Хористы

Миша проснулся за четверть часа до утреннего колокола. Полежал немного, рассматривая белеющий в высоте потолок, затем сел в постели, взглянул на темно-голубой прямоугольник окна и порхающие за ним первые снежинки, и вспомнил, наконец, что сегодня пятница, а значит уже завтра ему исполнится тринадцать. И завтра после уроков он позовет к себе мальчиков и Таню, а мама испечет его любимый пирог и наверняка приготовит что-то в подарок. С этими приятными мыслями он потащился в умывальную и, дрожа от утренней прохлады, поспешно вымылся, а затем долго, до красноты, растирался жестким полотенцем. Уже возвращаясь обратно, Миша вдруг с тревогой подумал, что завтрашний праздник может и не получиться. После того, как девять месяцев назад они похоронили брата Сашу, родители крепко поругались, а на его лбу остался едва заметный шрам, отношения в семье дали трещину, которая с каждым днем делалась все глубже. Атмосфера в доме и раньше казалась ему тягостной, но в последние месяцы это ощущение стало намного сильнее. Через пару дней после ссоры к ним приехал брат мамы, дядя Роман — как всегда очень спокойный и деликатный. Вера потом рассказывала, что он долго беседовал с отцом за закрытыми дверями. Дядя говорил тихо, а отец вскоре начал повышать голос и даже ударил кулаком по столу. Но все же в первых числах марта мама собралась и уехала с дядей в Тверь. Отец же сделался мрачнее тучи, чаще срывался на детей, — доставалось даже любимчику Мите, — и, работая над теми или иными чертежами, все время ломал карандаши. Однако в конце мая мама все-таки вернулась — отдохнувшая и успокоившаяся, и, хотя отец всеми силами пытался загладить вину, все в глубине души понимали: ничего уже не будет, как прежде. В июне Миша с честью выдержал экзамены, а в июле, после долгих просьб и уговоров, отец все же разрешил ему провести лето вместе с Бранко и его семьей в Черногории. Они думали, что к ним присоединится еще и Толь, но его родители оказались против, поэтому мальчики поехали вдвоем. После серого Петербурга с его дымом заводских труб, гранитными берегами и вечными ветрами, приносящими сырость с рек и каналов, солнечный Котор показался Мише раем на земле. Небольшой домик под красной черепичной крышей на окраине города, который занимали он и Анджеличи, внутри оказался просторным, наполненным солнечным светом и дышащим доселе неведомым чувством покоя. Миша, всегда питавший симпатию к старшим Анджеличам, в это лето окончательно проникся любовью и уважением и к маленькой бойкой матери Бранко, и к его степенному отцу, а также к умному добродушному дедушке. Они все вместе часто посещали Старый Город, и мальчишки носились по узким средневековым улочкам, воображая себя рыцарями из романов. Иногда они выезжали в близлежащие города или поднимались на горы, от которых у Миши, никогда прежде их не видевшего, захватывало дух. В такие моменты Бранко самодовольно улыбался и восклицал: — Я же говорил — лучше Котора ничего нет на свете! Часто он и Миша, набрав с собой хлеба, фруктов и воды, сидели на горячих от солнца развалинах крепостной стены, смотрели оттуда на город и говорили до тех пор, пока небо не становилось иссиня-черным и на нем не зажигались первые звезды. А еще чаще они убегали к морю и проводили там почти весь день, плавая наперегонки, устраивая морские сражения, ловя рыбу или сидя в тени деревьев с книгами в руках. В один из таких походов Миша порезал ногу об острые камни на дне, и Николай Александрович, дедушка Бранко, беззлобно ворча, обработал ему стопу и туго ее забинтовал. Иногда отец Бранко, которого звали необычным именем Драгомир, брал мальчиков с собой на службу в собор святого Трифона, и они оба пели в хоре или помогали отцу Драгомиру. А бывали дни, когда город окутывали сумерки, и в доме Анджеличей устраивались вечера для друзей и соседей. За фортепиано сидела мать Бранко, Варвара Николаевна, но иногда она уступала место Мише. В один из таких вечеров Миша вдруг понял, что играть ему нравится не меньше, а может быть даже и больше, чем петь. Гости танцевали и зачастую к ним присоединялись и хозяева дома. Глядя однажды, как высокий и величественный Драгомир Анджелич приглашает на танец жену и как при этом смотрит на нее, Миша с тоской подумал, что ни разу не замечал ничего подобного за своими родителями. По ночам же Бранко и Миша долго не могли заснуть и продолжали прерванные днем разговоры. Периодически Бранко вспоминал доктора Анну Николаевну и оба мальчика единодушно соглашались, что она очень красивая, а Бранко неизменно добавлял: — Подожду еще лет пять и женюсь на ней. Миша не пытался переубедить друга — он был уверен, что Анна Бранко не дождется, тем более, что, по слухам, ее все чаще видели в обществе господина Ромахина… Но дни неумолимо бежали за днями и отдых подошел к концу. Мише не хотелось покидать этот прекрасный город, но делать было нечего, и в предпоследнюю неделю августа Миша сошел с поезда в Петербурге, а его чемодан тут же подхватил отец. Летнее путешествие пошло Мише на пользу — за полтора месяца, проведенных в Которе, он вытянулся, окреп, бледное лицо покрылось легким загаром, и без того светлые волосы совсем выгорели под балканским солнцем, а сам он начал чувствовать себя гораздо увереннее, чем раньше, и, что совсем неожиданно — он стал меньше бояться отца. Более того, перед самым отъездом в лицей Миша принял решение — он попросит Ивана научить его драться. В феврале он не смог защитить мать, а остальные и не пытались, но если подобное повторится еще раз — он будет готов и сможет дать отцу достойный отпор. В первый же учебный день Миша обратился к Ивану, и тут же с удивлением обнаружил, что Боря Князев тоже желает к ним присоединиться. Иван со вздохом согласился, и с начала сентября он и Джеймс Гамильтон показывали мальчикам те или иные приемы, или заставляли отрабатывать их друг на друге. Одновременно друзья то гоняли Мишу с Борей по гимнастической площадке, то заставляли подтягиваться как можно больше, то отжиматься или тренироваться с гантелями. — Просто знание приемов вам не поможет, — говорил Иван, когда Миша болтался на турнике, стараясь подтянуться хотя бы еще раз. — Вам следует стать сильными и выносливыми, только тогда у вас все получится. Миша не возражал. Раз это все нужно для того, чтобы однажды защитить мать или еще кого-либо — значит, так тому и быть. Огорчало лишь то, что после подобных занятий болели и тряслись руки, поэтому он хуже играл на фортепиано и не раз получал замечания от Каверина. А однажды Боря так ударил его по лицу перед самым концертом, что разбил нос и пришлось идти к Анне Николаевне. Нос, к счастью, оказался не сломан, но не заживал еще целую неделю. Миша, конечно, соврал Ромахину, что он упал с кровати, но вряд ли тот ему поверил. Однако к концу ноября все постепенно наладилось. Миша и сам чувствовал, что начал драться куда лучше, сделался сильнее и даже плечи, кажется, стали немного шире. Оставалось надеяться, что еще немного — и он окрепнет до такой степени, что отец больше не осмелится поднять на кого-либо руку в его присутствии. Из раздумий его вывел Бранко, напомнивший, что, если они не поторопятся, то опоздают на завтрак. Быстро прочитав молитвы и разделавшись с кашей, мальчики поспешили в актовый зал на занятие с Ромахиным. Они достали было ноты, но Ромахин, едва появившись, тут же попросил спрятать папки — сегодня они им не понадобятся. — Какой-то он сегодня другой, — тихо сказал Толь Мише.        