Хористы

В начале мая весна окончательно вошла в силу и одела Петроград во всевозможные оттенки изумрудного. Солнце пригревало почти по-летнему, едва пробившиеся листья на деревьях и молодая трава налились зеленью; в парках и садах распускались и тянулись к свету первые в этом году цветы. Воздух дышал весной и казалось, что войны, которая шла вот уже почти год, нет и не было никогда. Петроград вновь воскресал после долгой серой зимы, а лицей давал очередной концерт, в этот раз не благотворительный, которых в последний год стало много, а вполне обычный — перед днем рождения государя. В этот раз у Бори не было ни одного соло, но он совсем не расстроился. Он стоял и пел вместе со всеми, и думал, что это, возможно, его последний концерт — в начале января ему исполнилось пятнадцать, скоро начнется мутация голоса. Уваров вот уже не поет, а он на полгода младше. Но пока еще Боря пел и разглядывал солистов. Среди них был и первоклассник Олег Владимиров — мальчик-заика, которого взялись опекать Анджелич и Мишка Самарин. Надо сказать, они даже немного преуспели — Владимиров и правда стал меньше заикаться. Но вот концерт подошел к концу, они привычно поклонились и удалились под грохот аплодисментов. Многие утирали пот со лба, Мишка хвалил Владимирова, Ромахин выглядел усталым, но довольным успешно проведенным концертом. Также все вместе они покидали Певческую капеллу. Боря с наслаждением вдыхал свежий, пахнущий цветами воздух, как вдруг шедший рядом Огарев похлопал его по плечу и сказал: — Смотри! Эта женщина снова здесь! — и он указал на ворота. — Да ты шутишь! Боря обернулся. Антон не соврал — у ворот и правда стояла пожилая женщина. Седые волосы убраны в строгий пучок, совсем как у фрау Грише, одета аккуратно, но все же не роскошно. Впервые он увидел эту даму два года назад, в день премьеры «Волшебной флейты», но тогда он не придал этому значения — мало ли, кто там на них смотрит? Но после он стал часто замечать ее и на других концертах. Она всегда сидела в одном из первых рядов. Боря не мог толком ее разглядеть, но отчего-то всегда был уверен — женщина смотрела на него. Боря почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Пожалуй, надо, наконец, все выяснить. — Я сейчас, — сказал он Антону. — Я с тобой! — тут же воскликнул он, но Боря жестом его остановил. — Нет, не стоит. Ты иди, я догоню. Если меня вдруг хватятся — придумай что-нибудь, ты же можешь. Скажешь… ну не знаю… живот скрутило, вот. — Ладно, — тяжело вздохнул Антон. Боря незаметно отделился от строя однокашников и направился к женщине. Удивительно, но страха или тревоги не было, а было скорее любопытство. Что заставило эту женщину два года подряд ходить на все их выступления, и, возможно — это даже представить было странно, — исключительно ради него? Он подошел и остановился в полуметре от незнакомки, с интересом ее разглядывая. На вид ей было лет шестьдесят, но, возможно, и больше. Бледное, прежде наверняка симпатичное, лицо покрывала сетка морщин, отчего оно слегка напоминала печеное яблоко. Какое-то время они молча стояли друг против друга, пока, наконец, Боря не выдержал: — Кто вы? — спросил он, не удостоив женщину приветствием. Незнакомка неожиданно всхлипнула и тут же прижала руку ко рту, словно стыдясь своих чувств. — Здравствуй, Боря. Он даже отступил на шаг от изумления. Откуда она его знает? Он эту женщину раньше не встречал, это было настолько же верно, как-то, что его зовут Борис Князев. — Мы знакомы? — настороженно спросил он. Пожилая дама поспешно покачала головой, затем достала из сумочки белоснежный платок и промокнула глаза. — Нет-нет, совсем нет. То есть, конечно, знакомы, но ты этого не помнишь… — Я вас не понимаю, — сухо сказал Боря, и, совсем как дурно воспитанный мальчишка, сунул руки в карманы. — Я все объясню, — торопливо сказала незнакомка. — Меня зовут Наталья Ивановна, и я — твоя бабушка. Боре нервно усмехнулся. Это что, шутка какая-то? А что, розыгрыш вполне в духе какого-нибудь Анджелича. Какая бабушка, о чем она? Боря знал одну бабушку, Софью, она была со стороны матери и умерла незадолго до его рождения. Конечно, могли быть какие-то родственники со стороны отца… Но отца нет в живых двенадцать лет, Боря его и не помнит почти. О других Князевых некому было рассказать, и Боря считал, что и они умерли тоже. Наталья Ивановна словно прочла его мысли и поспешно добавила: — Со стороны отца. — Почему я должен вам верить? Он вдруг подумал, что Антон Огарев не поверил бы первой встречной и обязательно попросил бы доказательств. Поэтому он совсем уж по-ребячески добавил: — Чем докажете? Женщина словно ждала этих слов. Она быстро подцепила пальцами тонкую золотую цепочку на шее и извлекла из-под одежды небольшой медальон, тут же его раскрыв. Из медальона, со слегка выцветшей фотографии на Борю смотрел отец. Он был чуть младше, чем на свадебном фото с мамой, которое хранилось у Бори в чемодане, но это, несомненно, был он. Здесь ему было лет двадцать. У него были такие же, как у Бори, острый нос и густые темные брови, в остальном тоже угадывалось явно не случайное сходство. У Бори в голове словно взорвался фейерверк, вроде того, что он видел на трехсотлетии Романовых. Вопросов было так много, что он не мог решить, какой лучше задать, поэтому остановился на самом очевидном: — Если это правда, то почему я вас не знаю? Мне никто о вас не рассказывал. — Ты не торопишься? Мы могли бы пойти в ближайший сквер и там поговорить. Боря хотел сказать, что вообще-то он торопится, что вскоре в лицее его обязательно хватятся. И вообще, пожалуй, не стоит идти куда-либо с человеком, которого видишь впервые в жизни. Но перед глазами все еще стояло фото из медальона, а любопытство было таким сильным, что Боря выпалил: — Не тороплюсь. Идемте. Всю дорогу до ближайшего, Михайловского, сквера они хранили молчание. Боря пытался выбрать хоть один из вопросов, но так и не смог этого сделать, поэтому, когда они, наконец, опустились на одну из скамеек, он просто сказал. — Ну, рассказывайте, что ли. — Я даже не знаю, с чего начать, — развела руками Наталья Ивановна и вновь промокнула платком глаза. — Прости, я расчувствовалась… — Ну, хотя бы, почему вы вдруг появились сейчас? Почему не раньше? — Потому что твои дядя и тетя мне запретили, — просто ответила женщина. — Они сказали, что не позволят тебе общаться со всякими голодранцами. Они оба, — больше, наверное, тетя, — невзлюбили твоего отца. — Но он же дворянин! — возмутился Боря. — Без денег и почти без земли, — пожала плечами Наталья Ивановна. — Да еще и уехал в… — …в Буй! — подхватил Боря. — Господи, ну и название… Ну да, это все логично. Дядя иногда любит похвастаться, что мы ведем род аж от Рюрика. А Князевы, наверное, не такие древние. И вы смирились? Наталья Ивановна заметно смутилась. — Я решила, что, может, они и правы. Я не могла тебе ничего дать и, пожалуй, они приняли верное решение. А потом, лет пять назад, Митя сказал, что ты теперь в лицее и тоже поешь, как твой отец. — Митя? — рассеянно переспросил Боря. — Митя Королев, — пояснила бабушка. — Он мне здорово помог после того, как Саша, твой папа, умер. Боре показалось, что он ослышался. Одна новость удивительнее другой! — Наш математик, что ли? — Конечно, — кивнула бабушка. — Они с твоим папой были большие друзья. Он и маленький князь Вяземский были желанными гостями у нас дома. Вяземский мне тоже помогает. Боря обхватил голову руками, словно пытаясь уложить там все, что только что услышал. — Так, ладно тетя и дядя… но почему Королев мне ничего о вас не говорил? — Он хотел нас познакомить, но я не разрешила. Я подумала, что тебе не нужны такие родственники. Я только попросила его помочь с билетами на концерты. Когда я смотрела на тебя, я словно возвращалась на тридцать лет назад — твой папа вот точно так же пел когда-то. Я видела ту оперу. Ты молодец и очень хорошо поет, совсем как отец. — Спасибо, — пробормотал Боря, не зная, что и думать. Ранее он был интересен только няне, Анне Ивановне, которая исправно приходила на все его выступления и которая возилась с ним больше, чем с кузенами и с собственными детьми. Теперь неожиданно появился еще один такой человек. Боря хотел бы задать еще множество вопросов и сидеть здесь еще долго-долго, слушать истории об отце и дышать майским воздухом, но он вспомнил, что Огарев и остальные наверняка уже добрались до лицея. Возможно, его уже хватились и вовсю ищут… Нужно было бежать. — Вы меня извините, — начал было Боря, поднявшись на ноги. — Я должен идти. Меня наверняка уже обыскались. — Приходи в гости на выходных, — сказала вдруг Наталья Ивановна, тоже поднимаясь. А затем тут же продиктовала адрес. — Запомнил? Или записать? — Запомнил, — неуверенно кивнул Боря. — Я пойду. Рад был познакомиться. Весь обратный путь до лицея Боря проделал бегом. Едва он, красный и запыхавшийся, влетел, наконец, в спальню, как тут же столкнулся с Антоном. — Ну наконец-то! — воскликнул он. — Ты где был? Я уж думал, та дама тебя убила и сбросила в Мойку! — Потом расскажу, — выдохнул Боря, тяжело падая на постель и стараясь отдышаться. — Тебя Ромахин ищет, — подошел к ним Володя. — О, вот, кстати, и он. На пороге и правда показался Ромахин, и Боря заметил, что он сильно обеспокоен. — Борис! — строго сказал он. — Пойдемте со мной. Они вышли в коридор — суровый Ромахин и пунцовый, все еще толком не отдышавшийся Боря. Остановившись рядом с одним из окон, Ромахин продолжил тем же строгим тоном: — Где вы были все это время? Объяснитесь. — Живот скрутило, — пробормотал Боря, морщась для убедительности. — Пришлось вернуться обратно, а потом уже бегом сюда. Ромахин выразительно приподнял брови и Боря подумал, что вряд ли он поверил. — Правда? Впрочем, Огарев говорит то же самое. Хорошо, на первый раз прощаю, но впредь постарайтесь больше не исчезать. Я несу ответственность за вас всех и не хочу, чтобы с вами что-то случилось. Боря подумал, что Ромахин наверняка хотел сказать: «И не хочу потом держать ответ перед вашими семьями». Ему тут же захотелось возразить, что не стоит беспокоиться — уж кто-кто, а дядя и тетя вряд ли расстроятся, если с ним что-то случится. Вот Анна Ивановна — другое дело. Но вместо этого Боря только покаянно кивнул. — Ну ладно, — Ромахин смягчился. — Бегите к друзьям. После ужина, когда часть мальчиков ушла в комнату отдыха, а часть — готовить уроки на завтра, Боря отправился в гимнастический зал. Вместе с ним туда пошел и Антон, который заявил, что уроки давно готовы, и разговор с другом явно будет поважнее. Какое-то время они провели в молчании. Антон сидел на гимнастическом козле, а Боря от души молотил боксерскую грушу. — Здорово у тебя получается, — сказал, наконец, Антон. — Научишь как-нибудь? Боря остановился, с сомнением оглядел тощие руки друга и протянул: — Тебе бы вообще спортом заняться не помешало. Антон пропустил его колкость мимо ушей и спросил: — Так что, ты выяснил, что это за женщина? Боря в последний раз ударил по груше, и подошел к Антону, протянув тому руки в перчатках: — Помоги снять… спасибо. Да, выяснил. Она… Он вдруг замялся, не зная, стоит ли говорить Антону о сегодняшнем открытии. Безусловно, Антон — лучший друг, который с ним с первого дня в лицее и от которого у Бори никогда не было тайн. Но сейчас откровенничать с ним почему-то не хотелось, словно сегодняшняя встреча была настолько личная, что нельзя было поведать о ней даже другу. Однако с другой стороны — Антон ему обо всем рассказывал. Он даже пригласил его в гости пару лет назад, страшно при этом стесняясь, и Боря потом понял, почему. Огарев словно жил в ритуальной конторе или в каком-нибудь странном музее. Все время, что Боря провел в гостях, он думал, что находится на похоронах или поминках — повсюду были вещи покойного отца Антона, в доме царила почти торжественная тишина, тетушка Антона носила траур и разговаривала так тихо, что ее слова едва можно было разобрать, а в гостиной, на почетном месте, висел огромный фотопортрет Огарева-старшего. И Боря решился: — Она моя бабушка. — Да ну! — Антон спрыгнул с козла, едва его не уронив. — Она же давно умерла! — Это другая, со стороны отца, — и, предупреждая вопросы друга, Боря добавил. — Говорит, ей запретили меня видеть, и вот она ходила на концерты все эти годы. Антон присвистнул. — Сильно. И что думаешь делать дальше? — Не знаю, — Боря пожал плечами, затем подошел к висевшим кольцам, подпрыгнул и уцепился за них. — Она пригласила меня в гости. — Пойдешь? Боря выполнил переворот, затем спрыгнул на пол и вновь неопределенно дернул плечом. — Черт знает… Ты что скажешь? — Я бы пошел, — ответил Антон, не раздумывая. — Не каждый день у тебя находятся родственники. Я был бы рад, если бы у меня еще кто-нибудь нашелся. — Возможно, ты и прав.

