Роковое задание

POV Лисса Я никогда не любила тишину. В тишине слишком хорошо слышно собственные мысли. А мои мысли в последнее время были отвратительной компанией. Комната, которую мне выделили изгои, была почти уютной. Именно это раздражало сильнее всего. Не камера. Не казарма. Не бетонная коробка с решёткой в двери, где всё честно и понятно: ты пленник, тебя держат, ты должен выбраться. Нет. Они дали мне мягкий диван, узкую кровать с чистым бельём, низкий столик, металлический шкаф у стены и даже старый ковёр, потёртый по краям, но всё ещё сохранивший тёмно-зелёный узор. Слишком много заботы для пленницы. Слишком много свободы для человека, которому не доверяют. На потолке гудела вентиляция. Ровный, почти незаметный звук не прекращался ни днём, ни ночью. Где-то за стеной периодически щёлкали трубы, будто подземный комплекс дышал, глотая воздух через фильтры и перегоняя его по бесконечным металлическим венам. Свет здесь был неестественным — мягким, желтоватым, без настоящих теней. От него начинала болеть голова. Я сидела на краю дивана и смотрела на дверь. Дверь была обычной только на первый взгляд: серый металл, встроенный замок, узкая панель сбоку. Но если присмотреться внимательнее, становилось видно, что петли усилены, а по верхнему краю тянется тонкая линия датчика. Не просто комната. Контролируемая зона. Изгои могли сколько угодно говорить о доверии, правде и справедливости. Но дверь всё равно запиралась снаружи. Я медленно выдохнула и провела ладонью по ткани дивана. Пальцы всё ещё дрожали после последнего разговора с Меган и Кираном. Не от страха. Я не позволяла себе так называть это чувство. Скорее от злости, усталости и той неприятной слабости, которая в последние дни появлялась всё чаще. Рана в боку ныла тупо и мерзко. Рука отзывалась болью после выстрела Кирана. Иногда перед глазами темнело, и приходилось делать вид, что я просто задумалась, а не пытаюсь удержаться в сознании. Лекарства, стресс, недосып, потеря крови — всё вместе превращало тело в ненадёжный механизм. Я ненавидела ненадёжные механизмы. Особенно когда этим механизмом была я. После разговора с Меган в голове осталось слишком много чужих слов. СООТ лжёт. Фракции — клетки. Изгои — не враги, а жертвы. Моя семья знала больше, чем говорила. Очень удобно. Слишком удобно. Они хотели, чтобы я поверила им, потому что мне уже было больно сомневаться в своих. Они подсовывали мне новую правду на место старой, будто я должна была послушно взять её и поблагодарить. Нет. Я не собиралась менять одну клетку на другую только потому, что у второй решётки были покрыты красивыми речами о свободе. Я поднялась и подошла к стене. Несоответствие, которое я заметила раньше, всё ещё было там: почти незаметный прямоугольник под слоем серой краски. Люк. Замаскированный лучше, чем большинство аварийных выходов, но недостаточно хорошо для человека, который с двенадцати лет учился искать слабые места в закрытых помещениях. Я провела пальцами по краю. Краска была шероховатой. В одном месте — тонкая щель, куда с трудом проходил ноготь. — Ну здравствуй, — тихо сказала я. На столе лежала металлическая ложка. Её принесли вместе с ужином и почему-то не забрали. Ошибка. Маленькая, глупая ошибка, но именно из таких ошибок и строится побег. Я обмотала ручку ложки тканью от наволочки, чтобы не скользила, и начала осторожно поддевать край люка. Первый щелчок прозвучал слишком громко. Я замерла. За дверью было тихо. Только вентиляция. Только далёкий гул комплекса. Только собственное дыхание. Я продолжила. Люк поддался не сразу. Пришлось работать медленно, почти без усилия, чтобы не сорвать крепления и не оставить заметных следов. Металл царапал