последней способности здраво мыслить.       По телу забегала мелкая, колючая дрожь, в глазах заплясали точки, круги какие-то разноцветные. Длилось это пару минут. Звук собачьего лая стал постепенно покидать разум — он словно рикошетил по всей комнате, отскакивая от гладких стен, нёс за собой странное, тревожное эхо. Повторился несколько раз. С каждым новым вторжением эхо становилось все тише и тише, мерно уплывая в неизвестность вместе с этим злосчастным лаем.       Наконец, когда вновь восстановилось тяжёлое безмолвие, когда очередная звуковая галлюцинация окончилась, Данил услышал своё сбитое дыхание, разбивающее собой глухую тишину. Каждый вздох казался ему последним. Он приподнялся на кровати, понял, что уже ночь, что он лежит одетый в смятой постели, а в окно льется зыбкий лунный свет… Вновь рухнул на подушку, пытаясь убедить себя в том, что всё это всего лишь очередной его какой-то параноидальный уже сон, отключился. Тьма утащила его в свои тихие объятия.       Тёмный город погружался в тишину и будто вымирал в наступающих сумерках. Кое-где одинокими стаями бродили зомби, редкие машины уезжали прочь по затихшим улицам. Мрак и безмолвие царили в каждом уголке. Хаммер ехал в темноте, мимо темноты, в дальнейшую темноту. Данил интуитивно покручивал руль, прислушиваясь к дороге. Ему уже казалось, что он видит её, эту ровную дорогу. Ему уже казалось, но на самом деле он не видел даже Мишу, сидящего рядом. Только слышал сонное ёрзанье спящих в салоне пассажиров. Кабинную лампочку они потушили, экономя истекающий слабым током, как кровью аккумулятор.       Парень почувствовал себя одиноким, уставшим путником. Захотелось спать. Он напрягся, прогоняя сон. Моргнул. И тут же внезапная тревога взбодрила его. Ещё не понимая причины своего испуга, он начал постепенно сбавлять скорость и включил ближний свет.       Данил резко дал по тормозам. Прямо перед ними на дороге стояла огромная изуродованная собака и одичало смотрела на огни фар. Их глаза встретились. Его ясные, голубые — её остекленевшие, с поволокой. Мат, готовый сорваться с губ Дани, застыл где-то на выдохе. Она была до безумия похожа на ту, которую он убил когда-то собственными руками.       Даня сдал назад, открыл дверь в каком-то глупом порыве и вышел из машины. Бездумно приблизился к хрипящей собаке, ощущая, как начинало сосать где-то под ложечкой. Она пристально смотрела глаза в глаза, хлестала хвостом совсем недружелюбно, обнажая свои желтые клыки. Данил тоже смотрел на неё, словно завороженный, а та с безумным взглядом скребла по асфальту и беззвучно разевала пасть. Внезапно, хрипло залаяв, она припала к земле, угрожающе потупив морду. Неясная растерянность стремительно перетекла в рациональный страх. Ещё секунда, и псина словно была готова к смертельному выпаду, дёрнулась. Данил тоже дёрнулся, стремительно выхватил из-за пояса пистолет. Наспех прицелился. Спустя мгновение тишину разрезал гулкий выстрел, содрогая собой округу. Эхо поскакало по улицам, поползло по дорогам. Свинец, как казалось Данилу, цепко впился в гнилую плоть, даруя псине вторую её смерть. Бледно-зелёная мёртвая кровь растеклась по пыльному асфальту вязкой лужей, разрастающейся с каждой секундой всё шире и шире. Данил, опустив пистолет вниз, молча смотрел на (сквозь) распластавшийся на земле дважды… трижды труп.       Позади раздался звук открывающихся дверц машины и торопливые шаги. Выстрел разбудил его не подозревающих ничего друзей, и те, напугавшись, уже спешили выяснять, по какому поводу тот раздался.       — Эй, что случилось? — Ты в порядке? — Кто в кого стрелял? — Какого хрена, дядя?       Попутчики, озадаченные, сонные ещё, обступили не менее озадаченного Данила со всех сторон, посыпали вопросами. Никто, даже сам стрелок, не мог ничего понять. В ответ он не проронил ни слова, продолжая смотреть в пустоту впереди. Пугающе молчал. Оксана выскочила перед ним, махая худыми руками.       — Дань, ну что молчишь-то, а? Эй, ты слышишь? — она схватила его за плечи и легонько потрясла.       — А? — наконец ответил он, словно выйдя из какого-то забвения.       — Б, блять, Данил… Что стряслось? — более настойчиво поинтересовался Миша, хлопая ладонями по бородатому лицу, чтобы окончательно прогнать остатки сна и понять, как далеко они успели заехать. Остальные тоже подошли ближе тихими шажками, тревожно оглядываясь по сторонам на неосвещённую трассу.       — А че, сами, блин, не видите? — он аккуратно отодвинул Оксану в сторону, злясь при этом почему-то, и указал дулом пистолета на то место, где должен был лежать труп собаки. Однако ничего похожего никто не увидел. Там было пусто. Даже бесконечная лужа крови пропала, хотя должна была остаться при любых, даже самых фантастических вариантах.       — Чт… Но я ведь… — Данил озадаченно смотрел на указанное им самим место, с удивлением (сильным таким, который ахуем обычно называют) убеждаясь в том, что там действительно ничего нет. Да и не было никогда, похоже. Удивление смешалось со смятением. Он ведь собственными глазами видел…       — Бля, Дань, ты… патрон за ничего проебал? — тихо сказал Артём, косясь на свежий след от выстрела на побитом асфальте.       — Бред… — едва слышно произнёс Данил.       Миша и Мила косо посмотрели на него, подозревая, похоже, что-то совсем-совсем плохое.       — Это, ребят… а может просто уже пойдём обратно в машину и забудем об этом? — жалобным голоском проговорила Рося, перетаптываясь с ноги на ногу. — Холодно и спать охота. Давайте потом разберёмся, пожалуйста.       Артём предложил ей свою куртку, но та лишь отрицательно покачала головой и показательно поёжилась.       — Ладно, ладно. Она права. Едем дальше, а то отстанем от остальных, плохо будет.       Товарищи переглянулись, помолчали с секунду и торопливо посеменили обратно к машине, рассаживаться по местам и, надев шапочки из фольги, вариться в подозрениях и собственных теориях заговора.       — Может, мне пока за руль? Плохо выглядишь… хуёво, — Миша был взволнован и напряжён одновременно.       — Да, Мих, наверное…       — Показалось что-то? Что? Ты только не молчи.       — Да забей, просто увидел что-то… Не знаю. Я давно не спал и… попутал, в общем.       Миша сел за руль, Данил — на место Мишы, соседнее с водительским, притих, прикорнул. Хаммер тронулся, продолжил свою извилистую, трудную дорогу, конца которой, исчезающего в непроглядной тьме ночи, не было видно даже господу.       Стояло серое, холодное, ноябрьское утро. Небо заволокло тучами, и не единый луч солнца не мог пробиться сквозь них и озарить город на прощание своим уходящим теплом. На промёрзшую землю падали редкие снежинки. Близилось начало холодной зимы. Минуты бежали вперёд, торопились, медленно, но неизбежно, превращая настоящее в прошлое.       Слабый белый свет проникал в комнату через единственное маленькое оконце, из которого можно было разглядеть разве что серую стену соседнего, вплотную стоящего дома. На стоящей напротив окна кровати спал Данил, укутавшись в кошерный мягкий плед из верблюжьей шерсти, местами проеденный молью и совсем потерявший первоначальные цвета. Ему было уютно и хорошо, голова была приятно пуста. Только холодно было. И холод этот не хотел уходить даже под натиском тёплого, детством пахнущего пледа. Потому что мёрзло не тело, а душа.       От окна повеяло зимой и безысходной печалью. Вздрогнув, он приоткрыл один глаз, сощурился на белый оконный свет. Вспомнились вчерашние, порядком смазанные уже памятью глюки, и вместе этими воспоминаниями пришла какая-то тупая, глухая обреченность.       