***

Всю следующую неделю Боря ждал наступления субботы и одновременно немного ее страшился. С одной стороны ему было очень любопытно вновь увидеть новообретенную бабушку, как следует ее рассмотреть и подольше поговорить с ней о родителях, с другой же — он совершенно не представлял, что он ей скажет при встрече. И нужна ли ему эта встреча вообще. Пока он размышлял таким образом, суббота, наконец, наступила. Едва дождавшись окончания уроков, мальчишки высыпали за лицейские ворота. — Мы идем в синематограф! — возвестил Бранко. — На «Антихриста». А потом будем есть мороженое в парке. — Ты с нами? — спросил Борю Мишка Самарин. — Присоединяйся, думаю, будет здорово. — Нет, — Боря покачал головой. — В другой раз, извини. И он ушел, слыша, как возмущался Уваров: «Видел я вашего «Антихриста» — полная ерунда, агитка агиткой!». Всю эту неделю Боря прокручивал в голове адрес, названный Натальей Ивановной. Выходило, что пусть ему предстоит неблизкий — до самой N-й линии Васильевского острова, а это никак не меньше часа пешком. Но он нисколько не огорчился. Идти через мосты и мостики, подставляя лицо теплому майскому солнцу, и вдыхать весенний воздух, который не удавалось перебивать даже фабричным трубам, было приятно. Солнце грело спину и на середине пути Боре стало жарко. Он стащил с себя форменную синюю куртку и небрежно перекинул ее через руку, оставшись в одной матроске. Достигнув Васильевского, он слегка задержался у ограды Смоленского кладбища, разглядывая многочисленные памятники и кресты. Подумалось вдруг, что он понятия не имеет, где нашли последний приют родители. То есть, он, конечно, знал, что они похоронены за много верст отсюда, в городке Буй Костромской губернии, но он никогда не был на их могилах. Он подумал, что надо бы съездить туда, и отыскать их. Вот закончит лицей, и первым делом обязательно поедет. С этими невеселыми мыслями он добрался, наконец, до нужного дома и мрачно усмехнулся. Четырехэтажный дом со стенами, выкрашенными отвратительной желтой краской, когда-то знавал лучшие времена. Теперь же он выглядел обшарпанным и ветхим и, словно стесняясь своего убожества, старался спрятаться посреди более респектабельных новых зданий. Боря какое-то время поплутал по внутреннему, в меру замусоренному и темному даже в солнечный день двору, пока, наконец, не отыскал нужную парадную. Чувствуя нарастающее волнение, он взбежал на третий этаж и остановился в нерешительности перед простой деревянной дверью. «Ну что ж ты боишься? Сам ведь пришел!», — укорил себя Боря, затем глубоко вздохнул и постучал. Почему-то он думал, что дверь распахнется сразу, но пришлось ждать несколько минут, прежде чем ему, наконец, открыли. На пороге он увидел Наталью Ивановну в простом домашнем платье, когда-то темно-синем, а теперь уже сильно выцветшем. — Боря! — всплеснула она руками. — Ты все-таки пришел! — Здравствуйте, — застенчиво сказал Боря, снимая форменную фуражку. — Проходи, не стой на пороге. Он оказался в небольшой полутемной прихожей, обставленной аккуратно, но небогато. Почти сразу его проводили в гостиную, где почти вплотную друг к другу поместились обитые траченным молью плюшем диван и кресла, между которыми стоял кофейный столик. На каминной полке теснилось множество фотографий в потемневших рамках, они же висели на стенах. В угол, ближе к окну, оказался втиснут громоздкий рояль и Боря подозревал, что на нем давно никто не играл. Позади дивана, сразу под морским пейзажем, нашелся большой книжный шкаф. Боря подошел к камину и принялся разглядывать фото. Он почти никого не узнавал, лишь догадался, что милая девушка, стоявшая под руку с серьезным молодым человеком — Наталья Ивановна в юности. А рядом, вероятно, дедушка. Также Боря нашел множество фотографий неизвестной ему девочки — она улыбалась с каждого снимка и была неуловимо похожа на Наталью Ивановну. — Это Ксения, — пояснила бабушка, появляясь в гостиной с кофейником и подносом с пирожными. — Моя старшая дочь. Она могла бы быть твоей тетей. — А что… — начал было Боря, но бабушка тут же ответила. — Она умерла за три месяца до окончания гимназии. Скоротечная чахотка. — Ой… — Она мечтала уехать в деревню и учить там детей, совсем как мы с твоим дедушкой. — А разве вы тоже? — Конечно. Присаживайся, попробуй пирожные. Пирожные оказались очень вкусными и таяли во рту. Но далее Боря почти к ним не притронулся, так же как к остывавшему кофе — он слушал Наталью Ивановну, раскрыв рот. Она в свою очередь рассказывала, как сразу после свадьбы она и ее муж, дедушка Владимир, поехали в одну из деревень Псковской губернии, желая учить крестьянских детей, а также дать образование их родителям. Молодые Князевы провели там чуть более семи лет, там же родились их дети — Ксения и Александр. — И как все прошло? У вас получилось? — спросил Боря. Ему отчего-то было тяжело представить эту пожилую усталую женщину юной девушкой, которая горела идеями просвещения и уехала в глушь. — Что-то получилось, что-то нет, — пожала плечами бабушка. — Ты кушай. Чтобы чего-то добиться, нужно положить на это жизнь, а мы провели там всего семь лет. Каюсь, мы решили, что нашим родным детям хорошее образование важнее, и вернулись в Петербург. Видишь рояль? Боря кивнул. — Я раньше на нем часто играла, у нас даже были семейные музыкальные вечера. Твоему папе они очень нравились. Он обожал петь, мы рано заметили, что он неплохо поет. Мы начали с ним заниматься, а потом твой дедушка вдруг простудился и вскоре умер. И мы остались втроем — я, Ксения, которой исполнилось одиннадцать, и восьмилетний Саша. — Я бы тогда бросил пение к чертовой матери, — с чувством сказал Боря, отпивая уже холодный кофе. Он оказался противным и горьким на вкус, но Боря почти этого не заметил. — А Саша начал заниматься усерднее, видимо, так он справлялся с потерей отца. Потом он оказался в вашем лицее. Вскоре стал солистом, а еще у него появились друзья — Митя Королев и Эдечка Вяземский. Да вот они, сейчас покажу. Наталья Ивановна подошла к камину, сняла с полки одну из фотографий и протянула Боре. Со снимка на него смотрели четыре мальчика лет двенадцати — в одном из них он без труда узнал отца. Другой мальчик, с хитрым круглым лицом — безусловно, их директор. Серьезный мальчик постарше — конечно же, математик Королев. Только четвертый мальчик, долговязый и худой, был Боре незнаком. — А это кто? — Ах, этот… — бабушка слегка нахмурилась. — Антон Бергер, был четвертым в их компании. — Я слышал про него! — воскликнул Боря. — Мне Королев рассказывал. Отец с ним подрался. Этот Бергер оговорил одного из товарищей, а отец об этом узнал и вызвал на разговор, в итоге они подрались. Сначала хотели исключить обоих, потом разобрались и вылетел только Бергер. — А Саша получил травму головы и долго лечился, — мрачно закончила бабушка. — Ужасный был год. Ксения умирала, Саша тяжело выздоравливал… А потом он мне заявил, что не будем ни певцом, ни музыкантом, а станет врачом и уедет в какую-нибудь далекую губернию. — У вас это, кажется, наследственное, — не сдержался Боря и взялся за новое пирожное. — Знаете, а сын этого Бергера учится у нас. Он неплохой, но в первом классе тоже отличился — пугал нашего солиста призраком, и тоже получил в нос. — А я до сих пор поверить не могу, что Вяземский теперь директор, — бабушка впервые за все время засмеялась, и Боря вдруг подумал что они с ней, пожалуй, чем-то похожи. — Он в детстве вечно нарушал правила, устраивал разные розыгрыши — не всегда безобидные и зачастую вместе с Сашей. На замечания не реагировал, все время повторял: «Я князь и сын основателя — что мне будет? Ну и за друзей замолвлю словечко тоже». Ты знал, что твоей матери долгое время нравился Эдечка? Боря кивнул и грустно улыбнулся. — Да, мне тоже Королев рассказал. У них в Павловском* был бал, отец с друзьями приехали туда. Им было шестнадцать, маме — двенадцать. Отец и директор по очереди пригласили ее на танец, просто пожалели — их с младшими девочками тогда почти не приглашали. С тех пор мама была влюблена в Вяземского. — А потом Саша пришел на ее именины вместе с Эдечкой. Твой отец тогда окончил медицинский факультет и покорил Лизу рассказами о том, как мечтает спасти всех людей на задворках империи. Какая девушка тут устоит? — Любая! — Боря расхохотался так, что едва не облился кофе. — Но мама оказалась такой же. Только дедушка был против, и пришлось венчаться тайно. — Они потом быстро уехали, и Саша часто писал мне. Если хочешь, я отдам тебе все его письма. Боря вспыхнул. У него не было ни одного отцовского письма, записки или дневника. Письма матери из Буя — были, Анна Ивановна даже читала их когда-то по вечерам, вместо сказок. А вот чего-то от отца, кроме одной свадебной фотографии, да рассказов Королева в часы их прогулок по парку или дополнительных занятий математикой — не было. — Я буду рад, — дрогнувшим голосом ответил он. — Я принесу. И прямо сейчас покажу тебе одно из них, думаю, оно тебе будет наиболее интересно. Бабушка вновь вышла из гостиной, оставив Борю в одиночестве. Он вытер руки о салфетку, и, не в силах более сидеть, принялся ходить по гостиной, пока, наконец, не остановился у книжного шкафа. Он разглядел несколько приключенческих романов, какие-то атласы и справочники… вдруг взгляд зацепился за знакомые фамилии, которых никак не могло быть в этом шкафу. «Карл Маркс? — недоверчиво подумал Боря. — Кропоткин? А эти как тут оказались?» Придумать, что ему с этим делать, он не успел — в гостиной вновь появилась бабушка, сжимая в руках пачку пожелтевших конвертов. Она взяла верхний и протянула Боре: — Держи. Дрожащими пальцами Боря взял письмо, прочел обратный адрес — Костромская губерния, Буйский уезд, город Буй, земская больница, отправитель — Александр Князев. Боря так торопился вскрыть конверт, что едва не порвал его. Оттуда ему на колени выпал тонкий листок. Боря развернул его и принялся жадно читать. Почерк отца оставлял желать лучшего — он был похож на тот самый знаменитый врачебный почерк, о котором он много слышал. Но все же текст можно было разобрать. А еще Боря с удовольствием отметил, что отец точно так же, как и он, писал буквы «д», «у» и «а». Письмо было совсем короткое, но Боря перечитывал его снова и снова, не веря, что держит его в руках. «Дорогая мама! Спешу сообщить тебе — мы с Лизой стали родителями! Это мальчик, он не очень большой, но крепкий и здоровый, и немного похож на тебя. Он родился вчера — очень тревожный и очень радостный для нас день… Лизанька большая умница, все прошло, слава Богу, благополучно. Она чувствует себя хорошо и шлет тебе горячий привет. С малышом тоже все в порядке, он очень громкий. Знаешь, у него такой сильный голос, что мы подумали: может, в будущем он тоже начнет петь? Мы решили назвать его Борисом — сколько можно называть детей в честь родственников? Мы подумали, что Борисов у нас еще не было. Надеюсь, что это письмо дойдет до тебя как можно быстрее. Целую и обнимаю тебя крепко, приезжай как только сможешь.