пальцы, рана в боку ныла, по спине стекала холодная испарина. Я стиснула зубы. Боль — это информация. Она сообщает, что ты ещё жива. А пока ты жива, у тебя есть варианты. Наконец панель отодвинулась. За ней темнел узкий вентиляционный ход. Оттуда пахнуло пылью, горячим металлом и старой влагой. Прекрасно. Я вернула комнату в прежний вид настолько, насколько это было возможно, забралась внутрь и осторожно подтянула люк за собой. Пространства было мало. Пришлось двигаться на локтях, стараясь не задевать стенки. Металл под телом вибрировал от работы фильтров. Где-то впереди тянулся слабый поток воздуха. Я ползла медленно. Слишком медленно. Каждый метр давался тяжелее предыдущего. Вентиляционный ход то сужался, то резко уходил вниз, то пересекался с другими шахтами. В некоторых местах сквозь решётки пробивался свет, и я видела куски чужой жизни. Сначала — коридор. Длинный, низкий, с трубами под потолком и красными полосами на стенах. По нему шли двое изгоев с ящиками в руках. Один хромал, второй был совсем молодым, лет шестнадцати. На его куртке виднелась нашивка, сшитая вручную: чёрный круг и белая трещина посередине. Потом — помещение, похожее на столовую. Десятки людей сидели за длинными металлическими столами. Не армейская столовая, не лагерь, не временное убежище. Здесь ели семьями. Дети спорили из-за кусков хлеба. Женщина с короткими седыми волосами разливала суп из большой кастрюли. Мужчина без левой руки смеялся над чем-то, что сказала девочка рядом с ним. Я задержалась у решётки дольше, чем следовало. Изгои. Слово, которым нас учили называть мусор за стеной. Ошибки системы. Опасных, грязных, озлобленных людей, которые ненавидят фракции только потому, что сами не смогли стать их частью. Но здесь они не выглядели как ошибка. Они выглядели как город, который научился жить под землёй. Я заставила себя ползти дальше. Следующая решётка открывала вид на огромный технический зал. Там стояли ряды фильтров, резервуары с водой и длинные прозрачные трубы, внутри которых медленно двигалась зеленоватая жидкость. Вдоль стен тянулись кабели, собранные в толстые жгуты. Люди в рабочих комбинезонах проверяли датчики, меняли блоки, спорили над схемами. Один из экранов показывал карту вентиляции, другой — уровень кислорода в разных секторах комплекса. Значит, они не просто прятались. Они строили. Это было хуже. С врагом, который выживает случайно, можно справиться. С врагом, который строит собственный мир, всё сложнее. Я добралась до развилки и остановилась. Слева тянуло холодом. Справа слышались голоса. Голоса всегда полезнее холода. Я поползла направо. Через несколько метров шахта вывела меня к решётке над небольшим постом охраны. Внизу стояли двое мужчин. Один был широкоплечий, с коротко остриженными волосами и старым шрамом через подбородок. Второй — худой, нервный, постоянно постукивал пальцами по прикладу винтовки. — Говорю тебе, приказ уже ушёл по всем фракциям, — сказал худой. — Рэйвен официально предатель. Я перестала дышать. Широкоплечий хмыкнул. — Быстро они. — Её отец сам подписал. Что-то внутри меня сорвалось вниз. Нет. Не мог. Отец мог быть жестоким. Холодным. Он мог отправить меня на задание, не моргнув. Мог сказать, что долг важнее страха, боли и личной жизни. Мог смотреть на меня так, будто я не дочь, а результат его воспитания. Но подписать приказ? Назвать меня предателем? — Значит, за ней не придут? — спросил второй. — За ней придут, — ответил широкоплечий. — Только не спасатели. Худой замолчал. — Ликвидаторы? — Скорее всего. Если СООТ решит, что она знает слишком много, её не оставят живой. Особенно если Меган успеет показать ей архивы. Архивы. Я сжала зубы так сильно, что заболела