Данил лежал, вперив взгляд в светлое окно, ещё несколько минут. Голова, хоть и с трудом, но о чём-то думала. Он вскинул зачем-то перед собой укушенную несколько месяцев назад руку. Посмотрел внимательно, оценил. Укус уже давно зажил, оставив после себя лишь небольшой шрам и неприятные воспоминания. Проведя по корявому полумесяцу расслабленными пальцами, Даня отвёл взгляд в сторону. Задумался бренно. Если после этого он не обратился в зомби, значит, укус обращённых животных безвреден для человека? Или собака та несчастная, превратившаяся в первые дни, была какой-то особой, с особой слюной, особым вирусом в остывшей крови?.. Или это сам Данил был каким-то не таким? Может, у него чудесным образом выработался иммунитет? Было бы неплохо.       Данил долго валялся в постели, то погружаясь, то попеременно выныривая из переменчивых размышлений. Углубившись в мысли, он не заметил, как дверь в его комнату открылась, и в помещение бесцеремонно ввалился Антон.       — Че, дрыхнешь ещё? — бросил тот, приблизившись к кровати.       — Чё тебе надо?       — Пришёл проверить, не откинулся ли ты, — слегка усмехаясь, ответил Тоха, затем, помолчав, продолжил более строго. — А если серьёзно, Данил, то я пришёл разбудить тебя, потому что ты, сука такая, сам из своей норы не вылезешь. Я о тебе забочусь, ясно?       — Ой, Тоша, сдалась мне твоя забота… О себе заботься лучше, а я сам решу как-нибудь, когда с кровати встать, — он нахмурился, вздохнул. — Ну вот почему судьба свела меня именно с вами? Почему я должен терпеть вас?       — … Слышь, дядь, я так-то тоже как-то не в восторге, — Антон не выкупил смысл сказанных Данилом слов. — Че ты дрыхнешь-то в последнее время так жёстко? Раньше уже в семь утра как штык был. Бесил, шо пиздец, а теперь че? Заболел, не?       Данил молчал, показательно смотря в облупившийся потолок — весело было, наверное, разглядывать кривые трещины. Молчание его это раздражало больше любых, самых колких слов и оскорблений. Антон ждал. Даже очень долго ждал. Вздыхал, топал, свистел — всё без толку.       — Ой, да и хер с тобой, Джульетта, — плюнул парень, допинывая последний хуй и кладя на это всё болт. — Жрать захочешь, придёшь.       — «Зачем только приходил, идиот…»       — «Утапок подозрительный, чтоб я ему ещё что-то сделал…»       Из комнаты Данила Антон выходил если не расстроенным, то каким-то разочарованным. Не нравился ему он в последнее время, напрягал даже. В узком коридоре в него кто-то влетел.       — Блять… — прошептал парень, отходя на шаг назад. — Мила?.. Ты-то тут че забыла?       Она быстро поправила чёлку, скользнула по нему своим неприятным часто взглядом.       — А тебе какое дело? Иди, куда шёл, сталкер.       — О-ой, да заебали, слова никому не скажи. Делайте, что хотите, — обиженно отмахнулся Антон и пошёл туда, куда, собственно, и шёл. Мила, взглянув на уходящего через плечо, пошла дальше по коридору.       Девушка прошла несколько шагов и остановилась у знакомой комнаты. Она помедлила перед входом, сомневаясь, но потом, тихо вздохнув, вошла вовнутрь.       — Ой, Миш, ты не спишь? — поинтересовалась та, суетливо открывая дверь. Миша стоял напротив окна, внимательно всматриваясь в далёкий горизонт, окаймлённый серыми полуразрушенными многоэтажками. Услышав голос девушки, он повернулся в её сторону.       — Мила?.. — удивился мужчина. Оба помолчали. Поймав на себе вопрошающий взгляд гостьи, он торопливо оправила и ответил на заданный вопрос слегка неловко. — Да нет, как видишь. Ты что-то хотела?       — Угу, — неопределённо промычала она, холодным взглядом своим указывая на прохудившийся диван у стены.— Присядем, может?       — Ого… Нам, походу, нужно очень серьёзно о чём-то поговорить? — его губы изогнулись в лёгкой улыбке, но глаза его оставались серьёзными. Милы улыбнулась в ответ так же, но взгляд её потеплел.       — Именно, — она скромно присела на примеченный ею же диван, Миша аккуратно примостился рядом. Посмотрел с вопросом.       — Знаешь, Миш… Мы же не маленькие уже с тобой. Мне кажется, ты сам всё давно понял, просто отмалчиваешься почему-то.       — Прям-таки догадываюсь? Вот это да. И о чём это?       — О том, что ты мне нравишься? — без тени сомнения и смущения произнесла та, взглянув после в глаза своему собеседнику. — Мальчика из себя не строй, Миш.       У Миши глаза на лоб полезли от такой дерзости, хотя не сказать, что он не ожидал услышать что-то подобное и не думал никогда об этой не самой удивительной возможности. Получи он такое признание год назад, ответил бы самой искренней взаимностью не раздумывая, наверное, и сам бы приударил, заметь что такое. Мила была… интересной. Наверное, даже в его вкусе. Но что-то было не то и не так. Как будто замок на сердце висел, сложный, не тяжелый, вроде, в сорвать никак.       Он глупо замолчал.       — И? Тебе девушка в любви никогда не признавалась, Миш?       Миша посмеялся как-то придушенно, неловко. Наверное, даже покраснел слегка.       — Признавалась, конечно. И не одна, но… — он нервно усмехнулся, скривив уголок рта. — Не знаю даже… Почему я?       — Тебе прямо списком зачитать, «почему ты»?       — Ну…       Она вздохнула недовольно, прикрыв глаза и, не дожидаясь, пока тот сморозит в ответ какую-нибудь глупость, начала нарочито официально:       — Миша. Ты серьёзный, взрослый мужчина с отличным чувством юмора. Прекрасный товарищ, лидер… — она открыла один глаз. — Мне продолжать?       Мужчина красноречиво вздохнул, наклонился ближе. Почесал затылок, тяжело размышляя о чем-то очевидно конкретном.       — Не надо, Мил. Какие причины для любви могут быть… Понимаю, не первый год живу, — слова на язык ложились тяжело, наверное потому, что сам не понимал, что хочет и какие чувства сейчас в нём живут. — Щас я… мысли в кучку чего-нибудь приличного соберу, погоди… И сама.подумай. Просто подумай, Мил: тебе, молодой, красивой девушке нужен мужлан типа меня? Апокалипсис, вся херня, но Тоха тот же…       Про Данила он заикаться не стал, хотя он был первым, о ком он подумал, представляя пару для кого-то типа Милы.       Девушка едва нахмурилась, услышав слова Миши. Отстранилась слегка.       — Ты так к отрицательному ответу меня готовишь? У тебя кто-то есть, я тебе не нравлюсь? Сядем погадаем еще, может?.. Миш, давай вокруг да около ходить не будем. Прошу тебя.       Был бы он сам для начала в чем-нибудь уверен, чтобы ответы давать хоть какие-нибудь приличные.На языке только «эм» и «ну» крутились, да нецензурщина одна, куда тут до взаимности/невзаимности. Внутри что-то ломалось, мялось, сыпалось. Сам Миша как будто плавился под пытливым взглядом Милы… Плавился, плавился и поплыл.       Рассудил как-то внезапно рационально: за окном мир накрылся медным тазом, перед ним девушка красивая, внутри тоска и скука. Почему бы не попробовать?       — Почему бы не попробовать? — вторил своим мыслям Миша, не ожидая даже как-то, что это так легко сорвется с губ. Даже заткнулся, пожалев на мгновение.       Мила просияла. Надеждой, наверное, или чем-нибудь ещё. Миха плохо разбирался в оттенках чужих чувств и тем более не знал красивых их определений.       — Чего-чего?..       — Почему бы, говорю, не попробовать… — отрывисто и как-то неуверенно протянул Миша. Потом быстро добавил, уже решительнее, даже кокетливее. — Шуры-муры эти твои. Девушка ты хорошая. Наверное… Наверное, даже нравишься мне.       Мила так и засветилась холодным солнышком от удовольствия. Даже румянец пунцовый на вечно белом лице заиграл.       — Правда? Ми-иша… — и прильнула любовно, утыкаясь в жëсткий ворот куртки. Миша помедлил, подумал ещё раз, оглаживая взглядом тёмную макушку, и сдался окончательно. Приобнял в ответ, прижал слегка к себе, вздохнул протяжно.       — «Может и к лучшему…», — пронеслось в мыслях неосторожно и затерялось там же, в тепле чужом, зиме и неясных тревогах.