Нежно любящий тебя Александр. 10 января 1900 года»

Закончив, наконец, читать, Боря почувствовал то же, что и в детстве, когда слушал письма матери. Родители вновь становились не просто абстрактными фигурами, которые когда-то там существовали — они обретали собственный облик, мысли и чувства. Письма матери и это письмо отца, написанное за тысячу верст от Петрограда, доказывали, что родители все-таки жили, и жили не так уж и давно. Что они оба радовались рождению Бори и гадали, кем он станет, что они наверняка долго выбирали ему имя; что мама, судя по ее письмам, очень тяжело переживала разлуку с семьей. Когда Анна Ивановна впервые показала Боре те письма, то сказала, что мама так и не решилась их отправить. Толстую пачку конвертов, перетянутых веревочкой, передал тестю Александр Князев уже после смерти жены. Боря поднял взгляд на Наталью Ивановну и понял вдруг, что перед глазами все плывет. Он недовольно моргнул и шмыгнул носом. — Спасибо. Я, пожалуй, и правда заберу все это. И прежде, чем бабушка успела что-либо сказать, Боря быстро указал на книжный шкаф. — Я тут рассматривал ваши книги… Вы знаете, у вас там Маркс и Кропоткин. В ответ бабушка рассмеялась и ответила: — Конечно, знаю! Это ведь я их туда поставила. — Я не это хотел сказать, — смутился Боря. — Просто — это же нельзя… — Ты правда так думаешь? — Не знаю, — Боря растерялся. — Но это официально запрещено. — Значит, был смысл запрещать, как думаешь? Значит, в этих книгах есть что-то такое, что не понравится государю и остальным. А не понравится потому, что это — правда, — и неожиданно бабушка подмигнула ему и при этом словно помолодела на много лет. — Ты можешь взять их, если хочешь. Потом расскажешь, понравилось ли. — Ну, пожалуй, можно, — все так же растерянно протянул Боря и тут же нетвердой рукой достал томик Кропоткина, однако бабушка вдруг покачала головой. — Погоди. Лучше это почитай, — она выудила с верхней полки две книги и вручила их Боре. Он бросил взгляд на обложки. Одной из книг оказался Некрасов — «Кому на Руси жить хорошо», второй — «Граф Монте-Кристо». Боря недоуменно посмотрел на бабушку, и она, хитро улыбаясь, открыла «Графа». Под обложкой оказался совсем другой роман — неизвестный Боре «Андрей Кожухов». — Вторую лучше никому не показывай. — Так вы революционерка! — воскликнул, наконец, Боря. — Вы были в «Народной воле»? Тоже кидали бомбы в государя? Бабушка замахала руками. — Да ты что! Я против насилия, всегда не одобряла бомбы и стрельбу. Мы с твоим дедушкой, как тогда говорили, «ходили в народ». Я считаю, что будущее за образованием, а не за убийствами. Боря облегченно вздохнул. Не то, чтобы он осуждал революционеров — ему на них было плевать, — но жить с осознанием, что только что обретенная бабушка, возможно, убийца, не очень хотелось. — Слава богу. А идея с образованием звучит неплохо. Боря оставил бабушку, когда на Петроград опустились первые сумерки. Остаток вечера они самозабвенно проговорили — бабушка рассказывала ему об отце, а Боря делился с ней историями о лицее. Он рассказывал об Огареве и его странном доме, сказал и о том, что отца Огарева убили террористы. Бабушка спрашивала, каково Боре живется с тетей и дядей, а он отвечал, не вдаваясь в подробности. Лишь однажды он позволил себе сказать: — Тетушка считает, что я — позор семьи. Если бы мама вышла за Вяземского, то все было бы хорошо, но она выбрала папу. А дядя вроде неплохой, но он с ней не спорит. — Твоей тетушке пора бы понять, что не все измеряется деньгами и статусом. Боря много говорил о Королеве. Он рассказал, как они встретились на вступительном экзамене, и о том, как он впервые пришел на дополнительные занятия математикой. — О, у Саши тоже были проблемы с математикой! — воскликнула бабушка с умилением. — Митя его все время выручал. Боря говорил о том, как дополнительные занятия постепенно превращались в задушевные разговоры. Как Королев много рассказывал ему об отце, и как маленький Боря с удовольствием слушал эти истории. — Королев часто говорит, что я вылитый отец. В ответ на это бабушка покачала головой. — Он видит то, что хочет видит. Ничего подобного, ты куда больше похож на Лизу, свою мать. Да ты и сам, наверное, это замечаешь, когда смотришь на фото. Боря кивал и продолжал рассказ. Домой Боря добрался уже ближе к позднему вечеру. Дядя, тетя и кузен Миша не выказали никаких чувств по поводу его позднего возвращения. Лишь Анна Ивановна обеспокоенно спросила: — Где ты был? Я думала, тебя не отпустили или что-то случилось. — Все в порядке. Но я вам сейчас такое расскажу… Остаток вечера он и Анна Ивановна провели в бывшей комнате Бори, и он рассказывал обо всем, что произошло за последнюю неделю. Смуглое, некрасивое и словно высеченное из дерева лицо Анны Ивановны стало печальным. — Я помню эту барыню. Твой дедушка разрешал вам видеться, но после его смерти барин Михаил Петрович запретил. — Да полно вам, Анна Ивановна! Мы оба прекрасно знаем, что запретила тетя, — отмахнулся Боря и добавил. — А где Пашка? Анна Ивановна махнула рукой, словно говоря: понятия не имею, где находится сын, и уже отчаялась узнать. — Как ушел днем по своим делам, так и не вернулся. Павел появился только на следующий день. Он выглядел невыспавшимся, уставшим, но довольным. На все расспросы Анны Ивановны он морщил свое смуглое, как у матери, лицо с грубыми чертами, и говорил, что он взрослый человек, ему уже почти восемнадцать, и он сам за себя в ответе. — Ты запустишь учебу в университете, Павлуша, — укоризненно качала головой Анна Ивановна. — А дальше — армия и фронт. Твои братья уже воюют, и я не хочу… — Не волнуйся, мама, — отвечал Павел, обнимая мать. — Я хорошо учусь, я почти лучший на курсе. — У тебя появилась девушка? — просто и без обиняков спросил Боря. Павел смутился и, кажется, даже немного покраснел. — Допустим… Но я пока ничего тебе не скажу — боюсь сглазить. В ответ на это Боря благосклонно кивнул.