Ромахин и правда выглядел необычайно бодрым для темного ноябрьского утра, а еще — непривычно взволнованным и оживленным. Дождавшись, когда мальчики, наконец, успокоятся, он откашлялся и заговорил. — Ноты вам сегодня не нужны. Вернее, эти ноты, — и, выдержав паузу, добавил. — У нас с вами несколько иные планы на ближайшие полгода. Дело в том, что мне поручено поставить с вами оперу… Голос Ромахина утонул в разом возникшем гуле и ему пришлось несколько раз громко хлопнуть в ладоши, призывая к порядку. — Благодарю вас, господа. Позвольте мне договорить. Решено, что это будет «Волшебная флейта»… Миша слышал, как сидевший рядом Володя восхищенно ахнул. — …премьера должна состояться следующем году и будет приурочена к трехсотлетию Дома Романовых. Нас с вами будут оценивать не только государь и государыня, но и многие представители августейшей фамилии. Однако сразу хочу сказать, что опера будет в сокращенном варианте. Мы с директором подумали и решили, что так будет лучше. Не волнуйтесь, все ключевые сцены останутся на месте. — Мы им покажем, а? — громким шепотом спросил Мишу Володя. — Подожди, мы ведь даже не знаем, какие у нас роли. Словно бы услышав друзей, Ромахин вновь заговорил: — Теперь несколько слов о ролях. Я много думал, мы совещались с директором, и, наконец, пришли к единому мнению, — Ромахин достал из папки листок, поднес его к глазам и начал читать. — Итак, первый в списке, принц Тамино — Лев Толь. Лев, вы где, покажитесь. Старший Толь поднялся во весь свой немалый рост и Миша мысленно согласился с выбором учителей. Высокий, красивый, с копной смоляных кудрей Лев действительно немного походил на принца. И пел он замечательно. — Отлично. Продолжаем… птицелов Папагено — Иван Гордиенко. Иван встал, улыбнулся, коротко кивнул и вернулся на свое место. — А Папагена — Джеймс Гамильтон, — добавил Ромахин. После того, как Джеймс сел, он обнял Ивана и положил голову тому на плечо, протянув: — Darling, our duet’ll be amazing! Все расхохотались и Ромахину стоило больших усилий угомонить учеников. Убедившись, что тишина восстановлена, он продолжил: — Трио мальчиков, гениев храма* — Бранислав Анджелич, Андрей Толь и Борис Князев. — Гений из тебя так себе, — с усмешкой сказал Володя Бранко, за что получил болезненный тычок в бок. — Царица Ночи — Владимир Уваров, — продолжал тем временем Ромахин. Бранко засмеялся и сказал: — Я, может, и не гений, но и женщину не играю. — Много ты понимаешь! — фыркнул Уваров. — Ты своими большими ушами хлопал, когда мы на оперу ходили, а вот я помню — у Царицы самые сложные арии! — бледные щеки Володи залились румянцем и он сел, самодовольно глядя на остальных. — Принцесса Памина — Михаил Самарин, — сказал Ромахин. Мише показалось, что он ослышался. Он — Памина? Вот здорово! Он и не надеялся получить какую-нибудь заметную роль, справедливо полагая, что все они достанутся кому-либо из старших мальчиков. Он почувствовал, как вся кровь бросилась ему в лицо. Одна из главных ролей, надо же! И он будет ее играть не только перед государем — к нему он уже немного привык, — но и перед остальными Романовыми. Правда, отец наверняка умрет на месте, когда увидит его в платье, но это будет уже потом… Тем временем Ромахин выбрал Антона Огарева на роль волшебника Зарастро, и перешел к следующим ролям. Сидевший рядом Володя уже не слушал — он взахлеб рассуждал о сложности арий Царицы. Ромахин упомянул и о помощниках принца Тамино и Папагено, волшебных животных. — Не знаю, как насчет остальных животных, а одно уже здесь, — громко хихикнул Коля Бергер и указал на дверь. Все обернулись и увидели, что на пороге зала сидит пушистый черный кот и смотрит на мальчиков немигающими желтыми глазами. — Мишель! — с досадой простонал Ромахин. Он отложил папку, подошел к коту, подхватил его на руки, — Мишель при этом недовольно заурчал, — и вышел, бросив напоследок, что скоро придет. — Он опять у Тани убежал, — вздохнул Толь. — Ему одному скучно. Бранко хотел было что-то добавить, но Ромахин уже вернулся и продолжил обсуждение постановки. Репетиции начинаются с завтрашнего дня и будут проходить трижды в неделю, с частью костюмов и декораций им поможет Мариинский театр, а часть мальчики будут делать сами. Но Ромахин, учитель рисования и местный портной им обязательно помогут. На всю оперу у них есть примерно полгода, а сама премьера назначена на середину мая. В заключение Ромахин попросил всех отнестись к постановке очень серьезно и отпустил мальчиков на уроки. Но Мише и остальным было совсем не до занятий. Вместо того, чтобы слушать учителей, они горячо обсуждали, кому досталась роль лучше и сложнее — правда, тут Володя был вне конкуренции, — и представляли, как они прекрасно выступят в мае, и как государь, может быть, лично оценит некоторых из них. Общего настроения не разделял только Антон Огарев. Он сказал, что вряд ли сможет сыграть мудрого и сильного волшебника Зарастро, и что с удовольствием отказался бы от этой роли, чтобы не позориться. В ответ на это Боря Князев принялся убеждать друга, что за полгода все изменится, Антон преодолеет страх и волнение и в день премьеры будет на высоте. А на завтра был день рождения Миши. Отстояв утреннюю службу в память святого князя Михаила** и покончив с уроками, Толь, Бранко, Володя и присоединившаяся к ним Таня отправились к Самариным. Вопреки опасениям Миши, все прошло очень неплохо. Отец был спокоен и даже весел, а мама приготовила любимый пирог с малиной. Сестры и брат сразу поладили с друзьями, и после угощения и поздравлений они устроили небольшой домашний бал. Мама играла на фортепиано, друзья танцевали с сестрами — ловкий Бранко совсем закружил Веру, — а