Хористы

Это был один из последних дней февраля. Мрачная петербургская зима отступала перед зарождающейся весной. Солнечные лучи проникали сквозь окна экипажа, искрились на орденах старого адмирала Лазарева, пуговицах мундира поручика Георгия и падали на раскрасневшееся лицо Анны. Она сидела рядом с братом на мягком сиденье и с нетерпением ожидала, когда же, наконец, их карета подъедет к церкви? Не хотелось терять ни минуты, ведь сегодня — день ее венчания. Анне до сих пор казалось, что тот вечер перед Рождеством, когда Ромахин сделал ей предложение, был всего лишь сном, волшебной рождественской сказкой. Но дальнейшие события — сватовство, знакомство с родителями Ромахина и простое, но красивое кольцо, которое подарил ей Ромахин вскоре, — ей точно не приснились. А еще ей никак не мог присниться разговор с Таней. Наутро после памятного объяснения Анна уехала домой, а Ромахин взял дочь и отправился вместе с ней к своим родителям. Все это время Анна чувствовала себя очень счастливой, но иногда ее счастье омрачала одна мысль: как быть с Таней? Не отвернется ли она от нее теперь, не решит ли, что Анна захотела занять место покойной матери? Примет ли ее Таня и не будет ли ревновать? Уезжая, Александр пообещал, что обязательно поговорит с дочерью, но Анна решила также все обсудить с Таней, как только они вернутся. В тот день, вскоре после каникул, Анна едва дождалась окончания уроков и возвращения Тани из гимназии. Едва колокол возвестил об окончании занятий, как Анна немедленно направилась в квартирку, где жили Александр с дочерью. Дрожащей от волнения рукой Анна робко постучала в дверь, которая тут же открылась. — Анна Николаевна? — удивленно спросила Таня. Она едва успела снять пальто, на котором еще не растаял снег. — Что-то случилось? — Не совсем, — ответила Анна. — Можно, я войду? Таня поспешно впустила ее внутрь. Анна устроилась на краешке дивана, наблюдая за девочкой и не решаясь начать разговор. Неловкое молчание затягивалось, пока, наконец, Анна все же не заговорила. — Послушай, Таня, я не просто так пришла. Я давно хотела с тобой поговорить… Таня уселась рядом и заинтересованно взглянула на нее. Затем ответила: — Я догадываюсь. Вы хотите сказать, что вы выходите за папу, да? Так я все знаю, папа мне все рассказал. Сразу после Рождества и рассказал. Анна перевела дух и хотела было ответить, но Таня ее опередила. Девочка радостно улыбнулась и сказала: — И это хорошо! Знаете, я никогда не видела папу таким счастливым, я очень рада за него, и вообще за вас обоих. — Спасибо, — отозвалась Анна со всей искренностью, а Таня все продолжала говорить. — Я давно хотела вам сказать — вы мне очень нравитесь… привет, Мишель! Пушистый Мишель прервал девочку, и запрыгнул на диван между ней и Анной, глухо урча. — Ты мне тоже нравишься, Таня, — сказала Анна. — И я хочу тебе сказать, что я очень боюсь… я боюсь, что ты меня не примешь. — Это вы совершенно зря! — воскликнула Таня, покраснев, и добавила уже тише. — Вы хорошая, и я бы не желала папе лучшей жены, чем вы. Я очень хочу, чтобы у вас… у нас все получилось, но боюсь, что что-нибудь пойдет не так. — Что бы там ни случилось, мы будем пытаться со всем справиться и помогать друг другу, правда? — Анна немного смутилась от слов девочки и подумала: сейчас такой подходящий момент, чтобы попробовать обнять Таню и успокоить. Таня и правда сделалась вдруг печальной и задумчивой, и старалась в сторону Анны не смотреть. — Да, конечно. А еще у вас потом родится ребенок, может даже мальчик. Папа будет счастлив — все отцы хотят сыновей. Скажите, вы ведь не забудете обо мне после этого? Я, конечно, уже взрослая, мне почти четырнадцать… — едва слышно проговорила Таня и всхлипнула. Все сомнения и вся застенчивость вдруг разом испарились и Анна потянулась к Тане и крепко ее обняла. Девочка уткнулась лбом в ее плечо и шмыгнула носом, и Анна почувствовала, что сама готова расплакаться. — Ты чего, Таня? — ласково проговорила она, погладив девочку по светлым волосам. — Даже думать об этом не смей. Для папы ты всегда будешь любимой дочерью, а с тобой мы будем если не матерью и дочерью, то хотя бы добрыми сестрами. Ничего не изменится. И все будет хорошо. Таня подняла на Анну заплаканные голубые глаза и совсем по-детски спросила: — Правда? — Ну конечно, — ответила Анна и вытерла выступившие слезы. Из воспоминаний о последних месяцах Анну вывел брат. Он вновь говорил о том, что не понимает ее выбора. — Слушай, Аня, ну он же старый! — воскликнул Георгий, и Михаил Александрович поморщился. — Ему всего тридцать четыре, Джорджи, — миролюбиво ответила Анна, вновь выглядывая в окно. По-весеннему яркое солнце отражалось от куполов церквей и соборов, от окон мелькающих домов, и от этого казалось, что город словно и сам светится. Анна с любопытством наблюдала за прохожими и ей казалось, что каждый — абсолютно каждый! — сейчас смотрит на нее и думает: «Вот едет красивая девушка в подвенечном платье — значит, сегодня день ее свадьбы. Счастья вам, Анна Николаевна!» — Старик! — фыркнул Георгий. — Аня, ну если тебе так хотелось замуж, ты могла бы сказать мне. У меня в полку много красивых молодых офицеров, я бы обязательно вас познакомил. — Прости, братец, но мне не слишком по душе военные. — Конечно, ты без ума от пожилых учителей, — не удержался Георгий. — Джорджи! — одернул его, наконец, Михаил Александрович. — Отстань от сестры. И вообще, надеюсь, я еще успею увидеть, кого ты изберешь в невесты. — Она будет очень красива и точно не старше меня на десять лет, — фыркнул Георгий, и Анна снова подумала, что он совсем как вредный мальчишка. — Ну-ну, — добродушно хмыкнул в седые усы адмирал. — Я так рад, Аннушка. Знаешь, у меня такое чувство, словно я выдаю замуж собственную дочь. — А мне кажется, что сегодня я еду в церковь с отцом. Георгий закатил глаза и снова заговорил: — Все это очень здорово, но мы приехали! Боже, Аня, разве нельзя было венчаться в какой-нибудь другой церкви, а не в вашей лицейской? Ужас… — Мне в ней спокойно. Снег в лицейском парке уже тронуло солнце и то тут, то там виднелись голубые лужицы. В воздухе пахло свежестью, капелью и наступающей весной, на деревьях каркали редкие галки. У маленькой белой церкви сегодня было необычайно людно — отдельно стояли и галдели мальчики в серых шинелях и синих фуражках, отдельно — степенные учителя, среди которых Анна сразу разглядела фрау Грише. Лавровы приехали чуть раньше нее и Алекс приветственно замахала. А у самых дверей Анна увидела родителей Ромахина, стоявшую рядом с ними Таню и… самого Александра. Сегодня он был необыкновенно торжественный и красивый, и улыбался так, как, кажется, не улыбался никогда. Его темные волосы были идеально уложены, а в руках он слегка нервно вертел перчатку, снятую с правой руки. От толпы учеников отделился Бранко Анджелич, медленно подошел к Анне и важно произнес: — Вы сегодня очень красивы, Анна Николаевна. Позвольте мне вас поздравить. — Спасибо, Бранислав! Бранко церемонно кивнул и так же важно удалился. Но его место тут же занял Каверин — веселый, довольный, светлые волосы уже растрепались. В руке он сжимал букет белых померанцев и тут же протянул его Анне. — Это вам от жениха! — и добавил, понизив голос. — Я сегодня шафер! Наконец, ворота церкви распахнулись и первым туда зашел Александр с Кавериным, следом — Анна с Михаилом Александровичем. Пожилой адмирал был сегодня в парадной форме и Анна вдруг с грустью подумала — на его месте мог быть отец. Стоял бы рядом и старался бы казаться суровым, но Анна все равно заметила бы, что он растроганно плачет — совсем как Михаил Александрович сейчас. Она и Александр встали рядом друг с другом и отец Федор соединил их руки епитрахилью. Затем он отвел Анну и Ромахина к центру храма, взял лежавшие там кольца и надел одно из них Ромахину на палец. — Обручается раб Божий Александр рабе Божией Анне, — гулко возвестил он, затем взял второе кольцо и надел его на палец Анне. — Обручается раба Божия Анна рабу Божьему Александру. После еще двукратного повторения этого обряда батюшка подвел их к аналою и обратился к ним с вопросами — имеют ли они искреннее и честное желание соединить свои жизни и души друг с другом? И Анна с Александром произнесли: «Да». После отец Федор спросил, не обещали ли они кому-нибудь выйти замуж или жениться, и они оба ответили отрицательно. Отец Федор приступил к молитве. Анна сжимала в руках свечу и украдкой смотрела на Ромахина — такого счастливого и одновременно серьезного и торжественного. Над его головой кто-то держал венец и Анна увидела, что это был Каверин. Венец над головой Анны держал Михаил Александрович. Анне казалось, что все молитвы пролетели за один миг и вот уже батюшка начал просить у Господа даровать ей и Александру видеть чада чадов, исполнить дом их пшеницей, и дать в этом союзе любовь друг к другу. Отец Федор вновь соединил их руки епитрахилью, и Анна вдруг заметила, что ладонь Александра едва заметно дрожит. Втроем они трижды обошли вокруг аналоя, а после на их головы надели венцы. «Какой тяжелый! — подумала Анна. — И как Каверин с дядей Михаилом их держали столько времени?» И вот они уже вдвоем приложились к кресту и венчание окончилось. Свечи погасли, и к Анне и Александру начали подходить первые поздравляющие. — Я так за тебя рада! — кинулась ей на шею Алекс. — Поздравляю! Вот видишь, а ты переживала — помнишь, тогда, в Пятигорске? — подмигнула она. — Что было в Пятигорске? — рассеянно спросил Александр, обнимая дочь. — Я потом тебе расскажу, — ответила Анна и снова удивилась: как же непривычно говорить ему «ты»! Лица сменяли друг друга — Георгий, Лавровы, растрогавшийся адмирал Лазарев, счастливая Таня, Каверин, учителя… Анна не заметила, как к ней подошли старшие Ромахины. Алексей Алексеевич был одет в парадную форму капитана второго ранга, Татьяна Петровна — в бежевое платье. Глядя на ее приветливое лицо, Анна в очередной раз отметила — как же Александр похож на мать! — Поздравляю, Анечка! — сказала мать Ромахина и тут же ее обняла. Затем, вслед за женой, ее заключил в объятия и Ромахин-старший. — Аня, я искренне желаю вам с Сашей счастья, — продолжила Татьяна Петровна. — Увы, Господь не дал нам дочерей, поэтому ты не против, если ты будешь нам вместо дочери? — Господь забрал моих родителей много лет назад, так что я не вправе отказываться, — тихо ответила Анна. Они выходили из церкви под радостные крики, мальчишки-хористы стояли по обе стороны от дорожки и осыпали их рисом. Александр вел ее под руку и в какой-то момент склонился к ее уху и шепнул: — Знаешь, теперь я боюсь твоих родственников… Твой брат, этот пожилой адмирал и отец твоей подруги позвали меня на мужской разговор, пока все нас поздравляли. — И что же? Ох уж мне этот Георгий! — Они мне объяснили, что, если они узнают, что ты несчастна, то лицею придется искать другого хормейстера, — засмеялся Ромахин.