***

В воскресенье Боря возвратился в лицей. Ранец приятно оттягивали новые книги, там же ждали своего часа письма отца. Едва он переступил порог спальни, как к нему тут же бросился Антон. — Как все прошло? — выпалил он. В ответ Боря предложил перейти из спальни в более тихое место и там поговорить. Они устроились в умывальной, на широком подоконнике. Остывшее от дневного солнца стекло приятно холодило Борин затылок, длинные тощие ноги Антона почти касались выложенного плиткой пола. Боря рассказал о своем визите к бабушке. О том, как много он узнал об отце, о письмах, которые он забрал. О том, что решил после окончания лицея съездить в этот загадочный Буй и навестить могилы родителей. Лишь об одном Боря умолчал — он ни слова не сказал о книгах, которые теперь покоились в его тумбочке. Он решил, что Антону об этом знать не обязательно. — Ты рад? — спросил, наконец, Огарев. — Наверное, рад, — Боря пожал плечами. — Теперь у меня есть хоть кто-то со стороны отца. — Пойдешь к ней еще? — Пойду, — не задумываясь, ответил Боря. — А как твои выходные? Антон поморщился. — Как обычно. Был у тети, а она уговорила меня навестить мать. Лучше бы не ходил. Какой в этом смысл, если я для нее пустое место? У нее есть новый муж и новые дети. — Я думаю, ты преувеличиваешь, — сказал Боря, прекрасно понимая, что друг прав и не стоит пытаться его переубедить. — Да ладно тебе, Борь. Я ей был не нужен с самого начала. Я ее не осуждаю — отца она не любила, вышла за него вынужденно, но, черт возьми, все же обидно! Голос Антона зазвенел от возмущения, даже его бледно-серое лицо покраснело. — Зато ты был нужен отцу. — Да, только его застрелили чертовы эсеры, когда мне было три, — мрачно напомнил Антон. — До сих пор помню, как он лежал в гостиной и умирал, — голос Антона дрогнул, словно тот готов был расплакаться, и от тут же добавил. — Ладно, зато у меня есть тетя, это тоже хорошо. «И живете вы с ней в музее или в ритуальной конторе», — едва не ляпнул Боря, но вовремя сдержался. Они просидели в умывальной до отбоя и болтали бы еще дольше, если бы не пришел Анджелич и не напомнил бы, что им пора спать.