с Таней важно вальсировал Митя. Ей, кажется, было приятно от того, что с ней танцует такой взрослый (шестнадцатилетний!) кавалер. Словом, когда наступил вечер и друзья разошлись по домам, Миша сидел у себя, перебирал подарки (десять рублей от родителей, карандаши, конфеты и футляр для очков от сестер и брата, и нового «Шерлока Холмса» от мальчиков и Тани), и чувствовал себя абсолютно счастливым. Выходные пролетели как один миг и наступила новая неделя, а с нею — и первые репетиции. В первые дни не было ничего особенного, мальчики только начали разбирать текст и ноты, зато уже на следующей неделе они пробовали играть первые сцены и здесь блистал их принц Тамино — Лев Толь. Он так красиво и натурально молил о помощи, стараясь убежать от огромного змея, что Миша невольно восхитился. Но одними репетициями подготовка к опере не заканчивалась — каждый день после уроков мальчики мастерили детали декораций и костюмов, часто им в этом помогали, а также консультировали Ромахин и учитель рисования. Всю неделю они убили на то, чтобы сделать из цветной бумаги и картона огромного змея и были так увлечены работой, что совершенно забыли о занятиях. Выяснилось это на последнем уроке русской словесности. Синицын напомнил, что завтра они должны написать сочинение по «Тарасу Бульбе» и все обязаны быть готовы. — Замечательно! — с досадой вздохнул Бранко, едва они вышли из класса. — Я его и не читал… Да я бы и не успел! — Сам виноват, — пожал плечами Володя. — Я вот все успел. — Отстань, — отмахнулся Бранко и продолжил. — Надо завтра изобразить что-то приличное, но книгу за ночь я точно не осилю. Миша понимающе похлопал Бранко по плечу и сказал: — А я его читал когда-то, но Синицын все равно найдет, к чему придраться. — Значит, следующие выходные мы с тобой сидим здесь. Ну, может, еще Толь… — Ну уж нет! — возразил Толь. — И, так уж и быть, я вам помогу. — У тебя есть старые сочинения Льва? — просиял Миша. Толь замялся, кажется, он вообще пожалел, что заговорил. — Ну, нет, не совсем… Я имел в виду… я могу вызвать нам Гоголя, он сам все расскажет… — Мы ему телефонируем, что ли? — засмеялся Володя. Толь вспыхнул и запальчиво сказал: — А вот и нет! Я много читал про спиритизм, я знаю, как это делается, только еще не пробовал. Но если вы не хотите… или боитесь… — Кто боится?! — возмутился Бранко. — Я вовсе не боюсь! Говори, куда там нужно приходить и что делать. Черт знает, может, и правда сработает… — Я в эту ерунду не верю, — с важным видом заявил Володя. — Но мне интересно посмотреть, как у тебя ничего не получится, и я окажусь прав. Правда, сегодня ночью дежурит Синицын… но ладно, черт с ним! — Отлично. А ты, Самарин? — Толь повернулся к до того молчавшему Мише. В глубине души Миша был согласен с Володей — ничего у Толя не выйдет, еще никто не возвращался с того света, а отец так и вовсе всегда называл спиритов шарлатанами. Но что, если отец ошибался? И потом — Миша никогда не присутствовал на настоящем спиритическом сеансе и, может, никогда больше на него не попадет… В итоге любопытство взяло верх, и Миша ответил: — Я согласен. Так где это будет? — Сегодня в полночь в умывальной.

* * *

Никогда еще Мише не хотелось так сильно, чтобы день наконец-то подошел к концу. Его так распирало желание вызвать настоящего призрака, что он с трудом досидел оставшиеся уроки, а домашнее задание выполнял невнимательно и часто поглядывал на часы. Ему казалось, что стрелки прилипли к циферблату и совсем не желают двигаться. Чтобы занять себя, он то и дело спрашивал у Толя: как именно будет проходить сеанс и не нужно ли что-нибудь для него принести? — А ты прав, Мишка, — сказал Толь, на минуту отрываясь от толстой тетради, в которой что-то писал. — Я совсем забыл сказать — нам понадобятся свечи и побольше. И спички. — Понял. А что это ты пишешь? Готовишься к вызову Гоголя? — спросил Миша, заглядывая через плечо. — Ничего! — Толь излишне резко захлопнул тетрадь и стал похожим на переспелый помидор. Однако Миша успел заметить, что друг пишет о некоем рыцаре Андреасе. Решив, что он спросит, кто этот рыцарь, в другой раз, Миша взял с собой Бранко и отправился в кладовую за свечами. Им повезло — никто их не заметил, — и мальчики совершенно спокойно утащили с десяток свечей и коробок спичек. Оставшееся до ночи время Миша провел вместе с Толем и Володей. Они сидели в комнате самоподготовки, и Миша вырезал из плотного картона подобие доски для спиритизма, затем Толь аккуратно наносил на нее буквы по алфавиту, а Володя вынес с ужина блюдце и теперь вырезал для него стрелку из черного картона. После сигнала отбоя Миша забрался под одеяло и решил, что он ни за что не заснет, но тут же провалился в сон, едва его голова коснулась подушки. За десять минут до полуночи его разбудил Бранко. Поднявшись и надев очки, Миша обнаружил, что рядом стоит не только Бранко, а еще Володя, Толь и увязавшийся за ними в последний момент Антон Огарев. Накинув халаты, мальчики на цыпочках выскользнули из спальни и, крадучись, направились к умывальной. Темный, непривычно тихий коридор был расчерчен на голубые квадраты падающим из окон лунным светом. Идти в темноте и почти полной тишине, нарушаемой лишь частым дыханием мальчиков и шепотом Толя, было немного жутко, но в этом Миша стыдился признаться даже себе. Рядом с ним, как и год назад, когда он также спешил на встречу с призраком, шел Огарев. Он постоянно озирался по сторонам и, кажется, боялся отстать. Наконец, они пришли. Толь дождался, пока все мальчики скроются в умывальной, и только тогда зашел следом, плотно закрыв дверь. — Что ж… — несмело начал он. — Начнем, пожалуй. Мишка, ты принес свечи? Миша показал ему связку свечей и спички. — Хорошо. Нужно расставить их по кругу и зажечь. Когда свечи были выстроены в не слишком ровный круг и зажглись зловещим желтым светом, Толь удовлетворенно кивнул и положил внутрь круга их самодельную спиритическую доску, а также блюдечко со стрелкой. Затем он сказал: — Теперь мы должны сесть в круг, внутри вот этого круга со свечами, и взяться за руки. Миша слышал, как недоверчиво хмыкнул Володя и как Бранко что-то пробормотал. Миша неловко опустился на холодный кафельный пол и по-турецки скрестил ноги. Справа его взял за руку Володя, а в левой он почувствовал холодную и немного влажную ладонь Огарева. Толь нервно облизнул губы и тихо сказал: — Что бы ни случилось… кто бы ни пришел… в общем, ни в коем случае нельзя разрывать круг. Я знаю, что делаю. Володя снова хмыкнул, но уже, как показалось Мише, без прежнего энтузиазма. Толь закрыл глаза и произнес: — Дух Николая Гоголя, явись… Миша почувствовал, как руки Володи и Огарева сжали его ладони чуть сильнее. Но больше ничего не произошло. Темная умывальная, освещенная лишь слабым светом свечей, оставалась такой же темной и безмолвной, а в окно, прямо напротив Миши, все также светила полная луна. Толь, однако, не смутился и прошептал: — Это ничего, духи не всегда приходят сразу. Я слышал, Блок сидел на одном таком сеансе несколько часов. Затем он вновь произнес: — Дух Николая Гоголя, появись… В этот раз Миша готов был поклясться, что пламя свечей дрогнуло, фитильки зачадили и умывальная наполнилась дымом. Повинуясь неосознанной тревоге, он завертел головой, но ничего не увидел. Или увидел? Стрелка на блюдце словно бы сдвинулась с места… И точно: — Смотрите! Стрелка! — громко зашептал Бранко, но Толь предупредительно на него шикнул и вновь позвал дух Гоголя. Желтое пламя снова дрогнуло, одна из свечей погасла. Со стороны окна раздался громкий стук. У Миши пересохло во рту, на мгновение он захотел вырваться из ледяной руки Огарева и убежать, но вовремя подавил в себе панику. Да и не вышло бы у него ничего — Огарев и Володя вцепились в его запястья мертвой хваткой. — Вот черт… — прошептал вдруг Огарев. Миша обернулся и увидел, что из носа Антона потекла кровь. Вытереть ее Огарев не мог, поэтому она пересекла губы и закапала с подбородка на пол. — Дух Николая Гоголя — появись! — воскликнул Толь и в эту минуту разом погасли все свечи. Плотно закрытое окно распахнулось, и в умывальную ворвался, принеся с собой пушистые снежинки, ледяной ветер. Володя вдруг закричал тонким, словно не своим голосом, с усилием вырвал ладонь из руки Миши, и бросился к двери. Следом за ним вскочил и Бранко. Хватка Огарева же наоборот, ослабла, а сам он внезапно завалился на Мишу — тот едва успел его подхватить. — Эй, ты чего? — пробормотал Миша. Антон не отвечал. Его бледное лицо со следами крови под носом и на подбородке в лунном свете напоминало лицо мертвеца. Однако он дышал. — Стой! — крикнул Миша собиравшемуся убежать Бранко. — Помоги нам, мы втроем его не унесем. Вчетвером они подхватили длинное худое тело Огарева и потащили его в лазарет, забыв о свечах, распахнутом окне и спиритической доске, одиноко лежавшей на кафельном полу. — Убедил, — пропыхтел Бранко, когда они с трудом несли Огарева вниз по лестнице. — Эти твои духи и правда существуют, я видел стрелку. Да и окно это… — Я тоже видел, — кивнул Миша, поддерживая Огарева за плечи. — Я же говорил! — победно воскликнул Толь и добавил уже тише. — Вот черт, вроде с виду тощий, а такой тяжелый… Они с трудом дотащили Антона до лазарета и, пока остальные мальчики едва держали его на весу, Миша забарабанил в дверь. — Анна Николаевна! Анна Николаевна, вы там? Нам нужна ваша помощь! Когда он снова занес было руку, чтобы постучать, дверь открылась и на пороге появилась заспанная Анна с лампой в руке. Часто моргая, она с удивлением оглядела друзей и спросила: — Что у вас случилось? — Он сознание потерял! — выпалил Бранко, кивая на Огарева. — Честное слово, мы ни при чем! — Заносите его внутрь. Через четверть часа Антон полностью пришел в себя и сидел на кушетке, а Анна закладывала ему в нос ватные тампоны. Антон морщился, но стоически терпел. Когда дело было сделано, Анна обернулась к неподвижно стоящим мальчикам и строго спросила: — А теперь рассказывайте, как так вышло. Только честно. — Что с ним? — ушел от ответа Бранко. — Просто перенервничал, и у господина Огарева слабые сосуды слизистой носа. Так я жду. Пришлось Мише и остальным поведать о Гоголе, Синицыне и спиритизме. Анна только головой покачала. — Вы бы еще Пиковую Даму вызвали, честное слово. Стыдитесь! — Между прочим, Александр Блок… — начал было Толь, но Анна тут же парировала: — Он тонко чувствующая натура, склонная к мистицизму. Марш в постели! И чтобы больше никаких духов не вызывать. Мальчики тяжело вздохнули, Володя взял под руку Огарева, и все они потянулись к выходу. Однако едва они вышли в коридор, как увидели, что к ним приближается еще один огонек. А вслед за огоньком они услышали хорошо знакомый голос учителя словесности: — Господа юные спиритисты, потрудитесь объяснить, что вы здесь делаете после отбоя? — Синицын поднял лампу повыше и вгляделся в лица мальчиков. — Анджелич, Огарев, Толь, Уваров и Самарин. От Анджелича я ожидал чего-то подобного, но вы, Уваров… Миша смотрел в желтоватое в свете лампы, сонное лицо Синицына и думал, что, если он и правда знает про вызов духа, то теперь как минимум месяц они не выйдут из лицея, еще и за строчки засядут. А в худшем случае, наверное, они отправятся домой, и не будет уже ни оперы, ни других концертов перед императором. Синицын не Доманский, этот обязательно накажет. — Позвольте, Петр Александрович, — раздался вдруг голос Анны и перед ними возникла она сама. — Я могу все объяснить. Господину Огареву ночью стало плохо, пошла носом кровь, и мальчики, как истинные друзья, сопроводили его ко мне. В этот момент Миша готов был броситься на шею Анне и расцеловать ее. Синицын недоверчиво поднял бровь. — Анна Николаевна, перестаньте их выгораживать. Я прекрасно слышал, как эти господа гуляли после отбоя, а кто-то из них громко призывал в умывальной: «Гоголь, приди!», — Синицын поморщился и смерил мальчиков уничижительным взглядом. — Это вы к завтрашнему сочинению готовились? Уверен, результаты меня впечатлят. — Никто не кричал «Гоголь, приди!», — отважно возразил Володя, не дав Анне и рта раскрыть. — Это я кричал «Толь, выходи!». Я проснулся, пошел в уборную и увидел там Огарева без сознания в крови. Я испугался и позвал первого, кого вспомнил. А там уже и остальные проснулись и прибежали. — Да неужели? — усмехнулся Синицын, сверля Володю недоверчивым взглядом. — И вы хотите сказать, что если я прямо сейчас пойду в умывальную, я не найду там свечей или еще чего-то в этом роде? — Клянусь честью, господин учитель, — гордо ответил Володя. — Даю вам слово, что все правда. Миша отчетливо слышал, как Бранко прошептал: «Во дает!» — Вот видите, все и выяснилось, — улыбнулась Анна. — Ребята побоялись оставлять друга. Господин Огарев и правда выглядел не слишком хорошо, заявляю это как доктор. — Как трогательно… — протянул Синицын с сарказмом. — Что ж, надеюсь, такая забота о ближнем не помешает вам завтра достойно написать сочинение? В таком случае, господа, марш в спальню. Увидимся с вами утром. Мальчики не заставили себя просить дважды. Поднимаясь по лестнице, Миша отчетливо слышал, как Бранко с восхищением выдохнул: «Какая девушка!»       