* * *

Пятнадцатого июня в Сараево пуля Гаврилы Принципа оборвала жизни эрцгерцога Франца Фердинанда и его жены. В течение последующего месяца все гадали, что же будет дальше, и вот, наконец, свершилось — война. Известие о вступлении России в войну Миша застал в Павловске на даче, куда вновь выехал с семьей. В то утро Самарины как обычно собрались за завтраком на террасе. Солнце уже ярко светило, играя бликами на боках кофейника, однако ночная прохлада еще не отступила, поэтому мать зябко куталась в шаль. Отец закончил с кофе и развернул свежую газету. Всю первую полосу занимал Манифест императора. Отец откашлялся и принялся за чтение. По мере того, как отец читал дальше, настроение за столом менялось — мать бледнела, Настя качала головой, словно не веря ушам, Митя заинтересованно слушал, а Миша и Вера потрясенно молчали. — «… С глубокою верою в правоту Нашего дела и смиренным упованием на Всемогущий Промысел Мы молитвенно призываем на Святую Русь и доблестные войска Наши Божие благословение», — закончил отец и отложил газету. — Отлично! Мы покажем этим фрицам! На террасе повисло молчание. Мать была белее новой скатерти и испуганно прижимала руки ко рту, Вера опустила голову, а Миша вдруг ощутил смутную тревогу. Это было уже не то чувство, которое когда-то посещало его перед концертами, а нечто совершенно иное. Война всегда была для Миши далеко, на страницах учебников истории или в романах, и он никогда не думал, что сам когда-нибудь ее застанет. Он не знал, как реагировать на Манифест, но отчего-то чувствовал — с прежней жизнью кончено. — Согласен! — воскликнул Митя. Его глаза лихорадочно блестели. — Я считаю, что мы должны помочь нашим братьям-сербам! И сделать для этого все возможное. — Замолчи, дурак! — одернула его Настя и продолжила. — Что вы говорите? Вы разве не понимаете, что это ужасно? Пусть сербы сами как-нибудь разберутся. Или нам было мало японской? — Молчать! — отец ударил кулаком по столу. — Не рассуждай о том, чего не понимаешь! Мала еще спорить со старшими, Анастасия. — Вот именно, — поддакнул Митя и принялся за кофе. — Мнения барышень не спрашивали. — Да пожалуйста! — фыркнула сестра, поднимаясь из-за стола. — Но вы еще вспомните мои слова, — она круто развернулась и вышла с террасы. — Ну и иди! — крикнул ей вслед Митя. — А я, если хотите знать, пойду добровольцем! Мать медленно повернулась. Ее глаза сузились и Мише стало жутко — последний раз он видел на ее лице такую мрачную решимость в ту ночь, когда она хотела убить себя. Он бы не удивился, если бы и сейчас мать сделала нечто подобное. — Ты не посмеешь, — прошипела она. — Я тебе не позволю. — Поздно, мама. Я уже взрослый, мне восемнадцать! — с вызовом сказал Митя. — В конце концов, мужчина я или кто? Первый долг мужчины — защищать Отечество! — В Сербии, — не выдержал Миша и отец тут же обернулся к нему. — А ты вообще молчи. Я бы на твоем месте гордился братом — тебя самого никогда не возьмут в армию, решат, что ты там помрешь, не доехав до фронта. — И слава богу, я сам не хочу! Я наелся, всем спасибо, — сухо сказал Миша и вышел вслед за сестрой. В последующие дни Самарины быстро вернулись в Петербург. Если и прежде атмосфера в доме казалась Мише тягостной, то теперь она стала совсем невыносимой. Раньше эти ощущения объяснялись ссорами родителей и детскими страхами, а сейчас проблема была одна — война. Настя и отец демонстративно не разговаривали друг с другом, мать то плакала, то ходила с таким видом, что Миша боялся — как бы она не попыталась сломать Мите ногу, чтобы тот не попал на фронт. Вера подолгу сидела в своей комнате и писала письма — Миша догадывался, что она переписывается с Иваном, который окончил лицей и уехал к родителям в Киев. Сам Миша был растерян и подавлен. Обстановка в доме его угнетала и он старался появляться там как можно реже. Ему очень не хватало друзей — с ними он мог бы обсудить последние новости и они наверняка поняли бы его. Но, к сожалению, Андрей был в Москве, Володя вновь уехал в путешествие с родителями, а Бранко проводил каникулы на даче. Оставалась еще Таня, но и она с началом июля также уехала в Москву. Поэтому Миша часами слонялся по душным и пыльным петербургским улицам, предоставленный сам себе и своим мыслям. Часто он видел патриотические манифестации и погромы немецких магазинов, и все не мог отделаться от ощущения, что это не по-настоящему. Но, к сожалению, все происходило наяву. Периодически в газетах писали о мальчиках, а иногда даже и о девочках, которых снимали с эшелонов, идущих на передовую. Все они хотели защищать Отечество и помочь своим отцам и братьям. «Но ведь сейчас не война с Наполеоном, — думал Миша, читая очередную подобную статью. — Не сдан Смоленск, не пылает Москва. Что они хотят защищать?» Когда он однажды заикнулся об этом при отце, тот обозвал его трусом, а напоследок сказал, что в Мише нет ни капли сострадания к братьям-христианам. — Им угрожает Германия, огромная германская военная машина, ты это понимаешь? — втолковывал ему отец. — Или у тебя в голове ничего кроме твоих песен не осталось? Сербия слишком маленькая и слабая, она не может защищаться сама. Наш долг, как праведных христиан — помочь братьям по вере, к тому же — они ведь тоже славяне, как и мы. За слабых всегда нужно заступаться, неужели ты не понимаешь? Миша все это, конечно, понимал, но думал, что лучше бы ничего этого не было. В первые дни августа Митя надолго отлучился из дома, а вечером вернулся и заявил — он проходил военную комиссию, он годен и на днях отправляется добровольцем на фронт. Митя светился от гордости, его не смутила даже сестра Настя, которая подошла к нему и с чувством сказала: — Поздравляю, ты — идиот! Мать вновь расплакалась, а отец хлопнул Митю по плечу и довольно прогрохотал: — Отлично! Ну что ты плачешь, Ира? — обратился он к жене. — Тут радоваться надо. Посмотри, какого молодца мы воспитали! Достойный внук героического деда. Не то, что… — отец недвусмысленно посмотрел в сторону Миши. И Миша вдруг понял, что теперь эти уничижительные сравнения его ни капли не задевают. На следующий день к нему подошла Вера и объявила, что Иван прислал очередное письмо — он тоже уходит на фронт. — Куда? Ему же семнадцать! — воскликнул Миша. — Ему не разрешат! — Он исправил себе возраст, все считают, что ему восемнадцать, — Вера улыбнулась и Мише отчего-то стало слегка не по себе. — Он уходит вместе с братом. И знаешь, я тут подумала… Вера потянула Мишу в комнату, усадила на кровать и заговорщицки сказала: — Я стану сестрой милосердия. Я читала, что ваша попечительница, Елена Сербская, уже давно прошла курсы, я тоже так хочу. — Это хорошо, но вряд ли ты поедешь к Ивану. — Пусть так, — кивнула Вера. — Но я буду помогать его товарищам здесь, в госпиталях. А там, может быть, однажды и Ивана здесь увижу, — Вера прикрыла глаза, очевидно представляя, как встречается с Иваном в госпитале и трогательно за ним ухаживает. — Но тебе шестнадцать, — возразил Миша. — В шестнадцать, наверное, еще не разрешают записываться на курсы. — Я все узнаю, — заверила его сестра. — А даже если и нельзя — Иван же соврал о возрасте? Значит, и у меня получится. Однако у Веры ничего не вышло. На курсах сестер милосердия ей посоветовали подрасти, окончить гимназию и приходить потом. В конце августа они проводили Митю. Домашние проводы были очень грустными, Митя даже возмутился пару раз: — Ну хватит! Сидим, словно на поминках, а я ведь живой! Не лучше было и на вокзале. Митя в новой военной форме казался очень взрослым и отчего-то чужим. Мать плакала, не стесняясь, и постоянно его обнимала. Митя краснел, смущенно просил мать перестать, и старался мягко, но настойчиво отстраниться. Настя не удостоила его и словом, Мишу и Веру он заключил в неловкие объятия: — Я пришлю вам какой-нибудь трофей, — пообещал он. Отец же крепко, по-мужски, пожал ему руку: — Задай этим колбасникам жару, сынок. — Обязательно, папа, — Митя улыбнулся, а на глаза матери снова набежали слезы. Поезд отправлялся. Митя вскочил на подножку и долго еще махал фуражкой на прощание — улыбающийся и, кажется, абсолютно счастливый.