***

В последующие недели солнце припекало все жарче, по всему Петрограду распустилась сирень и от ее запаха кружилась голова, приближались белые ночи. Вместе с белыми ночами близились и экзамены, но Боре едва ли не впервые было абсолютно все равно. Все эти дни он читал. Сначала он взялся за Некрасова. Поэма начиналась довольно незатейливо, но чем дальше, тем больше Боря чувствовал себя так, словно он всю жизнь провел в темном чулане и теперь, наконец, вышел на свет. Ему казалось, что все свои пятнадцать лет он не жил по-настоящему, а просто существовал в своем уютном мире, где не было места народному горю. Он понял вдруг, что совершенно не знает жизни обычных людей и от этого осознания стало почему-то неловко и стыдно. Правда, кое-что о крестьянах он все же знал — няня часто рассказывала истории из своей жизни. Ее родители были крепостными, но сама няня крепостничества почти не застала — его отменили, едва ей исполнилось три. Однако все детство и юность она работала в поле и помогала с младшими братьями и сестрами. Неизвестно, что стало бы с ней, если бы однажды в имение не приехала молодая барыня Софья — бабушка Бори. Барыня ждала первого ребенка и выбрала шестнадцатилетнюю Анну Ивановну в качестве няни. Анне Ивановне несказанно повезло. Но что, если бы барыня выбрала кого-то другого? Как бы сложилась судьба няни? Боря читал страницу за страницей, а воображение рисовало ему картины одну хуже другой. Вот няня до изнеможения работает на уборке урожая или сенокосе, вот теряет всех своих детей — одного за другим, потому что присматривать за ними некому, и врача поблизости тоже нет. Быть может, и она сама в итоге умирает от любой инфекции, в поле, или и вовсе — от руки мужа… От этих мыслей Боря холодел, а потом думал: няне повезло, но сколько крестьян живут так, как в поэме? «Неужели нельзя ничего изменить? — думал Боря, лежа ночами в темной спальне и разглядывая потолок. — Или всех, кроме крестьян, и так все устраивает?» После Некрасова, которого он прочел за несколько дней, Боря взялся за «Андрея Кожухова». Читал тайком, в умывальной, на заднем дворе и под одеялом. История о молодом революционере, который помогает бежать своим попавшим в тюрьму товарищам, а после гибнет сам за правое дело, понравилась Боре несказанно больше, чем ужасы крестьянской жизни. Он даже думал иногда — а смог бы он сам вот так же помочь товарищам и пожертвовать собой? К его стыду, оказывалось, что не смог бы. Вскоре он вновь был в доме на Васильевском. — Понравилось? — спросила его Наталья Ивановна, когда Боря вернул ей книги. — Да! — с жаром ответил он. — Но у Некрасова все так грустно. Я пока его читал, все время вспоминал няню… И Боря, наконец, высказал все, о чем думал в последние дни. Он говорил много, иногда запинаясь от избытка эмоций, и размахивая рукой. Наталья Ивановна молча смотрела на него, и если бы Боря был внимательнее, он бы заметил в ее взгляде откровенную нежность и слезы. — Я слушаю тебя — и словно вновь слышу Александра, твоего отца, — наконец, сказала она. — Он так же рассуждал в твоем возрасте. Кстати, ты знал, что он лечил в Буе в том числе и рабочих с Винокуренного завода? — Нет. — Они с твоей мамой добивались для них лучших условий труда, помогали им. Наверное, у них бы все получилось, если бы они не умерли так рано. Держи, почитай теперь это, — и бабушка протянула ему томик Пушкина. Боря вскинул густые брови и бабушка, рассмеявшись, раскрыла перед ним книгу. Внутри оказался вовсе не Пушкин, а Кропоткин. — Я специально переделала ее для тебя, — сказала она. — Я же знаю, что такое нельзя читать в открытую, особенно в лицее. Боря думал, что и эту книгу он прочтет так же быстро, но, к сожалению, в его планы вмешались экзамены. Да и Антон постоянно был рядом, они вместе повторяли пройденное и учили билеты. При Антоне — да и при любом другом, — Кропоткина точно нельзя было не то, что читать, а даже просто доставать из тумбочки. И Боря сдался — проблемы людей, конечно, важны, но в данный момент было гораздо важнее не остаться на второй год. Конец мая и начало июня слились в один невероятно длинный жаркий день с бесконечными вопросами, билетами, ответами и верстами шпаргалок. Пару раз у Антона от переутомления шла носом кровь и Боря уже привычно отводил его в лазарет, где временно вернувшийся доктор Филин закладывал в нос Антону ватные турунды и ругал того за излишнее рвение к учебе. Однако все заканчивалось благополучно и друзья успешно сдавали экзамен за экзаменом. В этот раз Боря без особого труда одолел даже математику, заслужив похвалу от Королева. Наконец, когда июнь почти перевалил за половину, у мальчиков остался всего лишь один экзамен — Закон Божий. Можно было расслабиться и выдохнуть. В это воскресенье Бранко предложил всем пойти в зоосад, а потом в синематограф на фильм с интригующим названием «Глаза баядерки». — Нам, конечно, туда не очень можно, — разглагольствовал Бранко, удобно устроившись на подоконнике в спальне. — Но кто узнает-то? Переоденемся в гражданку — у всех же есть? — и нас там вроде как и не было. — Звучит здорово, но это без меня, — застенчиво улыбнулся Толь. — Я пригласил Таню в парк на карусели, и она согласилась. Бранко одобрительно хлопнул друга по плечу. — Молодец! Хвалю! А про фильм мы тебе расскажем. В этот момент на пороге появился сегодняшний дежурный, Олег Владимиров, и объявил: — Анджелич, С-самарин, Уваров, Толь, К-князев и ты, Антон — к вам п-пришел какой-то юноша. Он рыжий. Мальчики переглянулись, затем вдруг повскакивали со своих мест и понеслись в вестибюль. Там, между колонн ближе к выходу, стоял и улыбался Джеймс Гамильтон. Боря подумал, что Джеймс, одетый в обычный костюм, а не в форменную матроску, выглядит очень непривычно. Также он отметил, что за последний год Гамильтон вытянулся, а веснушек на лице, кажется, стало еще больше. — Hey, lads, — радостно улыбнулся он, и был тут же сметен налетевшими на него ребятами. Даже Боря проникся всеобщим воодушевлением — Джеймс ему всегда нравился, и именно он, да еще ныне воюющий Иван учили его драться. — Lads, please, stop! Stop it! — со смехом воскликнул Джеймс. — Отпустите! Я тоже рад вас видеть, но лучше посмотрите, кого я вам привел. Боря и остальные недоуменно переглянулись, и в этот момент Джеймс громко объявил: — Иван, выходи! И сразу после этих слов из-за колонны к ним шагнул незнакомый мужчина, в котором Боря не сразу узнал Ивана Гордиенко. Новый Иван был выше и крепче, он возмужал и сделался солиднее. Его широкое добродушное лицо стало бронзовым от загара, а верхнюю губу украшали пышные пшеничные усы. На подбородке у Ивана был еле заметный шрам, а его прежде светлые волосы совсем выгорели под чужим и далеким солнцем. Иван был одет в выцветшую военную форму, в опущенной правой руке он держал фуражку, а левую он немного неловко прижимал к боку. На груди Гордиенко Боря рассмотрел Георгиевский крест. — Привет, — сказал он, радостно улыбаясь. — Стойте-стойте, не будем обниматься! — предупредительно вскинул он ладонь с зажатой в ней фуражкой. И добавил смущенно. — Рука еще не совсем зажила. Пришлось мальчикам ограничиться коротким и крепким рукопожатием. Пожимая Ивану руку, Боря отметил, какая теперь грубая и мозолистая у него ладонь. — Ты вернулся! — выдохнул Толь. — Как ты? Как там Лев? — И Митя! — добавил Мишка Самарин. — Ты в отпуске? — За что тебя наградили? Иван расхохотался и приподнял обе руки, словно сдаваясь. — Постойте, не все сразу. У меня есть идея — пойдем гулять, сядем в парке, возьмем мороженое, и я все вам расскажу. — Я пойду за Таней! Подождите! — воскликнул Толь и умчался прочь. Иван выразительно поднял брови, проводив Толя взглядом. — Он сегодня пригласил ее на карусели, — важно сообщил Володя. — Таня согласилась. — О, это очень серьезно! — заметил Иван и, не удержавшись, вновь рассмеялся вместе со всеми. Часом позже они все сидели в Александровском саду. Солнце пробивалось сквозь кроны деревьев, искрилось в мощных струях фонтана и отражалось от пряжек форменных ремней и Георгиевского креста. Боря сидел на скамейке, ел слегка подтаявшее, но все еще холодное мороженое и с интересом слушал Ивана. — Так за что Георгий? — спросил Толь, осторожно трогая крест. — Лучше всех чистил картошку на полевой кухне, — усмехнулся в усы Иван, откусив мороженое и испачкав в нем кончик носа. — Ну Иван! — воскликнул Бранко. — Хватит скромничать! Это было что-то героическое, да? Ты взял шпиона или убил много гансов? — Я и не думал, что ты такой кровожадный, — с напускным удивлением ответил Иван. — Да ничего особенного, я просто вынес офицера из-под огня. — Просто?! — воскликнул Антон. — Он у нас очень скромный, — пояснил Джеймс и хлопнул друга по плечу. — Не просто вынес, а много верст тащил его на себе до своих, еще и оказал первую помощь. А сам был ранен — вы думаете, почему он так держит руку? — Джеймс, я же просил, — укоризненно сказал Иван. — Ты герой, — уважительно сказала Таня. — Так не каждый смог бы. Иван неопределенно дернул плечом. — Да там особенно-то не думаешь — смог бы или нет… Просто видишь, что лежит человек, свой, надо помочь… Ничего героического в этом нет. — А как там Лев? — перебил его Толь. — Он писал, что вы служите вместе. — В порядке. Скоро тоже собирается в отпуск, ему через месяц-полтора обещали, так что увидитесь. — Да что ему будет! — бесцеремонно перебил его Бранко. — Ты лучше про битвы расскажи. Страшно было, а? Иван нахмурился, вынул из кармана портсигар, выудил из него папиросу и закурил. — Было. Особенно в начале. Да ладно, кому я вру, там всегда страшно. Но я сюда не о всяких ужасах пришел говорить — я хотел увидеть вас. — Отстань от него, Анджелич, — строго сказала Таня. — Ты просто девчонка и ничего не понимаешь… — начал было Бранко. Толь хотел было подняться, но Таня его опередила. Она круто повернулась к Бранко и показала ему кулак. — Немедленно замолчи. — И что ты мне сделаешь? — Увидишь, — пообещала Таня и добавила. — А если ты такой эксперт, то почему еще не пишешь сводки для газет? — Таня, если ты собираешься его побить, то я тебе помогу, — подал голос прежде молчавший Боря. Бранко заметно стушевался и вновь обратился к Ивану. — А я хотел убежать к вам. Но Ромахин меня не пустил! — И правильно, — сухо сказал Иван, стряхивая пепел. — Нечего тебе там делать. И Боря был с ним полностью согласен. Он, в отличие от остальных ребят, никогда не рвался на фронт — не видел смысла в этом бегстве, да и не хотелось расстраивать няню. Он никак не мог забыть, как Анна Ивановна со слезами провожала на передовую двух старших сыновей. Ее прежде суровое лицо было красным и мокрым от рыданий, а вечером, после того, как сыновья уехали, она провела много часов на коленях перед образом Богородицы, умоляя ее защитить ее мальчиков. От подобной картины Боря окончательно растерял всю воинственность и начал постоянно обзывать идиотом старшего кузена Федю. Федя недавно стал юнкером и в будущем собирался отдать жизнь за царя и Отечество. Бранко обиженно сложил руки на груди, а Иван, доев мороженое и докурив, продолжил: — Про меня говорить неинтересно. Ребят, я не видел вас год! Расскажите лучше о себе! Они заговорили наперебой. Мальчики рассказывали ему последние новости, поправляя и дополняя друг друга, и Иван слушал их, прикрыв глаза, и улыбался. — А у меня теперь есть младший брат, — сказала Таня. — Его зовут Петя. Он пока не умеет даже ползать, но очень шумный. Ты помнишь кота Мишеля? Он сначала прятался от Пети, но через месяц привык и теперь постоянно сидит рядом. — Я рад за твоего отца, он это заслужил, — кивнул Иван и продолжил. — Значит, Мишель теперь стал пушистым защитником? Забавно. Скажи, а Петя похож на Ромахина? — Пока не очень понятно, — пожала плечами Таня. — Но он такой же серьезный, как Анна Николаевна. А еще дядя Саша Каверин стал его крестным. Он часто ходит к нам в гости, — при этих словах Таня отчего-то покраснела, но продолжила. — Я думаю, он Пете нравится. — Это очень здорово! — воскликнул Иван. — Дети — это хорошо, особенно в такое время. — Я видел Петю, — вмешался Толь. — Был пару раз в гостях. Он, кажется, похож на Ромахина. А кот стал просто огромным. Иван заинтересованно взглянул на Толя и Таню. — А вы теперь… — начал было он, но Таня тут же закончила: — Хорошие друзья. — Понял, — усмехнулся Иван. — И кстати о друзьях… Мишка, послушай, твоя сестра Вера сейчас дома? Миша пожал плечами. — Должна быть. А что? Вместо ответа Иван вновь полез в карман и неловко вытащил оттуда скрученное из проволоки кольцо. — Вот… — Ты решил сделать ей предложение?! — неподдельно изумился Джеймс. — Но вам еще не разрешат жениться! — Вере семнадцать, — подтвердил Миша. — Это не сейчас, — тихо сказал Иван. И Боря увидел, как Иван, взрослый мужчина, герой войны и обладатель Георгия, мучительно заливается краской, словно ему снова четырнадцать. — Я вернусь, и мы поженимся — если она, конечно, согласится. А пока я просто хотел попросить ее руки… считай, что это будет что-то вроде помолвки. — Не знаю, согласится Вера или нет, но я заранее вас поздравляю! — с чувством сказала Таня и осторожно обняла Ивана. Они посидели еще какое-то время, затем Иван взял с собой Джеймса и Мишу и они пошли к Самариным. Боря слышал, как Иван, уходя, говорил, что по дороге нужно будет обязательно купить для Веры цветы. Боря смотрел, как трое друзей постепенно удаляются от них, растворяясь в летнем мареве и отчего-то ему вдруг стало очень грустно.