* * *

На следующее утро друзья проснулись уставшими и разбитыми. Накануне они легли еще позже, чем предполагалось: когда Миша и остальные вернулись в спальню, то вспомнили о забытых в умывальной свечах и доске. Пришлось, преодолевая страх возможной встречи с духом и с учителем, идти обратно, а также навести в умывальной порядок. Не лучше после ночного дежурства выглядел и сам Синицын — он был бледен, только на щеках появился нездоровый румянец, то и дело потирал затылок и подозревал всех и каждого в использовании шпаргалок. Когда урок подошел к концу и все сдали тетради, Миша с друзьями и не надеялись на хорошие оценки. — Вы бы хоть книгу пролистали, — заметила Таня, когда вечером мальчики собрались у нее. Ромахин снова куда-то отлучился, и друзья могли чувствовать себя свободнее. Бранко развалился в кресле и почесывал за ушами Мишеля, который устроился на подлокотнике, а Миша и Толь рассказывали Тане о ночных приключениях. — Но ведь Гоголь все-таки пришел! — возразил Толь. — Просто мы испугались… — …за Огарева, — быстро добавил Бранко. — Пришлось тащить его в лазарет. — Ну конечно за Огарева, — засмеялась Таня. — Неужели Гоголь и правда пришел? Миша и Бранко с готовностью закивали, а Толь добавил: — Все равно не веришь? Я могу тебе доказать! — Тоже Гоголя будем вызывать? — улыбнулась Таня. — Нет, почему… кого захочешь, того и вызовем. — Я подумаю. Кстати, у меня для вас новость! Теперь я играю с вами в опере! Папа не против. Лицо Тани светилось неподдельной радостью. Для мальчиков не было секретом, что вот уже больше недели Таня упрашивала отца, чтобы он разрешил ей участвовать в опере вместе со всеми. Она была согласна играть кого угодно, хоть волшебное животное, лишь бы не отставать от друзей и тоже выступить перед государем и его семьей. — Здорово! — воскликнул Бранко и Мишель, возмущенно мяукнув, спрыгнул с подлокотника и перебрался на колени к Мише. — А кого ты будешь играть? — спросил Толь. — Папа сказал, что я буду в хоре, а еще буду со всеми в костюме змея, и, может, и правда буду ходить по сцене в костюме какого-нибудь животного. Я выбрала сову, она забавная. — Это потрясающе! — обрадовался Миша. — Обязательно приходи к нам делать декорации и костюмы, мы сделаем для тебя отличный костюм совы! — пообещал Толь, покраснев. — Непременно. Но сначала посмотрю, как ты вызываешь духов. Следующий сеанс спиритизма был назначен на предстоящие выходные — Толь и остальные получили двойки за сочинение, поэтому оставались в лицее. Сеанс решено было проводить снова в умывальной. Таня неуверенно предложила вызвать дух ее матери и Толь тут же согласился, а вот Миша решил при этом не присутствовать — он полагал, что это слишком личное и не захотел смущать Таню. Зато Бранко ни о чем таком не думал и вызвался быть третьим, к явному неудовольствию девочки. Он-то потом и рассказал всем, что ничего не получилось, никто не пришел, а Таня назвала Толя обманщиком и крепко на него обиделась. Андрей же был очень растерян и не понимал, что могло пойти не так и в чем он виноват. Несколько раз он приходил извиняться, но Таня упорно не желала с ним говорить, а когда он пришел в шестой раз, к нему вместо Тани вышел сам Ромахин. Толь рассказывал, что Ромахин предложил прогуляться в парке и поговорить друг с другом как мужчины. Они около часа бродили по запорошенным первым снегом дорожкам парка и Ромахин говорил, что Таня скучает по маме, но старается этого не показывать. Он говорил, что дочери трудно все эти годы, и хоть он и пытается окружить Таню заботой и вниманием, мать он не заменит. В заключение хормейстер добавил, что Андрей подал Тане надежду на встречу с матерью и это было не слишком осмотрительно. Однако Ромахин на него нисколько не сердится, но просит впредь быть внимательнее. А когда они оба уже слегка замерзли, Ромахин повел Толя к себе пить чай и Таня, наконец, вышла к ним. С напускной обидой на лице она все же приняла извинения, но добавила, что все еще злится на Андрея. — Я ей, правда, не поверил — она почти улыбнулась, — закончил Толь. — Ох уж эти девчонки! И как их понять? — сказал Бранко, страдальчески подперев голову рукой. — Понимать их не надо, они такие же люди, — к ним подошел Иван и сел рядом на постель. — Надо с ними просто говорить, и все станет ясно. — Как-то слишком просто…

* * *

Незаметно наступила зима. Дома, церкви и дворцы Петербурга опять украсились шапками снега, и сделались похожи на политые глазурью торты, а сам город вновь начал преображаться к Рождеству. Изготовление костюмов и репетиции шли вовсю — кроме огромного змея была готова часть костюмов для волшебных животных и часть декораций. Репетиции так же набирали обороты — мальчики уже прошли многие важные сцены. Они неплохо повеселились, когда репетировали сцену появления Зарастро. Хор, в котором была и очень довольная Таня, грянул: — Живи наш Зарастро на многие лета, Казнишь ты, даришь ты и мудро все это! *** Хор звучал так торжественно, что можно было подумать, что сейчас перед зрителями предстанет величественный и сильный волшебник, но вместо него из-за кулис вышел длинный, нескладный и сконфуженный Антон Огарев. Он вышел и замер в нерешительности, переминаясь с ноги на ногу. — Ну и какой же это великий волшебник? — засмеялся Бранко. — Давай, Антон! — крикнул Боря Князев. — Все получится! — Князев! — одернул его Ромахин. Огарев глубоко вздохнул, словно перед прыжком в воду, и, наконец, запел: — Введите чужеземцев тех В храм испытаний и труда Покройте им глаза плотней, Иначе не войдут туда На сцену вывели Ивана и Льва с плотно завязанными глазами. — Молодец! — крикнул Боря. — Князев, еще один звук, и я удалю вас с репетиции, — предупредил Ромахин. Боря поморщился, но все же умолк. После репетиции Ромахин попросил Огарева задержаться и предложил позаниматься с ним дополнительно — Антону было необходимо поработать над уверенностью в себе, и Ромахин уверял, что дополнительные занятия это исправят. А когда они шли на обед, Бранко предложил сшить Антону такой костюм, чтобы он выглядел издалека внушительнее. — Можно попробовать вату подложить под мантию или что-то в этом роде… — сказал он и добавил. — А то совсем хлипкий великий маг получается. А еще через несколько репетиций настал звездный час Володи. Мальчики разучивали дуэт Царицы Ночи и принцессы Памины. Каверин привычно устроился за инструментом, а Ромахин скомандовал: — Самарин, Уваров — давайте на сцену. Мальчики послушно вышли. Едва Миша приблизился к Володе, как тот преобразился. Пусть он был пока не в костюме, а всего лишь в форменной матроске, но в его осанке и наклоне головы сразу появилось что-то царственное и величественное. Он небрежно кивнул остальным мальчикам и медленно, со значением, спросил, куда же делся принц Тамино. Когда Миша ответил, что теперь он принадлежит священному обществу, лицо Володи исказилось от досады. — Тебя отрывают от меня навечно! — а затем он выхватил из-за пояса внушительный деревянный меч и продолжил. — Ты видишь этот острый кинжал? — Больше похоже на огромный меч… — протянул Миша. — Он наточен для Зарастро! Убей его и принеси мне державу солнца! — Но дорогая мать!.. — умоляюще пропел Миша, не сводя глаз с меча. — Да ты посмотри на Зарастро — это не убийство, это акт милосердия! — рассмеялся Володя, кивнув на Огарева, который сидел на скамье, поджав под себя тощие ноги. — Эй! — возмутился тот. — Господа! Давайте без отсебятины! — воскликнул Ромахин. Володя вновь превратился в Царицу Ночи и запел: — Клокочет в сердце яростное мщенье, Смерть и проклятье — вот мечта моя! Володя пел, наслаждаясь арией и ее сложностью, наслаждаясь собой на сцене и, кажется, не замечая больше никого вокруг. Миша даже залюбовался его воодушевленным красивым лицом и подумал, что никто, кроме Уварова, не смог бы сыграть эту роль лучше. Еще Миша подумал, что Володя обязательно сорвет