* * *

После неприветливого, тоскливого дома возвращение к учебе Миша воспринял с огромной радостью. И пусть лицей гудел как потревоженный улей — все обсуждали войну, каждый рассказывал, кто из братьев или отцов ушел на фронт, многие хотели идти вслед за ними, — но Мише все равно было гораздо спокойнее в уже родных стенах и вместе с друзьями. Неугомонный Бранко рассказал, что их попечитель, князь Иоанн и все его братья, которых было то ли четверо, то ли пятеро, отправились воевать с немцами уже в первые дни. — Он герой! — горячо рассказывал Бранко. — Все Константиновичи герои. Смотрите, вроде князья, а не прячутся, тоже идут на фронт. — Я слышал, императрица вместе с дочерьми станут сестрами милосердия, — заметил Володя. — Это похвально, но я считаю, что можно было обойтись и без войны — зачем же тогда нужны дипломаты? — Заткнись, — грубо оборвал его Бранко. — Посмотрел бы я на тебя, если бы на твой народ напали. — Что же ты тогда сам не на фронте? Хотя я знаю — коротышек туда не берут. — Пошел ты к черту, Уваров! — от души сказал Бранко. — Я хотел, в самые первые дни. Я почти убежал, но меня поймал дедушка… Смейтесь сколько угодно! Он меня поймал и отчитал. Сказал, что все мои дяди погибли в войнах, осталась одна мама, и он не хочет потерять еще и меня. — И ты его послушал? — не поверил Миша. — Ну, поначалу. Но потом решил — все равно убегу! Дедушке не понять, он не с Балкан. — Лев тоже ушел, — сказал до того молчавший Андрей Толь. — И я бы тоже хотел. — Придурки… — тихо сказал Володя и добавил, пока Бранко не успел ответить. — Тише, Вяземский пришел. Появившийся Вяземский вновь произнес привычную речь, правда, в этот раз в начале он много говорил о войне и о том, что Сербия нуждается в защите. Также он сказал, что много выпускников — нынешних и прошлых, — откликнулись на призыв государя и добровольно пошли защищать братьев-христиан. Затем он перешел к уже привычным объявлениям и рассказам о правилах лицея. Когда он позволил мальчикам разойтись, Бранко подошел к друзьям. — Я слышал, в этом году много новеньких! — Ага, я их видел, — кивнул Толь. — Дежурил в дни экзаменов вместе с Кавериным. Они такие смешные! Давайте проводим их, что ли. И они с Мишей и еще несколькими мальчиками встали на выходе, приветственно замахав. К ним несмело подошло несколько новичков. Миша взглянул на них и испытал странное чувство — ему было приятно видеть новых учеников, но одновременно почему-то немного грустно от того, что они сами так быстро выросли. — Ну что, все собрались? — спросил он и удивился командным ноткам в своем голосе. — Меня зовут Миша, это мой друг Андрей. Подходите, не стесняйтесь. И так же, как когда-то Джеймс, Миша и Толь повели новеньких вслед за собой — показывать лицей. — Смотрите, здесь библиотека, — сказал Толь, зайдя вместе с остальными внутрь. — Сколько тут к-книг! — восхищенно выдохнул один из мальчиков — невысокий, щуплый и темноволосый. При этом лицо его конвульсивно дернулось. — Да он заика! — воскликнул другой мальчик — высокий, рыжий и с наглой физиономией. — Ты как петь собираешься, Владимиров? — По-пошел к черту… — пробормотал Владимиров, мучительно краснея. — Ты что-то хочешь сказать? — поинтересовался Миша, подходя ближе. — Ну давай, я жду. — Смотрите: очкарик защищает заику! Ну все правильно, ущербным надо держаться вместе, — не успокаивался рыжий. В ответ на это Миша, сам от себя не ожидая, подошел к мальчику вплотную, крепко взял его за плечо и тихо сказал. — Отстань от него, понял? Иначе будем разговаривать по-другому. Рыжий вырвался, одернул рубашку и буркнул. — Понял, понял. Так бы сразу и сказал. Когда они добрались до спален, Миша обратился к заикающемуся Владимирову. — Тебя как зовут? Лицо мальчика снова дернулось, словно ему требовалось усилие, чтобы ответить, и он сказал: — Олег. — Отлично. Слушай, Олег, с сегодняшнего дня ты будешь жить в этой спальне, с нами. Если кто обидит, говори нам, понял? Олег поспешно закивал, а к Мише вприпрыжку подошел Бранко и хлопнул того по плечу: — Ты теперь защищаешь сирых и убогих вместо Ивана? — Ну кто-то же должен. Владимирова этого жалко, он же не виноват, что ни слова без запинки сказать не может. Остаток дня прошел в уже знакомых и привычных хлопотах — все получали новую форму, затем Миша с друзьями рассказывали новеньким об учителях и разных забавных случаях, а вечером Миша и остальные старшие участвовали в небольшом традиционном концерте, подготовленном специально для новых учеников. После отбоя, когда все, наконец, улеглись в постели, Бранко вспомнил слегка подзабытую легенду об «Agnus Dei», и сам же начал ее рассказывать, иногда перебиваемый Толем или Володей. Миша не стал мешать. Он лежал, глядя в расплывчатое пятно потолка, слушал Бранко, который добавил в легенду некоторых зловещих подробностей, и чувствовал — он дома. Услышав, что Бранко начал перечислять умерших солистов, Миша улыбнулся. Кажется, еще вчера он сам, одиннадцатилетний и растерянный, слушал ту же легенду в исполнении Ивана и Джеймса, и вот теперь уже они рассказывают ее новым ученикам. — С-совпадение, наверное? — услышал он голос Олега. — Если бы, — горестно вздохнул Бранко. — Клянусь, все так и было. Скажу больше, наш Боря — сын того самого солиста Князева. Борис, подтверди, что твой отец умер из-за той травмы? — Анджелич, угомонись, — проворчал Князев. — Не слушай его, Олег. Отец был доктором и умер от болезни — заразился от одного из пациентов. — П-п-правда? — Абсолютная. — Слушай, Владимиров, а ты всегда так разговаривал? — спросил вдруг Бранко, сев в постели. — Мама говорит, что нет. Меня испугала б-большая с-с… — Собака? — сочувственно подсказал Толь. — Да! На д-даче. С тех пор… ну… вот… — Олег беспомощно развел руками. — Но можно же это как-то лечить? — не унимался Бранко. Олег только покачал головой и ответил, что все бесполезно — пробовали уже, и много раз, ничего не помогало. — Папа сказал, что п-пение должно мне по… — Помочь? Ну да, есть такая теория. А папа у тебя врач? — заинтересовался Бранко. — Нет, он пианист. — Мы тебе поможем! — пообещал Бранко. — Я буду с тобой заниматься, ты интересный случай. Я спрошу у дедушки, может, есть какие-нибудь упражнения… — Или можно попросить Анну Николаевну, — подал голос Миша. — Может, она что-нибудь придумает? — Это вряд ли, — сказал прежде молчавший Толь. — Ее не будет минимум до следующего года. — Это как?! — Бранко вновь вскочил. — Она уволилась? Толь отмахнулся от него, словно от назойливой мухи, и продолжил. — Нет, не уволилась. Вообще это большой секрет, Таня рассказала только мне… но ладно, вы же все равно узнаете… В общем, они с Ромахиным ждут малыша. Таня сказала, что он скоро родится. Только я вам ничего не говорил! — Здорово! — воскликнул Бранко. — Ромахин, конечно, старый, но ребенок — это всегда хорошо. — Успокойся, никакой Ромахин не старый, — устало сказал Володя и повернулся набок. Бранко сказал что-то в ответ, началась привычная перепалка, и под нее Миша незаметно для себя уснул. Впервые за последний месяц он спал спокойно.