челюсть. Отец подписал приказ. Они объявили меня предательницей. Мои люди погибли, а теперь их смерть, скорее всего, повесили на меня. На секунду стало темно. Не вокруг — внутри. Будто кто-то выключил во мне остатки тепла. Я хотела рассмеяться. Нет, правда. Рассмеяться громко, некрасиво, до боли в горле. Потому что это было почти смешно. Столько лет мне внушали, что фракция выше крови. Что долг выше страха. Что приказы СООТ — основа порядка. И вот порядок сделал то, что делал всегда. Избавился от неудобной детали. От меня. Я отползла от решётки, пока руки ещё слушались. Выход. Мне нужен выход. Или оружие. Лучше и то и другое. Вентиляция вывела меня в узкий технический тоннель. Здесь уже можно было встать в полный рост, хотя потолок всё равно давил сверху. Стены были покрыты старой ржавчиной, на полу лежали кабели, в углах собиралась вода. Свет мигал, заставляя тени дёргаться, как живые. Я пошла вперёд, придерживаясь стены. Каждый шаг отдавался болью в боку, но боль сейчас была полезна. Она не давала развалиться. Не давала думать об отце. О приказе. О том, что где-то там, в Чикаго, моё имя уже произнесли с презрением. Интересно, Эрик поверил? Я остановилась. Глупый вопрос. Эрик верил только тому, что мог ударить, сломать или проверить сам. Он ненавидел ложь почти так же сильно, как ненавидел слабость. Но приказ СООТ — это не слух в коридоре. Это закон. А законы ломают тех, кто решает спорить. Я снова пошла вперёд. Тоннель закончился тяжёлой дверью без ручки. Панель доступа была старая, с механическим замком под аварийной крышкой. Почти подарок. Я вскрыла её за три минуты. За дверью оказался архив. Не тот архив, где хранят пыльные бумаги и забытые отчёты. Это было огромное помещение, уходящее вниз несколькими уровнями. Балконы, лестницы, ряды металлических шкафов, серверные стойки за стеклянной перегородкой, старые терминалы, мигающие холодным синим светом. В воздухе пахло озоном, бумагой и пластиком. С потолка свисали кабели, похожие на корни мёртвого дерева. Я медленно вошла внутрь. Здесь было слишком тихо. Даже для подземного комплекса. На ближайшем столе лежали распечатки, карты и несколько папок. Я подошла ближе. На первой папке было написано: ПРОГРАММА “ЧИСТЫЙ ПОРЯДОК” Я почувствовала, как по спине прошёл холод. Открыла. Внутри — таблицы, фотографии, медицинские показатели, психологические профили. Возраст. Фракция. Процент дивергентности. Доминирующая модель поведения. Реакция на боль. Уровень эмпатии. Склонность к подчинению. Склонность к сопротивлению. Отметки красным: «годен», «нестабилен», «подлежит коррекции», «ликвидировать при утечке». Я нахмурилась. Процент дивергентности. Я знала эти слова. Слишком хорошо знала. В три года мне уже объяснили, что я не такая, как Александр. Он — идеальный. Сто процентов. Будущий лидер. Будущий политик. Будущий человек, которому однажды доверят сохранять равновесие между фракциями. А я? Двадцать пять процентов дивергентности. Семьдесят пять процентов Бесстрашия. Слишком мало, чтобы стать «идеальной». Достаточно, чтобы стать оружием. Я перелистнула страницу. Детские лица. Мальчик с пустым взглядом. Девочка с разбитой губой. Подросток, привязанный к креслу, с датчиками на висках. Внизу подписи: номера, не имена. Объекты. Не дети. Не люди. Объекты. Я медленно положила папку обратно. Рядом лежала другая. БЕССТРАШИЕ. ПОВЕДЕНЧЕСКАЯ КОРРЕКЦИЯ. Я открыла её. Там были протоколы тренировок. Методы подавления страха. Тесты на болевую устойчивость. Внедрение агрессии как защитной реакции. Удаление “избыточной привязанности”. Формирование зависимости от приказа, риска и одобрения командования. Я читала и чувствовала, как внутри что-то холодеет. Мы думали, что