* * *

Вечером того же дня Миша рассказал, что Иван сделал Вере предложение и она согласилась. Даже отец, у которого Иван по всем правилам попросил руки дочери, не стал особенно сильно ворчать. Быть может, на него подействовал Георгиевский крест, а может, он проникся симпатией к самому Ивану, который очень нервничал и сжимал в руках букет нарциссов. Одним словом, все прошло благополучно и в будущем году ожидалась свадьба. На следующий день мальчики успешно сдали последний экзамен и, наконец, разъехались по домам. Огарев с тоской поведал, что в этот раз он уезжает на воды с матерью и ее новой семьей на все лето, и что он искренне не понимает, зачем он им нужен. Боря сочувственно вздыхал, но про себя с удивлением думал, что он не расстроился. В это лето у него появились дела поважнее, чем прогулки с Антоном по Петрограду и окрестностям и бесконечный синематограф. Во-первых, теперь Боря все свободное время проводил на Васильевском. Ему нравилась Наталья Ивановна, нравилась ее неспешная и обстоятельная манера говорить, нравились истории об отце, а еще нравилось то, что бабушка обсуждала с ним такие серьезные вопросы, как политику, абсолютно на равных, как со взрослым. От нее он узнавал о становлении революционного движения и подполье, о том, как она и дедушка, и еще множество молодых людей в те годы не приняли идеи террора и решили направить все силы не на разрушение, а на созидание. — Мы верили, а я верю до сих пор, что только всеобщее образование что-то изменит, — убежденно говорила бабушка, важно покачиваясь в кресле-качалке. — А еще — нужно обязательно помогать тем, кому значительно хуже, хоть тем же крестьянам в деревнях. Разве там живут не такие же люди? Боря слушал ее, улыбался и находил, что полностью с ней единодушен. А однажды он сказал: — Теперь я понимаю, что отец не смог бы выбрать для себя что-то другое — у вас же вся семья такая. — Была, — вздохнула Наталья Ивановна. — Я пережила всех. К счастью, теперь появился ты. Повисла неловкая пауза. Боря растерялся и не знал, что сказать, поэтому быстро повернулся к книжному шкафу и завел речь о новой книге. Не только общение с бабушкой занимало теперь Борю. Как это всегда бывало в каникулы, теперь он больше общался с Павлом, младшим сыном няни. Сколько себя Боря помнил, они всегда были неразлучны. С Павлом они устраивали разные шалости и даже обидные розыгрыши — все они были направлены в сторону тетушки, — с ним же учились читать и писать, ему маленький Боря жаловался, что кузены его снова обижают и Павел учил его давать отпор. Павел и няня всегда приходили на его концерты, в отличие от дяди и тети. Боря был первым человеком, кому Павел рассказал о своей первой влюбленности. А год назад они оба попробовали первые сигареты. Оба потом долго кашляли и плевались, но если Боря поклялся, что теперь не возьмет в руки ни единой папиросы, то Павел продолжал пробовать, пока не привык, и теперь он лихо курил. Боря считал Павла своим названым братом, для него это было так же просто и понятно, как и то, что Анна Ивановна заменила ему не только мать, но и всех прочих родственников — при живом дяде. Сейчас Павел ничем не напоминал того вихрастого задиристого мальчика, который защищал Борю от кузенов. На днях ему исполнилось восемнадцать, и теперь Павел был коренастым мускулистым юношей с суровым лицом, всю строгость которого портили полные губы. Лишь волосы остались такими же жесткими и непослушными, как в детстве. Боря провел дома чуть больше недели, прежде чем начал замечать, что Павел явно что-то от него скрывает. В былые годы между ними не было секретов, но за то время, что они не виделись, названый брат вдруг сделался молчаливым и все чаще Борю избегал. Поначалу Боря не слишком обращал на это внимание, решив, что у Павла просто появилась девушка и он отчего-то не хочет о ней говорить — всякое бывает. Но дважды или трижды Боря заставал Павла читающим что-то — и юноша всегда очень пугался, когда замечал, что он теперь не один. Боря уже решил посвятить все лето разгадке этой тайны, но все разрешилось гораздо быстрее, уже в середине июля. В тот день Боря вернулся от бабушки раньше, чем предполагал, и застал дома только Павла, который лежал в своей комнате и вновь читал. — Привет! А где все? При виде него юноша привычно вздрогнул и чуть не выронил книгу из рук. — Опять ты подкрадываешься! — недовольно пробасил он. — Что это у тебя? — Боря с любопытством взглянул на книгу. — Дай посмотреть! Павел попытался было спрятать толстый том за спину, но не успел — Боря налетел на него, тут же повалил на пол и с победным кличем отобрал книгу. — Научил на свою голову, — проворчал Павел, поднимаясь и отряхиваясь. Он был бледен и не сводил глаз с обложки. Боря прочел название и громко присвистнул. — «Капитал»! Так ты теперь социалист? — Отдай сюда! — Павел из бледного стал багровым, и выхватил Маркса из рук Бори. — Что ж ты так не вовремя… Только не болтай никому, понял? — И все-таки? А болтать я не буду, потому что вот… — Боря вынул из ранца Гоголя, раскрыл его и продемонстрировал Павлу. Под обложкой «Миргорода» оказался труд Бакунина. Павел застыл, как громом пораженный, все еще держа «Капитал» в опущенной руке. — Откуда? — только и спросил он. — Неважно. — Так нам, получается, не скрываться друг от друга надо, а объединяться, — протянул Павел. — Ты, выходит, из наших… — Из каких «из ваших»? — насторожился Боря. — Вас много? У тебя там какой-то студенческий кружок? Значит, это туда ты ходишь по ночам, а не к девушке? Павел вдруг улыбнулся и положил руку Боре на плечо. — Одно другому не мешает. Но ты прав, у нас действительно кружок. Пойдем, Борь, нам, кажется, надо поговорить. А мне — еще и перекурить это дело. Они расположились на заднем дворе, в дровяном сарае. Пахло опилками, древесиной и пылью, сквозь щели в стенах просачивались золотые лучи закатного солнца и в них причудливо танцевали пылинки. Павел сидел на испещренной сотнями следов топора колоде и вертел в руках пачку папирос — хотелось курить, но не здесь же, среди дров, — Боря облокотился о поленницу. Книги свои они пристроили тут же, глубоко между дровами. — Кружок есть, но он не совсем студенческий, — говорил Павел. — Там вообще много разных людей. — Жандармов отстреливаете? — деловито спросил Боря, поглядывая на маленькую пачку в больших ладонях Павла. Еще раз попробовать закурить, что ли… — Нет, мы в основном агитируем. И еще стараемся ликвидировать политическую безграмотность. — Как по учебнику шпаришь, — хмыкнул Боря. — И как, многих уже сагитировали свергать царя? — Не знаю, — Павел развел руками. Боре было забавно видеть сильного и всегда такого уверенного друга растерянным. — Но если долго мучиться, то что-нибудь да выйдет. Знаешь, у нас даже есть своя типография и свои авторы — они сочиняют листовки. — И как же ты там оказался? — Я тебе так сразу и не скажу. я просто всегда видел родителей, знал, что мы из народа. Мне до тебя — как до Луны пешком. Всегда знал, что родителям просто повезло. И все вроде хорошо, у нас у всех есть образование, дядька твой постарался… Мне грех жаловаться, мои сверстники из деревни и мечтать о таком не могут — ну кто из них смог бы поступить не то, что в университет, а просто в гимназию? Но меня это все не радует. Все, что у нас с родителями есть — подачка в чистом виде, нам все дали из милости. Ты подумай, где бы я был, если бы мать не взяли в услужение когда-то? Я понял, что так дальше нельзя, мы все такие же люди, хоть господа, хоть рабочие. Хочется справедливости, знаешь ли. Потом на факультете я нашел много единомышленников. Один из них и привел меня в кружок. А ты как дошел до Бакунина? — Почти так же, — усмехнулся Боря. — Сначала, правда, читал Некрасова. А потом задумался… Анну Ивановну тоже вспомнил. И вот мы с тобой оба здесь. — Литература объединяет, — изрек Павел и все-таки вытащил из пачки папиросу. — Звучит как тост. Дай и мне одну, что ли — еще раз попробую. Они вышли во двор, щурясь на закат. Боря подкурил папиросу, вдохнул поглубже, и тут же закашлялся. Горячий дым обжег горло и легкие, как и год назад, стало трудно дышать, а голова сразу же закружилась, как будто Боря много часов катался на каруселях. Павел сочувственно похлопал его по спине и сказал: — Может, больше не стоит? Боря продолжал кашлять и не ответил. Они какое-то время молчали. Павел молча докуривал папиросу, Боря с трудом затягивался своей, чувствуя, как весь внутренний двор крутится перед глазами, а к горлу подкатывает тошнота. — Раз уж мы по одну сторону баррикад, — медленно заговорил Павел наконец. — Может, придешь к нам на собрание? Оно через неделю. Мы могли бы вместе агитировать, распространять листовки — хотя бы летом, пока у тебя каникулы. И Боря, не задумываясь, выпалил: — Я согласен! — и добавил сдавленным голосом. — Если не умру сию же минуту от чертового кашля.