* * *

Потянулись привычные будни. Вернее, теперь они были не такими уж и привычными. Уже в первую неделю мальчики заметили, как за завтраком классные наставники подходили к кому-нибудь из учеников и осторожно уводили его из столовой. Затем всегда было одно и то же — товарищ плакал, а Миша и остальные узнавали, что у него убит отец или брат. Увидев подобное впервые, Миша почувствовал огромную жалость к мальчику из третьего класса — у него погиб отец. Он хотел было его утешить, но так и не смог подойти — что тут можно было сказать? Андрей Толь теперь часто листал газеты, особенно тщательно просматривая списки погибших и раненых и надеясь не увидеть там Льва. Миша в свою очередь надеялся не найти там Митю или Ивана. В первые дни сентября Ромахин почти притащил на занятие Бранко. Анджелич был красный и злой, и долго не отвечал на расспросы друзей, пока, наконец, Володя не рассказал все за него: — Он на фронт хотел убежать. Почти перелез через забор, но Ромахин его заметил, и снял оттуда. За ногу. — Заткнись, — огрызнулся Бранко и продолжил дуться до самого перерыва. Когда, наконец, урок окончился и мальчики собрались уходить, Ромахин вдруг попросил Бранко задержаться. Миша и остальные покинули класс, но, конечно же, тут же приникли ушами к двери. — …ты слишком юн, Бранислав, — услышали они усталый голос Ромахина. — Даже если ты и доберешься до фронта, тебя вернут обратно. — Но многих не возвращают! — И такое бывает. Возможно, тебе бы повезло и ты остался бы на передовой. Только тебя все равно вернули бы, правда, уже в гробу. Бранко молчал. — Подумай о своих родителях. Каково им будет потерять единственного ребенка? — А о сербах кто подумает?! — возмутился Анджелич. — Старшие и опытные бойцы, офицеры, император, наконец… — Я уже не маленький! — запальчиво воскликнул Бранко. — Я тоже хочу приносить пользу своей стране! — И ты обязательно принесешь ее, — мягко сказал Ромахин. — Ты получишь образование и станешь хорошим певцом или музыкантом. — Ну это все… — буркнул Бранко. — Мне эта ваша музыка даром не нужна! На фронте нужны люди, а я тут… — В тылу тоже кто-то нужен, Бранислав, — терпеливо сказал Ромахин. — Да что в этом героического?! — Знаешь, иногда для того, чтобы просто жить и заниматься тем, что ты любишь, требуется не меньшая, а то и большая смелость. Храбрость — это не только скакать в атаку с шашкой наголо. — Много вы понимаете! — со злостью воскликнул Бранко. — Сейчас тебя вряд ли тронут мои слова, но, поверь, это так, — тяжело вздохнул Ромахин. — Подумай над этим, я очень прошу тебя. Бранко сильно толкнул дверь, чуть не сбив Володю и остальных друзей с ног. — Подслушивали? — буркнул он. — Да ладно, не оправдывайтесь. Черт с этим со всем! Он говорит почти как дедушка — и тоже ни-че-го не понимает! Однако, несмотря на все возмущения, слова Ромахина, кажется, убедили Бранко, — по крайней мере, он больше не рвался на фронт так открыто. Стоило Мише вздохнуть с облегчением, как пришла новая напасть — Толь тоже собрался на передовую. Он, в отличие от Бранко, не возмущался и не рассуждал о том, как он мечтает помочь фронту и стране. Толь просто тихо собрал вещи и в одно субботнее утро попытался перелезть через забор, но не смог — его заметил проходивший мимо Доманский и немедленно с забора снял. Новость об этом быстро облетела лицей и вскоре достигла ушей Тани. Она хотела поговорить с Толем, но разговора не вышло — вместо этого они сильно поссорились. Андрей кричал, что Таня — обыкновенная девчонка и ничего не смыслит ни в политике, ни в военных делах. В ответ Таня с не меньшей горячностью обозвала Толя идиотом и бесчувственным бревном, и после они не разговаривали всю неделю. Желающих помочь солдатам оказалось так много, что в какой-то момент забор начали патрулировать учителя и надежные мальчики из выпускного класса. Что касается Миши, то его гораздо больше волновали насущные проблемы. Например, уже на первых занятиях с хором выяснилось, что у него началась мутация голоса, как и у Володи, и теперь они вдвоем долго не смогут петь. А еще он и Бранко занимались с Олегом — учили с ним скороговорки, Бранко пытался делать вместе с мальчиком специальную дыхательную гимнастику, а однажды он притащил из кухни горох. — Я читал про Демосфена, — сообщил он. — Он тоже тренировал речь и для этого держал во рту специальные камешки. Камешков у нас нет, зато есть вот что! — и он протянул удивленному Олегу горох. — Ты бы лучше к завтрашнему сольфеджио готовился, читатель, — заметил Володя, оторвавшись на минуту от домашнего задания. — Готовиться к предмету немки? Вот еще выдумал! — Ты идиот, — вздохнул Володя, возвращаясь к учебнику. — Неисправимый идиот. Миша тяжело вздохнул. С первого дня мальчики разных возрастов, не сговариваясь, объявили фрау Грише коллективный бойкот. Они демонстративно не готовились к занятиям, натирали доску парафином, подбрасывали в стол мышей или подкладывали кнопки на стул, рисовали на фрау Эмму обидные карикатуры. Фрау стойко держалась и молча выводила в журнале двойки и единицы. Противостояние затягивалось, шутки становились все обиднее, не было урока на неделе, который не сорвал бы какой-нибудь класс. Директор неоднократно вмешивался, но ему все же не удалось полностью прекратить травлю. — Это ты идиот, раз не понимаешь, что она — враг! — возразил Бранко. — И вообще — может, урока завтра и вовсе не будет. — Это еще почему? — подозрительно спросил Володя. — Увидишь! — заверил его Бранко и подмигнул отчего-то Огареву. — Если ты что-то задумал… — начал было Володя. — То что? Донесешь на меня? — презрительно хмыкнул Бранко. — Вот и я думаю, что нет. Ладно, отстань. Ты лучше готовься, Бодя, как примерный мальчик. Володя вспыхнул и возвел глаза к потолку, словно умоляя Господа даровать ему терпения, но промолчал. Весь следующий день Мишу распирало любопытство — что такого задумал Анджелич? Но Бранко, как его ни просили, лишь загадочно молчал, да вновь переглядывался с Огаревым и отчего-то Толем, и Миша, наконец, решил прекратить расспросы. Урок сольфеджио начинался как обычно, единственным отличием стало лишь внезапное исчезновение Бранко, Толя и Огарева. Фрау Грише пожала плечами и недрогнувшей рукой поставила в журнале отметки об их отсутствии. После этого занятие пошло по привычному плану. Фрау, как всегда, начала урок с проверки домашнего задания и первым вызвала Колю Бергера. Выслушав его и поставив ему заслуженную десятку, она попросила Борю Князева продолжить ответ. Боря отвечал неплохо и фрау уже была готова отпустить его, как вдруг она насторожилась. И Миша понял, почему — ему, как и, вероятно, фрау Эмме, вдруг показалось, что за дверью кто-то говорит. Он прислушался — но ничего, кроме голоса Бори да шороха листов не услышал. И тут он вдруг почувствовал нестерпимый запах тухлых яиц и, судя по лицам остальных, не он один. Фрау Грише подносила к носу надушенный платок, мальчики — сначала как можно незаметнее, а потом и в открытую, — натягивали на лица матроски, но это никак не спасало от омерзительной вони. Фрау подошла к окну и распахнула его. Свежий сентябрьский воздух ворвался в класс, стало немного легче. За дверью отчетливо раздался довольный смех, а потом топот ног, который становился все тише и тише. Фрау поспешила выглянуть в коридор, но уже никого не увидела. Тяжело вздохнув, она закрыла дверь, развернулась к остальным и спокойно произнесла: — Я так понимаю, у ваших товарищей вновь взыграли патриотические чувства. Я не буду спрашивать, у кого именно — во-первых, вы ни за что не выдадите приятелей, это неписаный закон товарищества. А во-вторых, я и так догадываюсь — вероятно, это были трое отсутствовавших молодых людей. Что ж, борьба против немки — это весьма патриотично и похвально. Голос фрау звучал до того ровно и невозмутимо, что Миша невольно восхитился. Вот это самообладание! — Но, я полагаю, нас с вами не спасет даже открытое окно. Поэтому предлагаю окончить урок. И фрау Грише все с тем же бесстрастным лицом раскрыла дверь настежь. — Я вас более не задерживаю. За обедом довольный Бранко спросил: — Ну, как все прошло? Как вам наша обструкция? — Вы полные придурки, — ответил Володя. — Если так дальше пойдет, вас отсюда исключат, и будут правы. — Ну а что фрау? — не унимался Бранко. — Да ничего, — ответил Миша. — Кажется, она вам влепила по единице и все. Ну и занятие отменили — там сидеть было невозможно. Скажи, как вы это сделали? — Это все он, — Бранко уважительно кивнул в сторону Огарева. — Стащил для нас у химика парафин, пару каучуковых трубок и серу с пробирками и горелкой. Осталось только это все нагреть — и вот результат! — Впечатляет, но на фрау это не подействовало, — заметил Боря. — Не думаю, — вдруг заговорил сидевший рядом маленький Олег. — Я п-проходил мимо… — лицо мальчика вновь дернулось, но он пересилил себя и продолжил. — Мимо учительской. К-кажется, фрау п-плакала… — Да не может быть! — отмахнулся Бранко. — Она же Снежная Королева, какие слезы? Я иногда думаю, что она вообще не человек. — А этот, как его… вот он, к-кстати! — Олег указал на Доманского за преподавательским столом. — Он ее к-кажется утешал… — Берегись, Толь! — хохотнул Бранко. — У тебя появился конкурент! Олег сочиняет лучше тебя. Но вскоре выяснилось, что Олег сказал правду. В библиотеку, где после обеда сидели друзья, пришел растерянный Боря и сообщил, что Доманский ждет Бранко, Огарева и Толя в кабинете химии. Мальчики недоуменно переглянулись, но все же решили пойти. Миша, Володя и Боря последовали за друзьями. По пути они гадали: почему их вызывает Доманский, а не Ромахин? Все же классный наставник он. Перешептываясь между собой, трое друзей вошли в класс, а Миша, Уваров и Боря вновь остались за дверью. Миша чуть приоткрыл ее и все мальчики получили возможность наблюдать за происходящим внутри. Доманский сидел за столом, прямой, словно аршин проглотил, и непривычно серьезный. Он подождал, пока все войдут, а затем заговорил. — Здравствуйте, господа. Я хотел бы поговорить о том, что вы сделали на уроке сольфеджио. Доманский поднялся во весь свой немалый рост, обошел стол и облокотился на него, пристально рассматривая каждого из мальчиков. — А что мы сделали? — с вызовом спросил Бранко. — Вы прекрасно знаете, что! — возмутился Доманский, но тут же взял себя в руки и заговорил спокойнее. — Химическую атаку. Вы думали, что я не замечу исчезновение реактивов? Лучше признайтесь сразу, кто их взял. — Ну я, — неохотно пробормотал Огарев, густо покраснев. Доманский глубоко вздохнул, словно пытаясь успокоиться, затем сказал: — Господа, вы ведете себя в высшей степени недостойно! С самого первого дня вы изводите вашего преподавателя, фрау Грише. — Так не мы одни, — нагло ответил Бранко. — Сейчас я говорю с вами и о вас! Фрау Грише, если вы забыли, не только преподаватель, но и женщина. Пожилая женщина, которая ни в чем перед вами не виновата, даже наоборот — она отдала большую часть своей жизни этому лицею. — Но она немка! — выкрикнул Толь. Доманский удивленно поднял брови и сдвинул очки на кончик носа. — Неужели? Господа, если кто-то не знал, Эмма Ивановна родилась в России и прожила здесь всю жизнь. Да, ее родители — немцы, но и что с того? Национальность не определяет человека. От вас, Андрей Яковлевич, я этого никак не ожидал услышать. Толь опустил голову под осуждающим взглядом учителя. — Она шпионка! — сказал Огарев. — Вы наверное это знаете? — с неподдельным любопытством спросил Доманский. — Ну… нет… но она должна помогать своим! — И с чего вы это взяли? Повисло неловкое молчание. Доказательств ни у кого не было, сказать было решительно нечего. Доманский вновь сел за стол, снял очки и устало потер переносицу. — Молчите? Так я и думал. Патриотические чувства — это прекрасно. Я тоже люблю свою страну, как и вы. Но вы перегнули палку — устроили травлю Эмме Ивановне и даже довели ее до слез. Это непозволительно. — И что нам теперь делать? — спросил Бранко. Он не выглядел смущенным или пристыженным, разве что слегка порозовел. — Я бы извинился, — ответил химик и надел очки обратно. Его лицо из мягкого и усталого тут же стало строгим и серьезным. — И признал ошибку. Это — по-настоящему мужской поступок.