Бесстрашие воспитывает храбрость. А они выращивали управляемую жестокость. Я резко закрыла папку. Нет. Это могли быть подделки. Изгои могли собрать что угодно, напечатать что угодно, подписать чьими угодно именами. Бумага терпит всё. Мне нужны доказательства сильнее. Я прошла к терминалу. Экран включился от движения. На нём появилось меню архива. Система была старая, но рабочая. Не такая защищённая, как базы СООТ, зато запутанная. Папки, коды, сектора, даты. Я ввела первое, что пришло в голову. RAVEN Система задумалась. Потом выдала список. DEREK RAVEN — ДОСТУП УРОВНЯ 9 ELENA DARK — НАБЛЮДЕНИЕ / ПЕРЕКРЁСТНЫЙ ПРОТОКОЛ ALEXANDER RAVEN — ДИВЕРГЕНТНЫЙ ПРОФИЛЬ: 100% / УПРАВЛЕНЧЕСКАЯ ЛИНИЯ MELISSA RAVEN — ОБЪЕКТ М-17 / ДИВЕРГЕНТНЫЙ ПРОФИЛЬ: 25% / ДОМИНАНТА: БЕССТРАШИЕ Я застыла. Объект. Не офицер. Не командир. Не дочь. Не человек. Объект М-17. Я нажала. Терминал запросил подтверждение. Я обошла его через аварийный режим, используя старый протокол доступа. Спасибо, СООТ. Вы отлично учили меня взламывать чужие системы, просто не подумали, что однажды чужой станет ваша. Папка открылась. Сначала на экране появилась короткая сводка. Объект М-17. Возраст первичного отбора: 3 года. Дивергентность: 25%. Доминирующая фракционная модель: Бесстрашие. Побочные признаки: аналитическая адаптация, высокая сопротивляемость страховым стимулам, сниженный порог эмоционального торможения, повышенная пригодность к боевому формированию. Я перечитала сводку. Потом ещё раз. Первичного отбора. Не теста. Отбора. В детстве мне говорили, что тест генотипа просто показывает, кто ты есть. К какой фракции ближе твоя природа. Какой путь для тебя естественен. Но здесь это выглядело иначе. Тест был не зеркалом. Тест был ситом. Через него просеивали детей, оставляя тех, кто подходил для чужих планов. Я открыла следующий файл. ПРОТОКОЛ ЧАСТИЧНОЙ ДИВЕРГЕНТНОСТИ Текст был сухим, почти медицинским. Сто процентные дивергенты не подлежат стандартной коррекции. При выявлении полной дивергентности объект признаётся нестабильным для фракционной модели и представляет потенциальную угрозу системе управления. Рекомендовано: закрытое наблюдение, изоляция, ограниченное использование только при наличии прямого контроля. При невозможности контроля — ликвидация. Объекты с частичной дивергентностью и выраженной доминантой одной фракции подлежат направленному формированию. При доминанте Бесстрашия рекомендовано боевое применение, командная подготовка, подавление избыточной эмпатии и усиление реакции на приказ. Я почувствовала, как пальцы холодеют. Вот оно. Они не брали всех детей. Не каждый ребёнок был подопытным. Не каждый проходил через белые комнаты, датчики и чужие руки. Им нужны были определённые. Не полноценные сто процентов — слишком свободные, слишком непредсказуемые, слишком опасные для системы, которая держалась на фракциях и подчинении. Им нужны были такие, как я. Частичные дивергенты. С доминантой. Те, в ком было достаточно отклонения, чтобы выдерживать нестандартные ситуации, быстро приспосабливаться, переносить боль, страх и давление. Но при этом оставалась достаточно сильная фракционная привязка, чтобы её можно было усилить, исказить и превратить в рычаг управления. Из меня делали оружие. Я открыла первую видеозапись. Не хотела. Нажала. На экране появилась комната с белыми стенами. В центре стояла девочка лет семи. Светлые волосы собраны в тугой хвост. На правой скуле синяк. Руки опущены вдоль тела, спина идеально прямая. Я узнала себя не сразу. Наверное, потому что у той девочки были пустые глаза. За кадром раздался мужской голос: — Объект М-17. Реакция на болевой стимул после третьего цикла коррекции. Команда: не двигаться. В кадр