* * *

Все последующие дни Боря с нетерпением ждал предстоящего собрания. Засыпая или слоняясь без дела по петроградским улицам, он прокручивал в голове, как все пройдет. Чем ближе был заветный день, тем больше Боря волновался, но одновременно его распирало почти неведомое доселе чувство гордости — теперь и он будет причастен к чему-то важному! Это осознание по-настоящему завораживало. Наконец, наступила суббота и Боря, сменивший лицейскую форму на обычную одежду, в сопровождении верного Павла отправился на место сбора — на Лахтинскую улицу. Они оказались в неприметном дворе, чистом и светлом, в отличие от двора бабушки на Васильевском, и Павел воровато оглянулся. — Смотри в оба, — предупредил он. — Вряд ли кто-то за нами следит, но никогда нельзя быть уверенным до конца. Боря на всякий случай тоже огляделся, но никого, кроме разноцветной кошки, которая сидела у одной из парадных и невозмутимо вылизывала лапу, не увидел. — А вот теперь идем, — удовлетворенно кивнул Павел и они оба нырнули в приятную прохладу парадной. Они достигли второго этажа и Павел дважды постучал, потом, выждав пару секунд, постучал еще трижды. — Условный стук, — объяснил он и пригладил непослушные волосы. Дверь открылась и они оба оказались в полутемной прокуренной передней. Неизвестный человек, чьего лица Боря никак не мог разглядеть, поприветствовал Павла, пожав ему руку. — А, это ты, — сказал он. — А с тобой кто? — Это Борис, я говорил о нем, — ответил Павел и Боря про себя отметил, что друг все же немного робеет. — Тогда проходите. Незнакомец провел их в просторную столовую, которая оказалась такой же темной, как и передняя -. все окна были наглухо зашторены. Боря подождал, пока глаза привыкнут к полумраку, поморгал и с интересом уставился на длинный прямоугольный стол в центре. За ним сидело всего три человека — двое мужчин и девушка лет двадцати. Боря закрутил головой, стараясь определить среди присутствующих главного, и, наконец, нашел его. Он сидел между девушкой и вторым мужчиной и был высоким и крепким. Его могучие плечи распирали тесный пиджак, папироса в его руках казалась игрушечной. Смуглое, изрытое следами оспы лицо обрамляла аккуратная темная борода, на левой щеке Боря с трудом разглядел глубокий шрам — не то от ножа, но то от шальной пули. Темные глаза под тяжелыми веками смотрели на Борю пристально и недоверчиво. «Наверное, так и должен выглядеть настоящий революционер, который многое повидал», — подумал Боря, одновременно робея и проникаясь уважением к главе кружка. — Здравствуй, Павел, — пробасил он, протягивая юноше руку. — Ты все же привел товарища? — Да, это Борис, — вновь сказал Павел, пожал главному руку и встал рядом с Борей. — Какой молоденький, — хихикнула девушка. У нее было круглое подвижное лицо в облаке светлых локонов, большие глаза смотрели на Борю с нескрываемым интересом. — Какой хорошенький… Тебе шестнадцать-то есть, мальчик? — Есть! — соврал Боря, чувствуя, как вся кровь приливает к щекам — уж слишком беззастенчиво девушка его разглядывала. Бородатый мужчина недовольно буркнул: — Прекрати, Ира, ты смущаешь нашего гостя. Боря мысленно поблагодарил его. — Давайте уже начнем, — продолжил главный. — Итак, как вас зовут? — Борис Князев, — ответил Боря, с ужасом понимая, что еще немного — и он начнет заикаться от волнения, почти как бедолага-Владимиров. — Будешь у нас Князем, значит! Чего изволите, ваше сиятельство? — воскликнула девушка, но главный тут же грубо одернул ее. — Ирина, хватит! Но псевдоним и правда неплохой, есть в этом даже своя ирония. Вам, значит, шестнадцать… Боря поспешно закивал, ни за что не желая признаваться, что шестнадцать ему исполнится только зимой. — Вам рассказал о нас Павел? Боря снова кивнул. — Он надежный человек, я за него ручаюсь, — сказал прежде молчавший Павел. — Забавно, обычно гимназистов, за редким исключением, не слишком волнует революция. Боря хотел было возмутиться, что никакой он не гимназист, а вообще-то лицеист, но вовремя решил молчать. Вместо этого он ляпнул, чувствуя, как разом вспотели ладони: — А меня волнует. Знаете, я читал разные книги, запрещенные в том числе, общался с людьми… У меня няня из крестьян… — Как это мило, — протянула Ирина, и Боре захотелось провалиться сквозь землю от стыда. Главный революционер едва заметно улыбнулся в бороду и спросил: — Значит, вы готовы служить простому народу? Готовы его просвещать, делать все ради его блага и даже готовы помочь делать революцию? — Готов, — ответил Боря, чувствуя, как его голос слегка дрожит. — Я для этого и пришел. — Похвально, — протянул мужчина и одобрительно кивнул. — И вы готовы положить всю жизнь ради этого? Боря замялся, но на его счастье их диалог прервал еще один незнакомец: — Полно тебе, Григорий, ты совсем засмущал и запугал юношу. Этак он еще и сбежит. Сбежите, Борис? Боря повернул голову на голос и увидел второго мужчину, на которого он прежде почти не обратил внимания — до того неприметным он был. Незнакомец сидел по левую руку от главного и был невысокий и худой. Боря заметил, что он одет с иголочки, но костюм серый и неброский — от этого незнакомец еще больше терялся на фоне одетого во все черное богатыря-Григория. Боря заметил, что у неизвестного приятное лицо, однако сам он выглядят устало, даже болезненно. Говорил он, в отличие от басившего Григория, почти тихо. — Не сбегу, — мотнул головой Боря. — Меня никто не испугал. — А вот это славно, — улыбнулся незнакомец и подошел вплотную к мальчику. — Простите, если что не так, мы вас проверяли. Григорий иногда может пугать. Боря лишь молча переминался с ноги на ногу, глядя на остальных за столом и незнакомца перед собой. Последний протянул ему руку: — Отныне вы наш товарищ. Будем знакомы — меня зовут Юрий. Боря нерешительно пожал его небольшую ладонь. Во время рукопожатия рукав у Юрия слегка задрался и Боря увидел грубый шрам, обвивающий чужое запястье. Должно быть, он смотрел на этот шрам неприлично долго, потому что Юрий вернул рукав на место и мягко сказал: — Вам интересно, откуда это? — Нет, но… пожалуй, да. — Так бывает, когда принимаешь страдания народа так же близко, как и свои, — развел руками Юрий. — Я был чуть старше вас, когда меня отправили в ссылку. Из ссылки я бежал, но был пойман и оказался на каторге. Это, — Юрий закатал рукав повыше, открывая шрам, — кандалы, Борис. Вернее, следы от них. — Это из-за террора? — спросил Боря, не сводя взгляда с белого рубца на запястье. — Вы были эсером? — Нет, — Юрий вернул рукав на место. — И наша организация не имеет с ними ничего общего. Никто из нас не ставит себе цель убивать жандармов и чиновников без разбора. Я всегда считал и буду считать до моей последней минуты, что запугиванием ничего не решить. Насилием наши коллеги добились только ответных действий — и мы потеряли многих прекрасных борцов за свободу. Вы, должно быть, не помните военно-полевые суды и Столыпинские галстуки? Боря молча покачал головой. Конечно, он что-то слышал от Антона, да иногда — от дяди, но никогда этим не интересовался. — Я так и думал — вы тогда были совсем ребенком. В те годы погибло много людей по обе стороны баррикад — и в итоге весь этот ужас ни к чему не привел. Тогда мы проиграли, а революция захлебнулась. Я провел на каторге несколько лет и видел там тех, кому посчастливилось, — или не посчастливилось, тут уж как посмотреть, — вместо казни оказаться в Сибири. Я много с ними говорил, много спорил. После этого я лишь укрепился в своем убеждении — террор бессмысленен. Юрий вернулся за стол, но остался стоять. Речь его, из почти тихой, становился все громче, и вот, наконец, он говорил уже в полный голос. Его бледные щеки покрылись лихорадочным румянцем. — Большинство революционеров ничего не знают о народе! — воскликнул Юрий, и Боря неожиданно для себя ответил: — Согласен! — Какая прелесть, — почти нежно сказала Ирина, подперев щеку рукой и во все глаза глядя на Борю. — Первую революцию делали дворяне-идеалисты и студенты. Как думаете, Борис, много они знали о жизни народа? — Юрий повернулся к Боре и пристально на него взглянул. — Совсем мало, — усмехнулся Боря, впервые за последний час почувствовав себя уверенно. — Я тоже был таким. Как вообще можно узнать хоть что-то, если живешь в оранжерее? — Вы правы, Борис! Я считаю, что нельзя насильно сделать счастливым кого бы то ни было, и всю нашу страну в том числе. Нужно образовывать людей, разговаривать с ними, объяснять, почему революция — благо. В конце концов, нужно узнать, как живут несчастные рабочие и крестьяне. Тогда, возможно, получится кого-то убедить. Они убедят еще кого-то, и в итоге мы получим огромное количества человек, жаждущих своих прав. Тогда царь будет вынужден считаться со своими подданными! — Он уже посчитался, — заговорил вдруг Павел со злостью. — Помните тот Октябрьский Манифест**? Юрий нетерпеливо махнул рукой. — Это — жалкая подачка! Я говорю о настоящих уступках. Об отречении царя и о власти рабочих и крестьян! — Я думал о том же! — почти в восторге воскликнул Боря. — Знаете, одна… один человек говорил мне то же самое — и я тоже считаю, что стоит агитировать и… — …и ликвидировать политическую безграмотность, — хмыкнул прежде молча куривший Григорий. — И ее в том числе, — кивнул Юрий. — Это даст несравненно большие плоды, чем метание бомб в кареты Великих князей и стрельба по губернаторам. Но это все лирика, я увлекся, простите меня. Сегодня мы получили новые листовки и прокламации… Ирина словно ждала этих слов и выложила из портфеля несколько стопок желтоватых листов. — Спасибо, Ира. Нужно распространить все это среди рабочих наших заводов. Пусть каждый выберет несколько заводов и фабрик, листовки тоже разбирайте. Начинать можно прямо с сегодняшней ночи. Борис, вы с нами? — Конечно! — Мы пойдем вместе, — предложил Павел. — Все-таки в первый раз страшно отпускать Бориса одного. Юрий одобрительно кивнул. Боря тут же схватил из ближайшей стопки с десяток листовок и тут же принялся за чтение. «Рабочие и работницы! — призывал заголовок. — Вот уже почти год, как идет страшная и кровопролитная война! Никто из вас никогда не хотел ее, как не хотели ее и ваши товарищи в Германии, Англии, Франции и во всей остальной Европе. Ежедневно ваших сыновей, мужей и братьев гонят на убой министры, цари и капиталисты, а вы ничего не можете с этим сделать. Ваши условия труда и прежде были ужасными, а с началом войны стали совсем невыносимыми. Мы разделяем ваши страдания и призываем вас бастовать! Не дайте капиталистам наживаться на вашем непосильном труде! Нет каторжному труду! Долой войну! Долой царя! Солдат — домой! Да здравствует восьмичасовой рабочий день! Да здравствует революция!» Боря одобрительно хмыкнул, взял еще десяток листов и сунул их в ранец. — Я выбрал нам заводы, — сказал Павел. — Пока их будет два. Это Трубочный завод и фабрика аммуничных изделий. — А что делать надо? — спросил Боря, поняв вдруг, что он плохо представляет, как нужно агитировать. — Ничего особенного. Зачитываешь листовку, можно что-то от себя добавить — даже нужно, главное, чтобы все по делу. Нас могут, конечно прогнать или даже побить — меня, например, дважды прогоняли, — но так бывает далеко не всегда. Вскоре собрание окончилось, Боря и Павел вышли на залитую солнцем улицу и Боря с наслаждением вдохнул свежий воздух — после нахождения в прокуренной столовой его немного мутило. — И что ты обо всем этом думаешь? — поинтересовался Павел, когда они покидали двор. — Думаю, что вы все делаете правильно. А сам я нисколько не боюсь. Только я считал, что у вас большой кружок, а тут всего лишь — три человека… — На самом деле нас гораздо больше, — успокоил Борю Павел. — Но когда мы принимаем в свои ряды кого-то нового, лучше собираться совсем маленькой группой — для лишней конспирации. Услышав это, Боря сразу повеселел и весь остаток пути спрашивал Павла, как лучше вести себя на своей первой агитации.