бурные аплодисменты на премьере, а в будущем наверняка станет прекрасным и известным во всем мире певцом, если, конечно, старший граф Уваров позволит. Наконец, Володя закончил, победно тряхнул головой и поклонился. А потом выпрямился и добавил: — А Зарастро все-таки убей, я приказываю. «Даже в опере проблемы с родителями», — подумал Миша и слегка поаплодировал Володе. — Молодец, Владимир! — Ромахин также зааплодировал. — Но давайте дальше строго по тексту, без шуток. Володя заверил, что больше не будет шутить, и репетиция продолжилась. Если бы у Миши спросили, был ли он когда-либо настолько счастлив, как тогда, зимой и весной тысяча девятьсот двенадцатого и тринадцатого года, он бы ответил отрицательно. Ему нравилось решительно все — нравились долгие репетиции, нравилось, как они с ребятами и с присоединившимися учителем рисования, Ромахиным и Таней до позднего вечера возились с будущими декорациями и деталями костюмов. Нравилось даже, что они почти ничего не успевали из уроков, и часто что-то поспешно доделывали в перерывах между занятиями или рано утром. А если не получалось успеть, то они вместе что-нибудь выдумывали. Например, однажды, незадолго до Рождества, Володя не успел выучить заданного урока географии, и они с Бранко думали, какое состояние симулировать лучше, если вызовут. Они оба сидели в библиотеке, Бранко листал любимый справочник внутренних болезней и иногда называл те или иные заболевания, а Володя качал головой. Наконец, они оба остановились на малокровии и когда Володю все-таки вызвали, он так талантливо изобразил предобморочное состояние, что раскусить его смогла только Анна Николаевна. Если свободное время у них все же появлялось, то мальчики тратили его или на заучивание и отработку своих номеров, или на каток, взятие снежных крепостей или катание с горы — пока была зима, а с наступлением весны они пропадали в парке или на гимнастической площадке. Миша и Боря не забывали о своих тренировках и к концу апреля уже вполне прилично дрались в спарринге. А однажды Джеймс Гамильтон под большим секретом притащил в лицей карты и полторы недели мальчики все свободное время играли. В этом, поначалу, не принимал участия только Иван — он смущенно ответил, что никогда не играл и не знает правил, а затем поведал о своем дяде, который проиграл огромную сумму, и Иван с братьями обещали отцу даже не приближаться к картам. Иван держался четыре дня, а затем тоже включился в игру, и друзья проиграли ему несколько желаний. Развлекались с картами, правда, недолго — однажды их застукал Каверин и отобрал колоду. Миша подумал, что повезло, что они нарвались на Каверина — кто-нибудь другой уже непременно рассказал бы директору, а Каверин был свой. Также они при первой возможности выбирались в город — наслаждались теплыми апрельскими днями, с удовольствием грелись в лучах весеннего солнца, катались на каруселях или «гигантских шагах». Чем больше мальчики репетировали, тем лучше у них получалось и тем больше они вживались в свои роли. Иногда Мише даже снилось, что он — Памина, которая хочет убить огромным кинжалом не то себя, не то кого-то другого. Или наоборот, не хочет никого убивать. Но самая большая перемена произошла с Огаревым — полгода он старался, занимался дополнительно с Ромахиным, преодолевал себя, его также очень поддерживал Боря, — и Огарева стало не узнать. Он держался на сцене гораздо увереннее, почти перестал волноваться и пел так, что Миша верил, что перед ним и правда великий волшебник. За месяц до премьеры состоялась первая примерка костюмов. Мальчики собрались в актовом зале, каждый хотел побыстрее надеть свой костюм. — Я не птицелов, я вообще какая-то птица, — заявил Иван, с сомнением оглядывая нечто в разноцветных перьях. — I think it’s wonderful! — отмахнулся Джеймс. — И тебе будет лучше вот так, — и он выдернул красное перо из костюма и вставил Ивану в волосы. — Отлично, теперь я индеец, — вздохнул Иван, но перо из волос не убрал. Миша с удивлением рассматривал свое белое платье, немного напоминавшее одеяния греческих богинь. До этого момента он как-то не осознавал, что ему придется надевать платье. Но делать было нечего, и Миша скрылся за ширмой. — И как девчонки в этом ходят?! — воскликнул он, появляясь перед друзьями. — Неудобно же! Где ноги, а? Вот где? Я чувствую себя русалкой… а карманы? Сюда же нельзя ничего положить… Не думал, что в платьях настолько некомфортно. — А по мне — очень даже удобно! Свободно так, хорошо, — возразил Володя, медленно проплывая мимо Миши и остальных мальчиков в роскошном темно-синем платье, расшитом серебряными звездами. — И вообще, Самарин, ты ничего не понимаешь в искусстве! — Владимир прав, — к мальчикам подошел смеющийся Каверин. — Ну платье и платье, что ж теперь. Я вот играл Бастиенну в зингшпиле «Бастиен и Бастиенна» **** когда здесь учился, и ничего. Эти слова немного примирили Мишу с действительностью. Уж если высокий, сильный и мужественный Каверин когда-то играл девушку, то и он как-нибудь переживет. Только вот остался один момент… — Бранко! — позвал он. — Чего? — из-за ширмы вышел Анджелич в шортах и натягивая на себя белую рубашку. — Скажи, ты ведь позвал дедушку на премьеру? — Ну конечно, все мои там будут! А что? — Слава богу, а то отец как меня увидит, так его хватит удар и ему понадобится помощь… К ним подошли оба Толя. На Льве была широкая белая рубаха, за поясом висел меч, а голову украшала серебристая корона-обруч. Андрей же был одет точь-в-точь как Бранко. — А нам все нравится! — хором заявили они. — Ну конечно, Андрей — мальчик-гений, а Лев вообще принц, мне бы тоже понравилось, — вздохнул Миша. Мимо под руку с Иваном прошел Джеймс — уже переодевшийся в пестрое, расшитое разноцветными перьями платье для роли Папагены, — и ответил, что его тоже все устраивает. А потом добавил, что Папагена до своего превращения — страшная старуха, так что он советует всем молчать. Его поддержал Коля Бергер: — А я вообще мавр Монстатос, и что? Возразить на это было нечего, и дальнейшая примерка прошла значительно спокойнее. За три недели до премьеры начались репетиции с оркестром. Они проходили в Мариинском театре, который не только помог им с костюмами и декорациями, но и предоставил свою сцену для выступления. Первый раз была обычная репетиция с оркестром, и она прошла неплохо. Был только один неприятный момент — после окончания репетиции, когда все собирались возвращаться в лицей, Ромахин вдруг обнаружил, что потерял Володю. К счастью, Уваров нашелся быстро — он стоял один на сцене, в полумраке, и рассматривал то зал, то императорскую ложу. Миша догадался, что он представляет себе, как множество зрителей во главе с императором аплодируют лишь ему одному. А за три дня до премьеры состоялась генеральная репетиция. Мальчики облачились в свои костюмы, оркестр играл, и бессмертная опера звучала под расписными сводами театра как никогда прекрасно — так, по крайней мере, утверждал Бранко. Таня тоже очень старалась и была необычайно горда тем, что она будет выступать в самой Мариинке, вместе со всеми и перед кем! Перед самой императорской семьей! В самом начале оперы она и несколько мальчиков, забравшись внутрь бумажного змея, гнались по сцене за принцем Тамино, потом Таня периодически появлялась в хоре, а в финале она уже была волшебной совой. Взглянув на нее в костюме, Миша едва удержался от хохота. Костюм получился отличным и очень похожим на настоящую сову, но Таня в накладных перьях, с руками-крыльями и в маске с клювом и огромными желтыми глазами выглядела очень непривычно и забавно. Всю дорогу обратно Толь убеждал Таню, что все будет хорошо и не стоит бояться. Толь говорил, что он тоже волновался перед своим первым выступлением и это совсем не стыдно. — Ты и сейчас постоянно волнуешься, — влез Бранко. — Неправда! — покраснел Толь. Но Таню он, кажется, успокоил.