вошёл человек в серой форме. Я смотрела, не моргая. Девочка тоже не моргала. Потом был звук. Короткий. Резкий. Удар. Маленькая я вздрогнула, но не шагнула назад. Не заплакала. Не закрылась руками. — Хорошо, — сказал голос за кадром. — Повторить. Я ударила ладонью по панели, и запись оборвалась. В архиве снова стало тихо. Я стояла перед экраном, чувствуя, как воздух царапает лёгкие. Этого не было. Я не помнила этого. Я помнила тренировки. Помнила отца. Помнила, как он говорил, что слабость нужно выжигать до того, как она пустит корни. Помнила, как мать поправляла мою стойку и заставляла повторять удары, пока руки не переставали дрожать. Но белую комнату я не помнила. Серую форму не помнила. Голос за кадром не помнила. Я снова посмотрела на экран. В нижней части файла была подпись: КУРАТОР ПРОТОКОЛА: Д. РЭЙВЕН Нет. Я сделала шаг назад. Нет. Нет. Нет. — Трудно смотреть? Я развернулась так резко, что боль прострелила бок. Киран стоял у входа между двумя рядами шкафов. Без оружия в руках. Спокойный. Слишком спокойный. Я не думала. Просто бросилась на него. Он успел уклониться от первого удара, но второй пришёлся ему в грудь. Киран отступил, ударился спиной о шкаф, а я уже прижала его предплечьем к горлу. Свободной рукой выхватила тонкий металлический резак со стола и приставила к его шее. — Ты знал, — прошипела я. Киран не сопротивлялся. Только смотрел на меня. — Да. — Ты привёл меня сюда специально? — Нет. Я сильнее надавила резаком. На коже появилась тонкая красная линия. — Врёшь. — Я надеялся, что ты найдёшь архив, — спокойно сказал он. — Но это был не мой план. — Чей? Киран молчал слишком долго. Этого хватило. Я усмехнулась, хотя внутри всё снова сжалось от злости. — Меган. Он не ответил. — Как мило, — процедила я. — Мягкий диван, чистое бельё, ужин по расписанию и маленькая щель в стене для любопытной пленницы. Вы правда думали, что я не пойму? — Это была не ловушка. — Нет? — я шагнула ближе. — А как это называется? Вы поселили меня в комнате рядом с технической шахтой, которая ведёт не наружу, а к архивам. Оставили слабую маскировку. Не забрали ложку. И ждали, когда я сама полезу за вашей правдой. Киран сжал челюсть. — Меган знала, что ты не поверишь словам. — Поэтому решила заставить меня поверить документам? — Поэтому дала тебе возможность найти их самой. Я резко рассмеялась. — Возможность? Киран, не оскорбляй мой интеллект. Это не возможность. Это поводок. Просто длинный. Он опустил взгляд, но не стал спорить. И от этого стало только хуже. — Ты знал? — спросила я тише. — Я знал, что комната выбрана не случайно. — А что люк ведёт сюда? — Нет. Я смотрела на него, пытаясь понять, врёт он или нет. Киран выдержал мой взгляд, но в его лице было слишком много вины, чтобы я могла просто отмахнуться. — Значит, Меган играла и тобой тоже. Он ничего не ответил. Я повернулась к архивам, к рядам шкафов, к мерцающим экранам, к чужой правде, которую мне так аккуратно подложили под ноги. — Передай своей матери, — сказала я, — что в следующий раз, когда она решит манипулировать мной, пусть хотя бы не делает это так очевидно. Киран медленно выдохнул. — Ты всё ещё думаешь, что это просто манипуляция? — А что это? — Место, где ты стоишь, — не просто база изгоев. Я прищурилась. — А что? Киран посмотрел на ряды серверов за стеклом. — Раньше это была лаборатория СООТ. Одна из старых. Официально она уничтожена много лет назад. Я медленно повернулась к нему. — Уничтожена? — СООТ приказал стереть все старые лаборатории, связанные с программой “Чистый порядок”. Официально — из-за аварийного состояния объектов. На самом деле — чтобы похоронить следы. Архивы, записи экспериментов, списки испытуемых, протоколы