* * *

— Мне очень жаль… — тихо сказала акушерка. Облегчение от того, что все, наконец, кончилось, сменилось у Анны беспокойством. Ребенок не кричал, она не слышала его, и эти слова акушерки… Тревога накрыла ее с головой и она с трудом вымолвила пересохшими губами: — Что? Прошу вас, не молчите! — Я сожалею, Анна Николаевна, но мальчик умер. Анна тяжело откинулась на подушки. Все силы вдруг разом покинули ее и она почувствовала себя совершенно опустошенной. Апатия навалилась тяжелой плитой. Она не могла даже плакать — просто лежала и смотрела в печальное лицо пожилой женщины. — Как? — только и выговорила она. — Он был обвит пуповиной, дважды. Я пыталась, но… — Покажите мне его, — тем же бесстрастным тоном попросила Анна. Акушерка вдруг куда-то пропала, а потом появилась вновь, держа на руках что-то, завернутое в пеленку. Она осторожно передала сверток Анне, та отогнула уголок и взглянула на бледно-синюшнее личико новорожденного сына. Ее сына. Казалось, что ребенок спал, если бы его тонкую шею не обвивала неправдоподобно толстая синеватая пуповина с голубыми канатиками вен. Анна прижала мальчика к себе, не сводя глаз с бледного, точно кукольного, лица. Она не знала, сколько рассматривала его, стараясь запомнить каждую черточку, гладила редкие темные волосы. Вдруг стало трудно дышать, глаза наполнились слезами и Анна, наконец, заплакала. Все эти долгие месяцы она ждала этого ребенка, готовилась, они с Сашей даже выбрали ему имя — но он умер, едва появившись на свет. Они с Сашей не увидят, как он растет, не проводят его в гимназию. Саша никогда не прочтет ему сказку перед сном, а она не услышит его первого слова. Анна плакала и слезы капали на неподвижное личико. — Анна Николаевна, успокойтесь, — начала было акушерка. — Идите к черту! — Анна! Успокойтесь, прошу! Анечка… Акушерка пыталась было обнять ее, но Анна начала столь отчаянно вырываться, что… …проснулась. Она увидела смутные очертания туалетного столика и темневшую вдалеке спинку кровати. Лунный свет отражался от зеркала на трюмо. Анна продолжала плакать, но поняла вдруг, что ее все так же кто-то обнимает. — Тише, Аня, все хорошо, — Анна не сразу узнала в нежном шепоте голос мужа. — Я здесь, я с тобой. Анна лихорадочно ощупала выпирающий под ночной рубашкой живот, прислушалась, и перевела дух. Ребенок двигался, как и раньше, он был жив. Анна устало уткнулась Ромахину в плечо и, наконец, дала волю слезам. Саша что-то говорил, наверняка что-то утешительное, и гладил ее по спутанным от сна волосам, но она его почти не слышала. — Я так устала, — всхлипнула она. — Я все время беспокоюсь за него… — Ничего не бойся, — прошептал Ромахин. — Я рядом. Вместе мы со всем справимся. Анна порывисто и крепко обняла его. Кошмар стремительно таял, как предрассветный туман при первых лучах солнца. Собственная привычная спальня и объятия Саши отогнали от нее ночные страхи. Пора прекращать вспоминать всякие ужасы из студенческих лет, все будет хорошо. Слезы почти высохли, но Анна не торопилась отстраняться — находиться в объятиях Саши было очень приятно. — С тобой ничего страшного не произойдет, — продолжал убеждать ее Ромахин и поцеловал ее в уголок губ. — И, чтобы тебе было спокойнее, я буду с тобой, когда родится наш сын. — Спасибо тебе, — прошептала Анна и поцеловала Ромахина в ответ. — Я хочу, чтобы все уже побыстрее кончилось. — Я тебя понимаю. Анна не смогла удержать смешок. — Не думаю. Ты же мужчина, а мужчины никогда не поймут женщин в положении. — Я, наверное, не так выразился… — Саша немного смутился и вновь поцеловал Анну. Затем осторожно вытер последнюю слезинку с ее щеки. — Конечно, я полностью никогда не пойму, каково тебе, но я пытаюсь и буду пытаться это сделать. — Ничего, — улыбнулась Анна и откинулась на подушки. — С тобой и Петей все будет хорошо, — повторил Ромахин и положил руку ей на живот. — Ого! Как толкается! — Надеюсь, что это все же будет девочка, — вздохнула Анна. — Мне, конечно, все равно, кто родится, лишь бы ребенок был здоров, но лучше дочь… — и продолжила, глядя на удивленное лицо Саши. — Сейчас рожать мальчиков страшно. Ты вынашиваешь его месяцами, мучаешься в родах, потом годами растишь его и воспитываешь — а затем его убивает немец в какой-нибудь Галиции. — Надеюсь, что это все ненадолго… и после люди поймут, что лучше жить в мире. — Дай Бог… — пробормотала Анна, чувствуя, как ее вновь клонит в сон. — Спокойной ночи. С венчания прошло уже более полугода. Первые месяцы слились для Анны в один счастливый солнечный день — после свадьбы они с Сашей какое-то время гостили в Москве у его родителей, затем оба работали, в мае и июне у обоих прибавилось проблем в виде экзаменов и симулянтов. Но даже в условиях нехватки времени они находили минуты и дни, чтобы побыть друг с другом наедине, или выбраться в город. Ей было совершенно неважно, куда идти, главное, что они любили друг друга и были вместе. В те месяцы Анне казалось, что она с удовольствием осталась бы с Сашей и на необитаемом острове, и даже в таких условиях находила бы в их положении особенную прелесть. А в июне Анна вдруг начала замечать, что у нее постоянно кружится голова, а сильные запахи, особенно запах карболки в лазарете, зачастую вызывают неоднократные приступы рвоты. Анна быстро сложила два плюс два и однажды за ужином сообщила: — Кажется, у нас будет ребенок. Поначалу Саша словно не расслышал, а когда, наконец, понял весь смысл сказанных слов — крепко обнял ее и закружил по столовой. — Поставь меня на место! — возмутилась Анна. Саша поспешно выполнил ее просьбу и осторожно усадил на стул. — Конечно-конечно, — сказал он и сел напротив. — Просто я так счастлив… Вскоре Анну впервые захлестнул страх — что, если с беременностью или родами что-то пойдет не так? Что, если ребенок родится больным, или того хуже — мертвым? А если в самих родах акушерка сделает что-то не то и малыш на всю жизнь останется калекой? Анна слышала, что германского кайзера Вильгельма травмировали в родах и от этого его левая рука почти не действует. Нет, такой судьбы для будущего ребенка Анна не хотела. Потом она отвлекалась и убеждала себя, что все будет хорошо, а все ужасные картины существуют только в ее голове. Это помогало и она вновь становилась спокойна и весела, но затем она находила следующий повод для беспокойства. Однажды, например, Анна вспомнила главу из учебника акушерства про неправильное положение плода и ей стало совсем тошно. Не раз Анна пожалела о том, что связала свою жизнь с медициной. Лучше было бы оставаться в счастливом неведении. Вскоре тревожность просочилась и в сновидения. Хотя бы раз в месяц Анна видела кошмар о смерти ребенка, ее самой, или о том, что ребенок жив, но неизлечимо болен. Надо было отдать должное Саше — он поддерживал ее, как мог, старался проводить с ней все свободное время, и отвлекал походами на те или иные мероприятия. Часто она и Саша всю ночь говорили. Он убеждал ее, что все непременно будет хорошо, вспоминал разные примеры благополучных родов, обнимал и успокаивал. Он же предложил придумать будущему ребенку имя. Они решили, что назовут его Петром, если все же родится мальчик, а если родится девочкой — то будет Софьей, как мать Анны. Матери Анне не хватало. Сейчас ей как никогда была нужна поддержка в лице взрослой, опытной женщины, но подходящей кандидатуры в ее окружении не было. Мать давно умерла, фрау Грише была бездетна, а к матери Алекс идти с подобными жалобами было неловко. Анна чувствовала — если бы мама была жива, она бы смогла найти верные слова и Анна не переживала бы так сильно. Но вместо зрелых, умудренных опытом женщин у Анны была лишь Алекс — лучшая подруга и ее ровесница. С началом лета Алекс часто приходила в гости. Она болтала без умолку и этим неплохо отвлекала. Поначалу она говорила о своих девочках-гимназистках или о том, где была в выходные, но постепенно в ее