* * *

Миша был абсолютно уверен, что в ночь перед выступлением почти никто глаз не сомкнул, однако утром никто не выглядел не выспавшимся или уставшим. Напротив, он и остальные пребывали в легком возбуждении и даже смогли съесть немного каши за завтраком. Но, конечно же, все так или иначе волновались. За их сегодняшнее выступление переживал и сам Ромахин — Миша случайно услышал, как хормейстер разговаривал с Анной Николаевной. Она подошла к нему в коридоре с каким-то вопросом, а в конце сказала: — Не волнуйтесь, я уверена, у вас все получится! — и тут же быстро ушла к себе, отчего-то сконфузившись. Всю дорогу до театра Миша повторял про себя арии и какая сцена следует за той или иной, даже едва заметно дирижировал себе. Он посмотрел на Володю — тот также был серьезен, его губы беззвучно шевелились, словно он тоже что-то повторял. Огарев выглядел бы совсем спокойным, если бы не был белее мела, не лучше него выглядела и Таня. Шедший рядом с ней Толь не замолкал ни на минуту, постоянно ее подбадривал, и Миша подозревал, что подбадривает он скорее себя, чем девочку. Один Бранко чувствовал себя прекрасно и наслаждался голубым небом, пробившимися клейкими зелеными листочками на деревьях и теплой погодой. Вскоре они добрались до театра и за кулисами тут же переоделись и натянули парики. Миша с сомнением глядел в зеркало на свое лицо — бледное, слегка испуганное, в больших круглых очках и обрамленное прелестными светлыми локонами, — и тяжело вздыхал. Переводил взгляд на свое белое платье и думал, что отцу сегодня точно понадобится помощь доктора. Немного развеселил его Джеймс — он показал ему маску безобразной старухи и воскликнул: — Представляешь, и мне в этом появляться половину оперы! Ужас, мне еще и пятнадцати нет, а буду выглядеть стариком… то есть, старухой. — Не огорчайся, Джеймс, ты мне нравишься и таким, — рассмеялся Иван, и перья на его голове заколыхались. — Наша дружба выдержит это испытание. — Вы ничего не понимаете в операх и искусстве! — уже привычно фыркнул Володя, кружась перед зеркалом и любуясь собой. Полюбоваться и правда было чем — кроме прекрасного темно-синего платья с серебряными звездами, на Володе был черный парик, который очень шел к его бледному лицу, и серебряная корона в виде полумесяца тоже в окружении звезд. Когда все были готовы, Бранко, как всегда, потащил Мишу и еще Таню к выходу из кулис — смотреть на зрителей и искать знакомые лица. В первую минуту у Миши зарябило в глазах от количества мундиров, лент, орденов и красивых платьев. Он вдруг с легким содроганием понял, что все эти уважаемые и знатные люди пришли послушать именно их. Потом ему удалось разглядеть среди гостей обоих Гамильтонов, семью Бранко, Анну Николаевну, которая сидела рядом со своей рыжей подругой, Уваровых и свою семью в полном составе. Но подумать об отце Миша не успел, потому что увидел, как в императорской ложе появляется царская семья. — Ты видел?! — зашептала Таня, кивком указывая на ложу. — Видел, видел. Не волнуйся… — Тебе легко говорить — ты перед ними уже несколько раз выступал! Миша не ответил, да и не успел бы — их уже звал Ромахин. Вяземский на сцене говорил традиционную приветственную речь, а затем заиграла увертюра. Напряжение возросло до предела, Миша буквально ощущал его за кулисами. Таня побледнела еще больше, и Ромахин обнял ее за плечи и начал что-то тихо ей говорить. Володя был сосредоточен как никогда, вслушивался в увертюру и пытался услышать в них мотивы персонажей оперы. Боря и Антон отошли подальше и о чем-то говорили, кажется, настраивали друг друга перед выступлением. А у самого Миши вновь задрожали руки, как всегда бывало перед концертами, и он снова сжал их в кулаки. Он думал, что из них всех не волнуется только один Ромахин, но тут же уверился в обратном. Когда учитель оказался рядом с Мишей и осторожно выглянул на сцену, Миша заметил, что галстук у него немного ослаблен, а на шее часто бьется жилка. Наконец, увертюра начала подходить к концу. Ромахин, старающийся говорить как можно спокойнее, повернулся к мальчикам и произнес: — Запомните: вы молодцы, я в вас верю, ничего не бойтесь. Премьера пройдет отлично! Ну, с богом. С этими словами он перекрестил всех мальчиков, и они услышали, как оркестр вновь заиграл. В следующую минуту на сцену выбежал Лев Толь — высокий, статный, в короне и белой рубашке, — а следом громко прошуршал змей, в котором находились младшие мальчики и Таня. Лев отчаянно звал на помощь, утверждал, что он сейчас погибнет, а змей, все так же шурша, неумолимо полз за ним. Наконец, он дополз до Льва и тот, не успев замахнуться мечом, как подкошенный рухнул на сцену. — Лучшая роль! — шепнул Мише Бранко. — Лежи себе и лежи. Но Льва уже вернули к жизни Три Дамы и вот на сцену вышел Иван — весь в перьях, а в руках он держал клетку с канарейкой. Когда к Ивану незаметно подошел Лев, тот очень натурально подпрыгнул от неожиданности и спросил: — Ты кто?! В зале раздались смешки. Приободренные этим, Иван и Лев продолжили, и вот уже они оба давали обещание Дамам отправиться за принцессой Паминой. — Склонитесь! Царица Ночи идет сюда! — хором воскликнули Дамы. — Сейчас вы ее увидите. Склонитесь же! Иван и Лев послушно преклонили колена. — Расступись! — негромко скомандовал Володя и выплыл на сцену. Володя держался отлично. Рядом с ним Иван и Лев как будто действительно стали меньше ростом, голос Володи, казалось, заполнял собой весь театр. Миша думал, что Володя словно был рожден именно для этой роли. — Ты должен дочь мне возвратить! Лишь одержи, мой сын, победу, Твоей она могла бы быть! — закончил Володя и так же неспешно и торжественно удалился за кулисы. Едва он появился, как мальчики тут же одобрительно захлопали его по плечам. Но расслабляться было некогда — уже Иван и Лев получили в дар Волшебную Флейту и отправились в путешествие, а декорации начали постепенно меняться. Это значило, что сейчас выход Миши. Вымазанный ваксой мавр Коля Бергер обхватил его за плечи и шепнул: — Пойдем! Они оба буквально вывалились на сцену. На мгновение Миша привычно растерялся, но быстро взял себя в руки и попытался отбиться от Коли. — Входи, голубушка, сюда! — пропел он, вытолкнув Мишу на середину сцены. — Уж знала я, что ждет беда! — ответил ему Миша, с трудом удержавшись на ногах — Коля перестарался и толкнул его слишком сильно. Далее Миша сказал, что он не за себя боится — а за мать, Царицу Ночи, и подумал, что даже в опере он волнуется за мать. — Скорее руки ей скрутить, Пусть торжествует злоба! — пропел Коля и тут же появились два слуги, зловеще звеня кандалами. — Бесчестье хуже гроба! — с достоинством воскликнул Миша и тут же повалился на сцену, лишившись чувств. Он постарался упасть так, чтобы сильно не ушибиться, и, пока Коля пел дальше, Миша приоткрыл глаз и посмотрел сначала в зал, где вдруг увидел их новых попечителей — князя Иоанна