коррекции памяти. Всё, что могло доказать, чем Совет занимался на самом деле. Я молчала. — Этот объект тоже должен был исчезнуть, — продолжил Киран. — Был назначен куратор ликвидации. Один из тех троих, за кем тебя отправили. Холод прошёл по позвоночнику. — Один из предателей? Киран горько усмехнулся. — Так их называл СООТ. Удобное слово, правда? Предатель. После него уже не нужно объяснять, что человек сделал на самом деле. — Что сделал он? Киран посмотрел на архивы. — Не уничтожил базу. Подделал отчёт. По документам верхние уровни обрушились, архивы сгорели, системы были выведены из строя, выживших не осталось. Для СООТ объект перестал существовать. — А на самом деле? — На самом деле нижние уровни уцелели. Архивы тоже. Он сохранил их специально. Чтобы однажды кто-то смог показать миру, что СООТ строил порядок на крови. Я резко выдохнула. Перед глазами вспыхнуло лицо человека, которого я убила. Его голос. Предсмертный взгляд. Слова о том, что на моих руках и руках моего отца кровь. Тогда я решила, что это бред предателя. Последняя попытка ранить меня перед смертью. Теперь эти слова звучали иначе. Гораздо хуже. — Он был здесь? — тихо спросила я. Киран кивнул. — Он помог Меган сохранить это место. Помог вывести часть людей. Помог спрятать архивы. А потом украл данные из СООТ, чтобы Совет больше не смог полностью замести следы. Я сжала резак в руке. — Я убила его. Киран не ответил сразу. И это молчание было хуже любого обвинения. — Да, — наконец сказал он. — Ты убила человека, который пытался остановить твоего отца. Я ударила его коленом в живот. Киран согнулся, но не упал. — Не смей, — прошипела я. — Не смей говорить так, будто ты знаешь, что я должна была сделать. — Я знаю, что тебе приказали сделать. — Он был целью. — Он был свидетелем. Я снова прижала резак к его горлу. — Ты хочешь, чтобы я возненавидела отца? Киран тяжело вдохнул и поднял глаза. — Нет. Я хочу, чтобы ты перестала любить ложь только потому, что она говорит голосом твоей семьи. Эти слова ударили больнее, чем должны были. Я оттолкнула его. — Ты ничего не знаешь о моей семье. Киран усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. — Я знаю достаточно. Твой отец подписал приказ, по которому тебя уже назвали предателем. Твои люди погибли, а их смерть повесят на тебя. СООТ не пришлёт спасателей. Они пришлют тех, кто убедится, что ты не выйдешь отсюда живой. Я стиснула резак в руке. — Удобная история. Очень удобная. Вы показываете мне архивы, говорите, что мои бросили меня, и ждёте, когда я упаду на колени перед вашей Меган? — Меган не нужна твоя покорность. — Правда? А что ей нужно? — Твой выбор. Я рассмеялась. Коротко. Зло. — Все вокруг вдруг очень заинтересовались моим выбором. СООТ выбирал за меня всю жизнь. Мой отец выбирал за меня. Теперь вы хотите, чтобы я выбрала вас. Какая трогательная забота. Киран выпрямился, всё ещё держась за живот. — Я не прошу тебя выбрать нас. — Тогда чего ты хочешь? — Чтобы ты посмотрела до конца. Он кивнул на терминал. — Там есть не только твои файлы. Я не двигалась. — Есть общий реестр программы, — продолжил он. — То, с чего всё начиналось. — Почему ты просто не показал его раньше? — Потому что ты бы не поверила. — А сейчас, по-твоему, поверю? — Сейчас ты хотя бы начнёшь сомневаться. Я ненавидела его за то, что он был прав. Я вернулась к терминалу и открыла следующий раздел. На экране появился список файлов. Часть была повреждена, часть — зашифрована, но несколько документов сохранились почти полностью. Первый назывался: ОТБОР ПЕРВИЧНЫХ ОБЪЕКТОВ. ПРОТОКОЛ ЧАСТИЧНОЙ ДИВЕРГЕНТНОСТИ Я открыла файл. Внутри были не приказы на уничтожение. Были критерии отбора. Объект подлежит наблюдению при