рассказах все чаще появлялся Андрей Витальевич Доманский. — Ну да, мы переписываемся, — пожала плечами Алекс, заливаясь краской. Была середина июля, на Петербург опустилась удушающая жара и девушки устроились в гостиной, открыв настежь все окна. Алекс сжимала в руках стакан с прохладным лимонадом, а на ее коленях довольно жмурился кот Мишель. За последний год Мишель еще больше вырос и растолстел, и теперь напоминал пушистый черный шар. — Мы видимся иногда. Недавно, например, мы были на опере «Руслан и Людмила» — И все это опять акт милосердия? — усмехнулась Анна. Она удобно сидела в глубоком кресле и с интересом наблюдала за подругой. Алекс смутилась, но ненадолго — она тут же выпалила: — Нет, почему. Он не такой уж мрачный кладбищенский житель оказался, даже милый. Только он уж очень закрытый, порой я думаю, что он и вовсе железный. Много молчит, иногда ощущение, что я говорю за двоих. Хотя… — Алекс сморщила усыпанный веснушками нос. — С ним и молчать тоже приятно. — Станешь тут железным, — заметила Анна. — Он вдовец, как и Саша. Только у Саши осталась Таня, а малыш Доманского умер вскоре после рождения, — Анна невольно поежилась. — Ой… он не говорил… — пробормотала Алекс. — Он и не скажет, это все фрау Грише. А еще знаешь, что она рассказала? Тебе, наверное, понравится, — засмеялась Анна. — Помнишь Каверина? Он учился у нас, и девятого января пошел с друзьями на ту площадь. Двое наших лицеистов погибли, разгорелся скандал, Каверина и его друзей требовали исключить. Но прежний директор и еще несколько учителей за них заступились. Среди тех учителей был совсем юный Доманский. — Ты серьезно? — глаза Алекс заблестели, и Анна с трудом сдержала улыбку. — Ага. Каверина и остальных оставили, а вот директора уволили. Учителей тоже хотели, но директор и за них заступился. Наши преподаватели облегченно вздохнули, и только твой Андрей Витальевич… — Он не мой! — …сказал: «Да мне плевать. Хотите — увольняйте, хотите — сажайте, мне абсолютно все равно». Его оставили. Фрау сказала, что это было как раз после смерти его жены. — Ну да, в этой ситуации увольнение — меньшее из зол. — Это точно, — кивнула Анна. — Или вот еще был случай, уже не драматичный, а забавный. Наши мальчики любят жуткие легенды и иногда приходят ночью к мертвецкой — они пытаются увидеть кого-нибудь из призраков. Однажды ночью Доманский поймал этих искателей приключений, но никому не выдал. — Какой он молодец! — воскликнула Алекс и в ее голосе Анна отчетливо услышала нотки восхищения. — Ты мне лучше скажи, — Анна подалась вперед и испытующе посмотрела на подругу. — Родители знают, что вы общаетесь? — Пока нет. Боюсь, они не придут в восторг — ожидали, что я найду себе какого-нибудь симпатичного офицера или другого серьезного и приемлемого молодого человека, а тут… — …обитатель склепа на Смоленском, — закончила за нее Анна и подруги от души захохотали. Алекс приходила еще несколько раз, но после того, как Россия вступила в войну, вдруг пропала. Некоторое время Анна не придавала этому значения — мало ли, какие дела могут возникнуть у подруги, — но ближе к концу августа все же решила ее навестить. Встретившая ее на пороге тетя Вера сообщила, что Алекс, к сожалению, нет дома, и пришлось Анне возвращаться ни с чем. После начала войны к беспокойству за ребенка прибавился еще и страх за Ромахина — в стране шла мобилизация, и у Саши, конечно, была бронь*, но что, если если его все же призовут? Она останется с Таней и новорожденным младенцем на руках в лучшем случае на какое-то время, а в худшем Саша может и вовсе не вернуться. — Даже не вздумай идти добровольцем, — пригрозила мужу Анна в первые дни. Она говорила спокойно, но Саша отчего-то поежился. — И в мыслях не было. Таня уже потеряла мать, и не должна потерять еще и меня. А у малыша должен быть живой отец, а не портрет на стене. — Это хорошо, что и в мыслях не было. Иначе я закрою тебя в чулане и не выпущу оттуда, пока все не закончится. Саша тогда рассмеялся, но Анна говорила совершенно серьезно. Она готова была закрыть Сашу в чулане или хотя бы написать фальшивое медицинское заключение — лишь бы он был рядом. Алекс появилась так же неожиданно, как и пропала. Она также легко и непринужденно болтала о разных пустяках, но от Анны не укрылось, что с подругой творится что-то неладное. За прошедшее время Алекс сделалась бледнее, чем обычно, так что ее веснушки на лице и носу казались почти черными. Под глазами подруги пролегли темные круги, а ее руки то и дело беспокойно крутили носовой платок. Алекс рассказывала про очередную прогулку с Доманским, когда Анна нетерпеливо прервала ее. — Подожди. Я хотела спросить тебя — куда ты исчезла на столько дней? Алекс остановилась на полуслове, а потом неопределенно дернула плечом. — Извини, просто накопились разные дела, да еще начинается учебный год… Не смотри так на меня, со мной все в порядке, можешь мне поверить. Анна подошла к подруге, неловко уселась рядом с ней на диванчике, и осторожно положила руку на ее круглое крепкое плечо. — Хотя бы мне не ври. Я тебя знаю всю жизнь, у тебя не получится меня обмануть. Ты тоже волнуешься из-за войны? Алекс было дернулась, пытаясь отстраниться, но в последний момент передумала. — Разве что чуть-чуть. — Перестань, я же вижу, что это не так. Я тебя прекрасно понимаю, я тоже расстроена не меньше, я очень переживаю за Сашу. И еще за Георгия, но за него отчего-то меньше, хоть мне и стыдно в этом признаваться. Ты, наверное, боишься за Доманского? — Пошел он к черту! — вдруг воскликнула Алекс. Ее голубые глаза потемнели, а щеки из бледных превратились в пунцовые. Она глубоко вздохнула и постаралась продолжить как можно спокойнее. — Ему как раз ничего не грозит — он слепой, как крот. Да еще и учитель. Речь о папе… — Алекс умолкла, словно старалась сдержать подступающие слезы. — О господи… Анна потянулась к подруге и обняла ее. Она хотела успокоить ее, сказать что-нибудь ободрительное, но та ее опередила и деланно безразличным тоном ответила: — Перестань, все в порядке. Это все пустое. Проблема не в войне. Просто мне стоит уже повзрослеть и понять, что отец — офицер, что у него присяга и тут уже ничего не сделаешь. Анна прекрасно понимала Алекс — десять лет назад она также не хотела, чтобы отец шел воевать с японцами. В то время Анна так же переживала за отца и не могла ни есть, ни спать, ни готовить уроки. Она так боялась отпускать его в море, так боялась его потерять… и, в конце концов, все же потеряла. — Я буду с тобой молиться, чтобы с ним все было хорошо, хочешь? Алекс выпуталась из объятий Анны и со злостью сказала: — Да кому нужны наши молитвы?! — Не знаю. Но это единственное, что мы с тобой можем сделать здесь, в тылу. — Не единственное! — воскликнула Алекс и вскочила на ноги. — Есть же много способов… фальшивое заключение, например! Правда, — она вдруг села обратно, уронила голову на руки и продолжила едва слышно, — отец никогда на это не пойдет — он считает, что это бесчестно. — Алекс, дорогая, я знаю, что ты чувствуешь, — тихо сказала Анна, погладив подругу по плечу. — Мой отец, — вместе с твоим, между прочим, — воевал с японцами, и я испытывала все то же, что и ты сейчас, поверь. — Нет, ты не знаешь! — взорвалась Алекс. — Та война была много лет назад, мы были детьми и ничего не понимали… — …нам было четырнадцать! — возразила Анна. — … сейчас все по-другому. Тебе не за кого бояться, Ромахина вряд ли призовут — кому нужны учителя? А твой отец и вовсе мертв! — последние слова Алекс выкрикнула, не замечая, как по щекам текут слезы. — Уходи, — тихо сказала Анна, едва узнавая собственный голос. — Уйди, я прошу тебя, пока мы окончательно не поссорились. Вернешься, как остынешь. — Да пожалуйста! — крикнула Алекс и вылетела из комнаты, не попрощавшись. Анна услышала, как громко хлопнула входная дверь, затем опустилась в кресло и закрыла лицо руками.