и его прекрасную супругу Елену, — а потом бросил взгляд на императорскую ложу. Ему показалось, что княжны следили за происходящим с неподдельным интересом. Тем временем рядом с ними появился Иван и они с Колей испугали друг друга, чем снова вызвали смех в зале. Чем дольше они играли и пели, тем больше Миша расслаблялся и чувствовал себя на сцене как рыба в воде. Ему очень понравилось петь с Иваном — он был очень милый, иногда ободряюще подмигивал, а когда они оба покидали замок Зарастро, пригибаясь и поминутно оглядываясь в поисках погони, Миша подумал, что они совсем как настоящие заговорщики. Когда Иван сказал, что у него нет возлюбленной, он сделал это так грустно, что Мише стало его на секунду жалко и он с неподдельной горячностью воскликнул: — Скоро будет! Не может быть, чтобы какая-нибудь женщина не оценила человека с такой душой и сердцем. Миша улыбнулся, когда увидел, как высокий, крепкий Иван зарделся точно девушка и словно бы и вправду смутился. Впоследствии Миша не смог бы вспомнить, как они сыграли, в памяти остались только отдельные сцены. Вот он сидит на сцене в одиночестве и к нему выходит Володя. Он уговаривает убить Зарастро и прекрасно исполняет главную арию Царицы Ночи, сначала наставляя на Мишу кинжал, а потом силой вкладывая ему кинжал в руки. Вот счастливая Таня поет в хоре, приветствуя Зарастро. Вот на сцене периодически появляется сам Зарастро — Антон Огарев в черной мантии, расшитой разнообразными рунами, и державшийся на удивление спокойно. Вот Бранко, Андрей Толь и Боря сначала ходят за принцем Тамино, а потом за Иваном Папагено. Вот самого Ивана пугает своей страшной маской Джеймс, и зрители вновь смеются. Когда опечаленный отсутствием возлюбленной Иван уже смастерил петлю, перед ним вновь появились Боря, Андрей и Бранко и начали убеждать Ивана, что это не выход, а лучше позвонить в серебряные колокольчики, тогда все будет хорошо. И после того, как Иван позвонил в третий раз, на сцену вальяжно вышел Джеймс — босой, как и Иван, но в платье и разноцветных перьях. Он лукаво улыбался. — Па… па… па… — начал Иван, не веря своим глазам. Ему вторил Джеймс, так же продолжая улыбаться. — Ты ко мне навек вернулась? — радостно спросил Иван, рассматривая Джеймса в перьях. — Я к тебе навек вернулась! — подтвердил он, стараясь не засмеяться в голос. — Дорогая, чудо, крошка! — Я — твоя навеки, крошка! — со значением пропел Джеймс, а дальше они запели вдвоем, обняв друг друга за плечи: — Боги радость нам дарят! Если б только разрешили, Наш союз благословили, Народили б мы ребят! Они еще не закончили арии, как зал уже хохотал. И не только зал. Миша заметил, как Ромахин утирает слезы от едва сдерживаемого смеха, и как Бранко согнулся от беззвучного хохота. — А им идет, — сказал он, закончив смеяться. И Миша не мог с ним не согласиться. А вскоре все подошло к концу. Переодевшиеся в белые одежды посвященных Лев и Миша стояли перед Антоном-Зарастро. Боря, Андрей и Бранко осыпали их цветами. Антон, Коля-Моностатос, Володя и Три Дамы пели о том, что солнце прогнало тьму и мрак, и славили Мишу и Льва, прошедших сквозь все испытания. Они кланялись, а зал взорвался аплодисментами и кричал «Браво!». Миша вновь как будто оглох и перестал видеть что-либо кроме радостных лиц зрителей, и чувствовал, как губы растягиваются в улыбке, а к щекам приливает кровь. Им дарили цветы, и уже через несколько минут Миша не знал, куда положить свои букеты. Правда, ему еще повезло — Володю вовсе завалили цветами. В императорской ложе государь, государыня и княжны тоже аплодировали стоя, только наследник отчего-то сидел в кресле, но хлопал в ладоши также горячо. А потом они вдруг исчезли из ложи, и Миша не смог вспомнить, в какой момент вся императорская семья оказалась перед ними. Император Николай Александрович крепко пожал руки Вяземскому и Ромахину, а княжны подарили нескольким лицеистам по цветку. В их числе оказался и Бранко. Он приложил цветок к груди и серьезно сказал: — Я всегда буду носить его с собой как память о Вашей благосклонности. Княжна Мария Николаевна заверила, что ей очень приятно и очаровательно улыбнулась. Затем рослый бородатый казак поднес к ним наследника. Миша немного удивился — Алексей Николаевич был немногим младше его, но почему-то сидел на руках взрослого мужчины. Цесаревич горячо поблагодарил их всех и добавил, что давно так не смеялся, особенно он отметил дуэт Джеймса и Ивана. — У вас чудесные мальчики, Эдуард Владимирович, — подвела черту императрица, обращаясь к Вяземскому. Их долго не отпускали со сцены, но в конце концов все мальчики ушли за кулисы и там, переодеваясь, бурно делились друг с другом впечатлениями. Когда они привели себя в порядок и уже собрались выходить, перед ними возникли Ромахин и Таня, и хормейстер сказал негромко: — Я горжусь вами, ребята. В вестибюле и снаружи их ждали родители. Граф Уваров добродушно хмыкал в усы и был вынужден признать, что у Володи действительно талант. Бранко восторженно рассказывал родителям о княжне Марии, Джеймс и Иван хохотали вместе со старшими Гамильтонами, а Боря, веселый и спокойный, беседовал с няней Анной Ивановной и мальчиком постарше. У мальчика было такое же простое, чуть грубоватое лицо, как у Анны Ивановны, и Миша понял, что они — мать и сын. — Ты молодец! — сказала Мише мама, крепко его обнимая и утирая глаза. — Я даже не сразу понял, что это именно ты, только по очкам и узнал, — добавил Митя. — Здорово сыграл! — и Митя потрепал его по волосам. Девочки поздравляли его с успешной премьерой, и только отец молчал. Наконец, он откашлялся и проговорил: — Действительно, неплохо получилось. Зрелищно, красиво. Я бы сказал, что весьма талантливо. Только пообещай мне одну вещь, Михаил. — Какую? — Что больше я не увижу тебя в платье, для меня это тяжелое испытание. — Не бойся, не увидишь, — заверил его Миша, а сам подумал: «Я просто тебя не позову на следующую оперу». Когда они выходили из театра, Толь вдруг дернул Борю за рукав и спросил: — Кто эта дама? Ты ее знаешь? — Какая дама? Толь показал на ступеньки театра. Там стояла пожилая женщина и неотрывно смотрела на Борю. — В первый раз вижу, — пожал плечами Боря. — Она тебя всю оперу гипнотизировала, и сейчас тоже. — Тебе показалось, — отмахнулся Боря. — Мне сейчас не до этого. И он был прав — к ним спешили Вяземский и Ромахин. Они сказали, что в такой день обязательно нужно сфотографироваться и фотограф уже здесь. Потолкавшись, мальчики построились перед театром в два ряда, по бокам от них стояли Вяземский, Ромахин, Каверин и Таня. Миша вдыхал пахнущий первыми цветами и теплом воздух, слышал, как рядом спорят Бранко и Володя, и думал, что ему еще никогда не было настолько хорошо. Фотограф махнул рукой, скрылся за фотоаппаратом, вспыхнул яркий свет — и счастливый майский день тысяча девятьсот тринадцатого года оказался навеки запечатленным на пленке.