* * *

Весь остаток каникул у Бори было такое чувство, словно теперь он причастен к чему-то по-настоящему серьезному и великому. Он необычайно этим гордился, и даже привычные уже упреки от тети и прибывшего на каникулы кузена Феди не казались такими обидными, как раньше. «Говорите что угодно, — думал Боря в такие моменты. — А я, в отличие от вас, занимаюсь настоящим делом и понимаю, что на самом деле происходит в стране». После этого он всегда вспоминал о запрещенных книгах и листовках, которые были надежно спрятаны в тайнике под его кроватью, а также предвкушал новую вылазку на заводы вместе с Павлом. Свой первый поход он не забыл бы никогда. Он, конечно, хорохорился и уверял Павла, что нисколько не волнуется, но на самом деле боялся до дрожи в коленках. И не только в коленках. Когда он влез на какую-то здоровенную ржавую бочку на Трубочном заводе и начал говорить, то голос его так дрожал и срывался, что рабочие — крепкие хмурые мужики, — подняли его на смех, а один из них, утирая выступившие от хохота слезы, махнул рукой: — Слазь с бочки, щегол! Но Боря, запинаясь и стараясь перекричать толпу — и куда только вся уверенность делась? — все же договорил, а потом принялся раздавать листовки. Его радости не было предела, когда эти мрачные, с потемневшими от тяжкого труда лицами, рабочие все же начали принимать из его рук прокламации. — Спасибо, — сказал вдруг Боря одному из работяг. — Ну ты даешь, пацан, — хмыкнул тот, поднося листок поближе к глазам. Аммуничная фабрика приняла их не так радушно. Не успели они с Павлом зачитать и пары предложений, как их тут же начали обвинять в пораженческих настроениях, измене и даже в шпионаже. А затем кто-то из толпы вдруг выкрикнул: — Мужики, да что вы их слушаете? Бей их! Пришлось поспешно уносить ноги, однако один из рабочих все же успел рассечь Павлу щеку, а Боря получил по спине тяжелой палкой, и потом неделю не мог дышать и двигаться без боли. Но такие случаи бывали редко. Гораздо чаще рабочие, работницы и ткачихи с ткацких фабрик слушали друзей с интересом и любопытством. По наблюдениям Бори, женщины оказывались более восприимчивы к их словам — наверное, они острее и тяжелее воспринимали войну с Германией, и многие из них кого-то на той войне потеряли. Чем чаще они с Павлом выбирались на заводы, тем увереннее Боря себя чувствовал. Теперь он говорил громко и четко, все чаще стараясь добавить что-то от себя, помимо слов в прокламациях. Этому он учился у Павла и еще у Юрия. Последний много и, как Боре казалось, красиво, говорил на каждом собрании и Боря поневоле запоминал за ним отдельные слова и выражения. Особенно ему полюбилось словосочетание «страдания народа», которое он теперь вставлял к месту и не к месту, и Павел над этим все время посмеивался. А Борю каждый раз завораживало то, сколько человек внимательно его слушают — такого он не испытывал ни на одном концерте. Счастье, которое он чувствовал от того, что их речами интересуются и их листовки активно разбирают, было несравнимо ни с чем. Но лето быстро подошло к концу, приближался новый учебный год. Боря понял, что теперь он не сможет часто ходить на собрания и бегать ночами от завода к заводу. Об этом он сказал на одном из последних собраний в августе. — Понимаю, — улыбнулся Юрий. — Учеба превыше всего. — Я буду приходить на выходных! — пообещал Боря. — И про фабрики я не забыл. Возможно, у меня даже будет получаться на неделе. — Ты бы хоть гимназию закончил для начала, революционер, твою мать, — поморщился Григорий. — Одно другому не мешает! — вспыхнул Боря. Через несколько дней после собрания он вернулся в лицей, где его тут же встретил Антон. — Я соскучился! — выпалил он, едва они обнялись. — Знаешь, я на тех водах с маменькой чуть не помер от тоски! Весь последующий час Антон рассказывал, как ужасно было на водах и как там было совсем не с кем поговорить. Боря молча кивал, слушал, но мыслями был далеко — на каком-нибудь заводе, например, Путиловском, и выступал перед огромной толпой людей… — Борь, я к тебе обращаюсь, — услышал он голос Антона. — Ты не слышишь? — Прости. О чем ты говорил? — Лев Толь погиб в июле, ты знаешь? Боря потрясенно покачал головой. Конечно, в этой новости почти не было ничего удивительного — на фронте каждый день десятками и сотнями гибнут люди, — но он в глубине души надеялся, что со Львом уж точно ничего не случится. С ним не могло ничего случиться, потому что… просто не могло и все. — Как это случилось? — Это был газ. Он умер не сразу, промучился еще двое суток. Мне Бранко рассказал, а ему Толь. — Я сейчас приду. Боря подошел к кровати Толя и протянул ему руку. — Я знаю про Льва. Прими мои соболезнования. Ты сам как? Андрей сдержанно кивнул, однако Боря заметил, что его большие карие глаза наполнились слезами. — Все хорошо, спасибо. Обменявшись с Андреем рукопожатием, Боря поспешил его оставить — во-первых, он не знал, что еще сказать, а во-вторых — не считал это нужным. В такие моменты, пожалуй, лучше было человека не трогать. — А как твое лето? — спросил Антон, едва Боря уселся рядом. — Тоже умирал от скуки? — Да, вроде того, — ответил Боря, подумав, что это было первое лето, когда он не скучал ни минуты.

***

Вновь потянулись однообразные дни. Однако в этот год монотонная жизнь Бори разбавлялась редкими походами на собрания и на фабрики. А вскоре случились еще два события, которые вывели его из равновесия. Во-первых, уже на второй неделе сентября Вяземский объявил, что теперь учителя будут периодически проверять личные вещи лицеистов на предмет запрещенной литературы. — Безобразие! — возмущался Бранко, выходя из актового зала. — Это прямая цензура! Ее тут сроду не было! — Полностью согласен! — кипел от негодования Боря и тут же с ужасом думал о том, куда бы ему перепрятать очередную нелегальную книгу. — Так быть не должно! — Вы, конечно, правы, — невесело сказал Володя, поравнявшись с ними. — Я тоже не в восторге. Но сейчас, увы, военное время, ничего не поделаешь. — А по-моему, все правильно, — заявил вдруг Антон. — Сейчас куча изменников и якобы пацифистов — так мы никогда немцев не победим. Толь мрачно взглянул на него, а Боря хотел было спросить: «Ты что, совсем сдурел?», но в последний момент передумал. Второе же событие надолго выбило Борю из колеи. В тот вечер они сидели в спальне — кто-то готовил домашнее задание на завтра, Миша тренировал с Олегом правильную речь, а Бранко читал свежую газету. — Государь теперь Верховный Главнокомандующий, — поделился он. — И он уже едет на фронт, вместе с наследником. Вот черт, даже наследник едет на фронт! — воскликнул Бранко, отшвырнув газету. — А ему лет двенадцать и он явно больной! — С чего ты взял? — спросил Толь. Он лежал на кровати и безучастно смотрел в потолок. — А ты вспомни, как его на руках носили! Вот скажи, тебя в девять лет носили постоянно на руках? — Отвали, — вяло огрызнулся Толь. — Может, он просто ногу подвернул… — С ним что-то нечисто, точно тебе говорю***! — Зря государь это сделал, — Володя оторвался от учебника химии. — Не думаю, что он что-то смыслит в командовании, а еще — он всего лишь полковник. — Да нет, не зря, — пожал плечами Антон. — Это хорошо, что он сам встал во главе армии, особенно сейчас, когда мы отступаем. А еще он приучает наследника к его обязанностям. И вообще, другой бы спрятался во дворце, а он едет на передовую. Дольше Боря не мог это слушать и воскликнул: — Да не едет он ни на какую передовую! В лучшем случае они будут в Ставке, далеко от фронта. А эта поездка рассчитана на народ. Вот ты, например, во все поверил. Огарев посерел, его глаза подозрительно сузились: — Ты считаешь, что я тупой? — Я ничего не считаю, я объясняю, — сказал Боря чуть спокойнее. — А ты, значит, самый умный? — Встать! — вдруг скомандовал Володя, обернувшись. Боря тут же вскочил, повернулся к двери и увидел, что на пороге стоит Каверин. Каверин, который всегда их защищал и покрывал перед директором, теперь выглядел растерянным и отчего-то сконфуженным. — Господа, — начал он с таким видом, словно ему не нравилось то, что он собирается сказать. — Все вы знаете, что теперь мы обязаны проверять ваши личные вещи. Словом, я за этим и пришел. Вещи к осмотру, господа. Прошу вас ничего не скрывать, я не хочу вас ни к чему принуждать. Боря похолодел и тут же бросил взгляд на свою кровать. Там из-под матраса торчал уголок книги. С виду это были «Три мушкетера», но если книгу открыть, то внутри оказывался вовсе не роман о д’Артаньяне, а «Капитал», который Боря недавно взял у бабушки. Перепрятывать было поздно, поэтому оставалось лишь молиться всем святым, чтобы Каверин ничего не заметил. Вот Каверин проверил тумбочку Олега, вот подошел к Бранко, следующий — Мишка Самарин… Чем ближе Каверин подходил к его кровати, тем хуже Боре становилось. От волнения к горлу подкатила тошнота, а на лбу выступил холодный пот. «Только бы не заметил, — мысленно умолял он. — Только бы не заметил… А если заметит — только бы не открыл…» Наконец, концертмейстер остановился рядом с его постелью. Боря послушно открыл тумбочку и выложил на плед все ее нехитрое содержимое, стараясь, чтобы его руки тряслись как можно менее заметно. — Молодец, спасибо, — кивнул Каверин. — Можешь убирать. Боря спешно запихнул все обратно, и Каверин уже развернулся и собирался пойти к выходу, как вдруг замер и вновь повернулся к Боре. — А это что? — спросил он, указывая — о ужас! — на торчавший из-под матраса синий уголок. — Книга, — одеревенелыми губами проговорил Боря, желая умереть на месте. — Давайте ее сюда. Боря старался выполнить приказ как можно медленнее, но, наконец, книга оказалась в руках Каверина. Боря же мысленно попрощался и с лицеем, и с жизнью. Оставалась крошечная надежда, что Каверин не откроет «Капитал», но, к его ужасу, он это сделал. «Ну вот и все…» — подумал Боря, представляя, как завтра же утром он появится с чемоданом на пороге дома и как будет переживать Анна Ивановна, а тетя обязательно скажет: «Я так и знала, что ничего хорошего из тебя не выйдет, ты такой же, как твои родители!» — Любите Дюма? — невозмутимо спросил Каверин… и закрыл книгу. — Да, — пробормотал Боря, не понимая, что происходит. — И читаете под одеялом? — Ну да… А дальше случилось то, чего не могло случиться никогда — Каверин протянул ему «Капитал» и сказал: — Больше так не делайте, иначе совсем испортите зрение. Забирайте ваших «Мушкетеров».