* * *

Алекс выбежала на улицу, утирая выступившие слезы. Она понимала, что глубоко не права — разве можно было забыть, как они с Анной провожали отцов на войну, как читали вместе их письма, как молились за них в церкви и как Алекс была первой, к кому пришла подруга после гибели отца. Алекс помнила, как они сидели в ее комнате и Анна безостановочно плакала, уткнувшись лицом ей в колени. Алекс знала, что очень обидела подругу, но, к сожалению, слова уже были сказаны и исправить этого было нельзя. Ей казалось, что никто и никогда не сможет ее понять, хоть и чувствовала смутно, что это не так. Как будто другие семьи не прощались со своими отцами, братьями, и мужьями. Но ей не было никакого дела до остальных. Какая ей к черту разница, кто и куда уходит, когда папа — ее папа! — вновь собирается на войну и может с нее не вернуться. Алекс было очень стыдно признаваться в этом себе, но в тот день, когда погиб отец Анны, она, хоть и всем сердцем сочувствовала подруге, мысленно вздохнула с облегчением — погиб чужой человек. Вернее, конечно, не чужой, а очень близкий и знакомый дядя Николай, которого она знала с самого детства, но все же — не ее отец. Дядя Николай погиб, но папа был жив. И это было главное. «Вечно у меня так, — с досадой думала Алекс по пути домой. — Сначала говорю, и только потом уже думаю…» Домой идти совершенно не хотелось. Все последние недели настроение там было тяжелое, почти траурное. Отец, вопреки обыкновению, был молчалив, угрюм и полон мрачной решимости погибнуть за Отечество. Мать тоже все больше молчала, а когда Алекс попыталась было с ней поговорить, лишь грустно вздохнула и сказала: — Александра, пожалуйста, хоть ты не начинай… и так тяжело. Однажды вечером Алекс пришла к отцу в кабинет. Она хотела поговорить с ним, предложить найти врача и оформить фальшивое заключение или и вовсе как бы случайно сломать руку — но не смогла кончить и первой фразы. Горло перехватило и Алекс замолчала, боясь расплакаться. Но папа все прекрасно понял. Он подошел к ней, обнял ее за плечи и сказал: — Солнышко, пойми, я не могу иначе. Я офицер, у меня присяга… — К черту присягу! — Тогда я пойду под суд. — Зато не на корм рыбам! Папа грустно рассмеялся и сказал: — Что мне в тебе всегда нравилось, Sunny, так это твое чувство юмора. Алекс было решительно не с кем поделиться своими переживаниями. Оставалась, конечно, Анна, но она была в положении и ей с лихвой хватало своих забот. Алекс было очень совестно тревожить ее еще и своими проблемами. И она старалась отвлечься, как могла. Она много читала в последние недели, проживала десятки выдуманных жизней и судеб, лишь бы не задумываться о собственной. А если она не могла читать, то старалась уйти из дома в театр, оперу, в синематограф, да хоть к черту на рога, лишь бы не думать ни о чем. В этих прогулках ее зачастую сопровождал Доманский. При мысли о нем Алекс грустно улыбнулась. Впервые они встретились осенью тысяча девятьсот двенадцатого года на Смоленском кладбище, и тогда Доманский показался ей очень странным и словно не с этого света. Она постоянно шутила над этим, пока не стала замечать, что шутки эти стали уж очень частыми. Годом позже она пришла в лицей на бал и отметила, что Доманский тоже там. А потом, в середине бала, он ее пригласил. Алекс едва узнала его — вместо мрачного и грустного человека с кладбища перед ней был жизнерадостный молодой мужчина. Алекс тогда решила, что он очень мил. Он танцевал вполне сносно, а она все время удивлялась, какой же он высокий. После бала он вызвался проводить ее до извозчика, но этот простой и короткий путь занял неожиданно много времени — они начали беседовать, да так и остановились в парке. Они стояли под фонарем, с неба падал пушистый крупный снег, оседая на плечах Алекс и полностью заметая стекла очков Доманского. Сначала он поминутно пытался отчистить их от снега, и это отчего-то выглядело немного комично, а потом он, отчаявшись, просто сунул очки во внутренний карман пальто. Алекс смотрела на Доманского и вновь не узнавала — у него вдруг стало такое мягкое и уязвимое лицо, что она даже на секунду растерялась. Он щурился, пытаясь разглядеть ее, снежинки оседали на его ресницах, и Алекс находила это весьма очаровательным. Они говорили о бале, о лицее, о жизни в целом и обо всем на свете, Доманский выглядел совершенно счастливым и улыбался, и Алекс улыбалась в ответ. В конце он попросил ее адрес, и она не стала возражать, а также разрешила писать, если будет желание. Первое письмо она получила через три недели, в середине ноября. Затем еще два. А ближе к Рождеству Доманский пригласил ее на каток. На месте выяснилось, что он не слишком хорошо катается, и в итоге он упал и утянул за собой Алекс. После были еще разные встречи, Доманский несколько раз несмело брал ее за руку, иногда дарил цветы. Но все вдруг изменилось. С конца апреля Алекс вдруг начала замечать, что Доманский внезапно стал холоден и замкнут, и начал вести себя как брат или лучший друг, но не более того. Поначалу Алекс не придавала этому особого значения — о чем могла идти речь, если она стеснялась признаться в своей симпатии даже себе? Но в июле Алекс все же сдалась. Обманывать себя не имело смысла и она признала, что ей на самом деле нравится этот высокий и тощий человек, в очках и с застенчивой улыбкой на лице. Она уже набиралась смелости для следующего шага — поговорить с Андреем об их странных отношениях, раз уж он сам говорить не желает, но вскоре ей стало совсем не до этого — началась война. К чести Доманского следует сказать, что он никогда не отказывал Алекс в очередной вылазке в театр или на прогулку, зачастую даже предлагал сам. Он не пытался лезть в душу и спрашивать, что случилось, они вообще не затрагивали тему войны — словно и не было ничего. И это было, пожалуй, хорошо. Вот и сегодня Алекс, едва придя домой, быстро послала Андрею записку и пригласила его прогуляться в Михайловском парке. Вечером они бродили по тенистым аллеям. Сентябрь лишь едва начался, и пусть до настоящей осени еще было далеко, но ее дыхание уже ощущалось повсеместно. По утрам Петроград затягивался туманом, воздух становился значительно холоднее, а перед рассветом делался таким прозрачным и свежим, какой бывает только ранней осенью. Смеркалось теперь несколько раньше, чем обычно, и сумерки были бархатными и синими, а деревьев словно легко коснулся царь Мидас и их кроны стали слегка позолоченными. Доманский в этот вечер говорил необычайно много — наверное, это от того, что Алекс была непривычно молчалива. — … и тут в учительскую заходит фрау Грише, вся в слезах. Я ее ни разу не видел такой, а я работаю там десять лет, — говорил он. — Оказывается, наши ученики мало того, что объявили ей бойкот, так еще устроили на ее уроке химическую атаку. Знаете, почему? Просто потому, что она немка! — Вот идиоты, — вздохнула Алекс. — И я о том же. Я попытался успокоить фрау и пообещал, что поговорю с ними. Тем более, что реактивы для своей акции они стащили у меня. — Поговорили? — вымученно улыбнулась Алекс. — Да, собрал зачинщиков. Но я не мастер убеждать, поэтому думаю, что тот мальчик, Анджелич… — …маленький и ушастый? — уточнила Алекс. — Да, он. Так вот, думаю, что я его не убедил. — Невозможно убедить всех на свете. — Согласен. Но фрау Эмму жалко. Она еще посмеялась тогда и спросила — неужели я готов ее защищать? И это после того, как десять лет назад она добивалась моего увольнения! — Это из-за Каверина? — А вы откуда знаете? — удивился Доманский. — Я вижу прошлое, — усмехнулась Алекс. — Считайте, что я спирит или медиум, что-то вроде Распутина. — Не похожи, — покачал головой Доманский. — У вас даже бороды нет. Алекс даже не улыбнулась — ее мысли были далеко. Когда Андрей рассказывал о своих мальчиках, она вспомнила, как сама в гимназии нередко шалила, и потом папу всегда вызывали к директору. Папа качал головой, вздыхал, но ни разу ничего не рассказал матери. Маленькой Алекс это очень нравилось, она считала, что они с папой — два заговорщика и у них есть особая тайна. Тогда Алекс казалось, что отец — сильнее всех в мире и сможет ее ото всего защитить, хоть от учителей в гимназии, хоть от более серьезных невзгод. — Я вижу, шутка не удалась, извините, — тихо сказал Доманский. — Простите, я вас не расслышала. — Что с вами, Александра? — вдруг спросил он. Они остановились в дальней аллее парка, почти не освещенной фонарями. Алекс медленно опустилась на стоявшую рядом скамью и спрятала лицо в ладонях. — Вы в последний месяц сама не своя. Может, я могу чем-нибудь помочь? — не сдавался Доманский. — Если только вы в силах отменить войну, — с горечью сказала Алекс. — Александра, послушайте… Алекс в очередной раз за последние дни душили слезы, но она старалась сдерживаться из последних сил — не хватало еще расплакаться при человеке, который ей нравится. — Если вы хотите плакать, то плачьте. В чувствах нет ничего постыдного, — сказал Доманский. Он осторожно сел рядом. Алекс казалось, что она только и ждала этих слов. Она давно не плакала настолько от души и навзрыд, как сейчас. Все слезы, копившиеся в ней почти месяц, вдруг хлынули из глаз, и даже если бы Алекс хотела их остановить, она бы не смогла. — Знаете, мой отец — офицер, и я… я не хочу его потерять, — наконец, выговорила она. — Мне страшно. Мне очень страшно, Андрей Витальевич, а я не могу ничего сделать. Я даже поделиться ни с кем не могу… я поругалась с Аней, а я совершенно этого не хотела! Я наговорила ей всякого… Поймите, я же не железная! Только не надо сейчас говорить о долге, или еще о чем-нибудь этаком — мне плевать! Пусть царь идет к черту вместе со всеми министрами и кайзером! — Я вовсе не собирался этого говорить, — растерянно сказал Доманский и протянул Алекс платок. — Вот, держите. Я вам очень сочувствую, правда… — Если бы это что-то меняло, — Алекс прижала к глазам платок. — У меня неважно получается утешать, — застенчиво сказал Доманский. — Но я попробую. Идите сюда. В следующий момент он осторожно обнял Алекс и крепко прижал к себе. Она продолжала плакать, уткнувшись ему в грудь, так что пиджак и жилет тут же промокли от слез, но никто этого не замечал. — Что бы ни случилось, вы всегда можете обратиться ко мне, — сказал Доманский, неловко гладя Алекс по плечу. — Я могу попросить вас сломать отцу руку или ногу? — усмехнулась сквозь слезы Алекс. — Увы, с этим я вряд ли справлюсь. — Что вы за человек, — всхлипнула Алекс. — Даже ногу сломать не можете… Доманский тихо рассмеялся. — Знаете, у вас такое необычное чувство юмора. Мало-помалу Алекс успокаивалась. Она не знала, сколько они просидели на этой скамейке, но воздух стал ощутимо прохладнее. Однако Алекс было почти все равно — она чувствовала себя в объятиях Доманского тепло и уютно. Ее щека и ухо прижимались к его груди, и она слышала, как размеренно тикают часы где-то в жилетном кармане, как еле слышно шуршат жилет и рубашка и как часто стучит под ними сердце. — Послушайте… с вами все в порядке? — заговорила, наконец, Алекс, непонятно отчего смутившись. — Я имею в виду — у вас так бьется сердце… вдруг с вами сейчас что-нибудь тут случится, что я буду делать? — Я немного волнуюсь, — отозвался Доманский и, судя по голосу, смущен он был не меньше. — Нечасто утешаете плачущих девушек в парках? — Да, вроде того… особенно девушек, которые мне не безразличны… — едва слышно сказал Доманский и умолк. Алекс отчего-то даже не удивилась, ее волновало совсем другое. Она отстранилась, взглянула Доманскому в лицо. — Почему вы раньше не говорили? Все эти месяцы от вас едва было можно добиться слова, вы были словно каменный истукан… — Я не каменный! — воскликнул Доманский. — Просто… просто я не хотел тешить себя надеждой. Я боялся, что я к вам привяжусь, а вы однажды умрете… — быстро проговорил он и опустил голову. — ЧТО? — Ничего… я не хочу однажды вас потерять, Александра, — совсем тихо ответил он, обращаясь, кажется, больше к собственным рукам, нежели к Алекс. — Да с чего вы взяли?! — возмутилась она. — Я пока еще умирать не собираюсь. Доманский поднял голову, нетвердой рукой снял очки. — Это все из-за моей первой жены… — Я знаю, она умерла, — нетерпеливо сказала Алекс. — И что? — Пожалуйста, дайте мне сказать! Я очень ее любил, и сына тоже. Я тяжело переживал их смерть, я вообще не помню, что происходило в тысяча девятьсот пятом. Я люблю вас, но я… не хочу ходить на Смоленское еще и к вам. — А вот не дождетесь! Я еще успею вам надоесть, поверьте мне. Я не ваша покойная жена. И вы… — Алекс глубоко вздохнула и выпалила. — И вы мне тоже нравитесь. Из груди Доманского вырвался тихий смешок, он снова попытался обнять Алекс и сказал: — Знаете, это было немного заметно. — Что?! И вы молчали? — Алекс вновь отстранилась и смотрела на Доманского, словно впервые его видит. — Я не знал, что вам сказать, тем более, что я чувствовал то же самое. У вас, Александра, все на лице написано. — Вот беда, — вздохнула Алекс. — Значит, шпионкой мне не бывать. — Вы мне нравитесь, — повторил Доманский. — Вы очень открытая, очень живая… — …было бы странно, если бы вам понравилась не живая девушка, — не сдержалась Алекс. — Хотя, если вспомнить, где мы познакомились… И Алекс впервые за вечер засмеялась. — Ну хватит, я прошу вас. Я тогда сразу обратил на вас внимание — знаете, кругом было так мрачно, недавно прошел дождь, все вокруг серо и беспросветно. И тут вдруг вы… я почему-то запомнил ваши рыжие волосы. Я в тот миг подумал, что вы очень красивы, а ваши волосы и вовсе словно последний всполох уходящей осени… — Ну и сравнения у вас, — покачала головой Алекс, но на самом деле ей было очень приятно. — Но в любом случае я рада, что мы встретились. Идемте, кажется, мы здесь засиделись. Доманский поспешно поднялся и подал ей руку. — Да, разумеется. Пойдемте, и правда стало гораздо прохладнее. Некоторое время они шли молча, а когда достигли выхода из сада, Доманский осторожно спросил: — Как вы сейчас себя чувствуете? Алекс притворно задумалась на секунду и ответила: — Ну, что сказать… войну мы с вами не отменили, сломать что-нибудь отцу вы отказываетесь… Но я с вами поговорила, и мне стало намного легче, честно. Я думаю, мне давно это было нужно, и спасибо вам за то, что выслушали. Ну а еще мы с вами, наконец, выяснили, что оба питаем симпатию друг к другу. — Я рад, что вам лучше. Я готов слушать вас хоть каждый день, если это вам поможет. — Не обещайте этого, — Алекс предупредительно вскинула руку. — Я надоем вам к концу первой же недели. — Хорошо, не буду, — смиренно сказал Доманский и продолжил. — Тогда вы обещайте мне кое-что, ладно? Помиритесь, пожалуйста, с Анной Николаевной. Алекс тяжело вздохнула и проговорила: — Я уже думала об этом. Непременно на днях зайду к ней. Остаток пути они проделали в молчании, но Алекс нисколько не смущала тишина. Она шла по ярко освещенным улицам под руку с приятным ей человеком, и пусть все оставалось как прежде — война никуда не исчезла, а отец все так же собирался в ближайшие дни на фронт, — Алекс впервые за месяц чувствовала себя почти спокойно.

* * *

Алекс хотела прийти к Анне на следующий же день и сразу попросить прощения, но ей пришлось задержаться почти на неделю — в последующие два дня они с мамой провожали отца, затем Алекс не застала подругу дома, а еще работа в гимназии отнимала много времени. Поэтому к Анне она попала только в середине сентября. Она стояла у двери, не решаясь постучать и перебирая в голове слова извинения. Слова эти никак не хотели складываться в связные предложения, и Алекс, наконец, махнула рукой и несколько раз громко ударила кулаком по двери. Анна появилась на пороге сразу, словно давно ждала подругу. Алекс показалось, что за то время, что они не виделись, живот у Анны вырос еще больше, а сама она стала еще бледнее и печальнее. Некоторое время девушки молча смотрели друг на друга и Алекс казалось, что эта напряженная тишина давит ей на уши. Наконец, она не выдержала. — Здравствуй, Аня. И, не успела Анна сказать и слова, как Алекс тут же с чувством выпалила: — Прости меня, я такая дура! Аня, я не должна была всего этого говорить, мне так стыдно… — Я давно на тебя не сержусь, — тихо сказала Анна. — Вернее, сначала я обиделась, но все уже кончено. Едва Анна произнесла последние слова, как она и Алекс крепко обнялись, как когда-то в детстве. Час спустя девушки уже сидели за чаем в гостиной. Прибежавший кот Мишель привычно устроился на коленях Алекс и глухо урчал, а сама девушка вновь заговорила: — Ты прости меня, Аня. Я была не в себе и не должна была… — Перестань, это все в прошлом. Забыли. Лучше расскажи, как ты себя сейчас чувствуешь? — Немного лучше, — ответила Алекс, едва заметно покраснев. — То есть, ничего не изменилось, конечно, отец уже ушел, но в тот день, когда мы с тобой поссорились, я виделась с Доманским… — И что? — Анна заинтересованно подалась вперед. — Мы наконец-то объяснились! — воскликнула Алекс. Мишель недовольно мяукнул и спрыгнул на пол. — Поздравляю! Это просто отличная новость. Сейчас они нужны как никогда. — Это точно, — кивнула Алекс. — Кстати о добрых вестях…знаешь, я тоже хотела спросить тебя кое о чем… — Анна замялась, невольно провела рукой по животу. — Если все будет хорошо, ребенок появится совсем скоро, в декабре. И знаешь, ему, как любому христианину, будут нужны духовные родители… В общем, Алекс, ты будешь крестной? Алекс на секунду показалось, что она ослышалась. Затем она вдруг подумала: как же быстро летит время! Кажется, только вчера они вместе играли в индейцев, и вот уже Анна — мать, а она — крестная мать ее ребенка. — Что скажешь? — спросила Анна. — Почту за честь, — дрогнувшим голосом ответила Алекс. Девушки вновь обнялись и после Анна сообщила: — Саша предложил Каверину быть крестным отцом, он уже согласился. Духовные наставники Александр и Александра — звучит красиво. Алекс впервые за последние дни искренне и беззаботно рассмеялась: — Да, только сомневаюсь, что мы вдвоем научим твоего малыша праведной жизни.

* * *

Незаметно пролетела осень и лицей вновь начал готовиться к Рождеству. За прошедшее время страсти, связанные с войной, несколько улеглись, и жизнь вошла в относительно привычное русло. После химической атаки на уроке сольфеджио и разговора с Доманским Бранко и остальным зачинщикам пришлось извиниться перед фрау Грише, а к октябрю мальчикам и вовсе надоел бойкот и он постепенно сошел на нет. На фронт тоже уже почти никто не рвался, даже Бранко притих — сказывались новости о первых погибших и неудачная Восточно-Прусская операция. Иногда Миша ловил себя на том, что он смирился с войной и уже почти не обращает на нее никакого внимания. Единственное, что так или иначе связывало его с военными действиями — скупые, вымаранные военной цензурой письма, которые иногда присылал с фронта Митя. Если поначалу его письма были исполнены оптимизма, то теперь он писал все более сухо и лишь просил родителей прислать ему что-нибудь из еды или теплых вещей. Еще, разумеется, участились благотворительные концерты в пользу фронта и солдат, и Миша вдруг начал понимать, что ему по-настоящему нравится поддерживать младших учеников, в частности Олега, и даже немного его опекать. За прошедшие месяцы Олег начал немного лучше и четче говорить, и, что Мишу особенно радовало, на заключительной репетиции перед Рождественским концертом он почти не волновался. Чего нельзя было сказать о Ромахине. С самого утра мальчики заметили, что хормейстер словно сам не свой и очень взволнован. Репетиция прошла гладко, однако от хористов не укрылось, что мыслями Ромахин как будто не с ними, и все действия выполняет механически. Выглядел он тоже неважно — как будто всю ночь совсем не спал. Загадка его состояния разрешилась сразу после репетиции. — Господа, я прошу меня простить, если я был невнимателен или допускал ошибки. Но я надеюсь, что вы меня поймете. Знаете, сегодня ночью у меня родился сын… Миша был готов поклясться, что Ромахин при этих словах чуть не плакал от избытка чувств. Хор возбужденно загудел, мальчики поздравляли своего учителя и наперебой задавали ему вопросы: как зовут ребенка? Здоров ли он? Большой он или маленький? Как себя чувствует Анна Николаевна? Ромахин с трудом призвал мальчиков к порядку и, наконец, ответил: — Спасибо, господа, я очень тронут. Мы назвали его Петром, он большой, настоящий богатырь, — Миша отчетливо услышал в голосе Ромахина нотки гордости. — Анна Николаевна и Петя, слава Богу, чувствуют себя хорошо и сейчас отдыхают. А теперь, прошу меня еще раз простить, я должен идти к ним. И Ромахин покинул зал под одобрительные возгласы мальчиков.