наличии устойчивых признаков двух и более фракционных моделей поведения при выраженной доминанте одной фракции. Особое внимание: частичная дивергентность от 15 до 60 процентов. Рекомендуемая область применения определяется доминирующей фракционной моделью. Я медленно перечитала строку. Потом ещё раз. Не все дети. Они брали не всех. Сто процентные дивергенты вроде Александра были нужны им для другого — для власти, управления, политического равновесия. Их называли идеальными, берегли, готовили к должностям, учили говорить так, чтобы люди верили. А такие, как я, были удобнее. Не идеальные. Не полностью свободные от фракционной привязки. Частичные. С доминантой. Слишком Бесстрашные, чтобы стать политиками. Слишком дивергентные, чтобы быть обычными солдатами. Я прокрутила документ ниже. При доминанте Бесстрашия объект демонстрирует повышенную устойчивость к страховым стимулам, способность к быстрому принятию решений, высокий болевой порог и склонность к прямому подавлению угрозы. При наличии частичной дивергентности объект сохраняет расширенную адаптацию и может быть использован в условиях нестандартного боя, оперативного командования и автономного выполнения приказов. Я почувствовала, как в груди стало тесно. Автономного выполнения приказов. Красивые слова. Почти уважительные. На самом деле они означали: послать ребёнка в ад и быть уверенным, что он выйдет оттуда с окровавленными руками и выполненной задачей. Ниже был список имён. Многие были скрыты кодами. Некоторые помечены как погибшие. Некоторые — как “переведённые”. У нескольких рядом стояли отметки: успешная коррекция, частичная блокировка памяти, повышенная лояльность, риск самостоятельного выбора. Я прокрутила список вниз. И увидела своё имя. MELISSA RAVEN — ОБЪЕКТ М-17. ДИВЕРГЕНТНОСТЬ: 25%. ДОМИНАНТА: БЕССТРАШИЕ. СТАТУС: УСПЕШНОЕ БОЕВОЕ ФОРМИРОВАНИЕ. Воздух в архиве стал слишком густым. Я знала, что я дивергент. Но я не знала, что для СООТ это никогда не было просто особенностью. Это была метка. Не приговор. Инвентарный номер. Я закрыла файл. Руки дрожали, и это злило сильнее всего. — Значит, я была не дочерью, не бойцом и не командиром, — медленно произнесла я. — Я была удачным образцом. Киран ничего не ответил. И правильно сделал. Я повернулась к нему. — Мне нужен выход из комплекса. Он покачал головой. — Нет. Я шагнула ближе. — Это был не вопрос. — Если ты выйдешь сейчас, тебя убьют. — Если я останусь, меня продолжат использовать. СООТ использовал меня как оружие. Меган использует как доказательство. Ты используешь как повод для мести. Все вы делаете одно и то же, просто называете это разными словами. Киран сжал челюсть. — Я не хочу использовать тебя. — Тогда не стой у меня на пути. Я направилась к двери, но он схватил меня за руку. Ошибка. Через секунду Киран оказался спиной к столу, а резак снова упёрся ему под рёбра. — Не трогай меня, — тихо сказала я. — Никогда. Он не отводил взгляда. — Ты едва стоишь на ногах. — Зато всё ещё могу вскрыть тебе живот. — Верю. — Тогда отпусти. Киран медленно убрал руку. Я отступила. Где-то наверху завыла сирена. Не громкая, не паническая. Низкий протяжный сигнал, от которого стены будто задрожали. На терминале вспыхнуло красное окно: НЕСАНКЦИОНИРОВАННЫЙ ДОСТУП К АРХИВУ. СЕКТОР 7. БЛОКИРОВКА ЧЕРЕЗ 90 СЕКУНД. Киран выругался. — Они знают, что мы здесь. — Кто именно? — резко спросила я. — Твои люди или старая система СООТ? Он не ответил сразу. И этого снова хватило. — Великолепно, — сказала я. — Вы живёте в бывшей лаборатории Совета, но даже не контролируете её до конца. — Не все системы подчиняются нам. — Заметно. Сирена продолжала выть. За дверью послышались бегущие шаги. Киран выдохнул и кивнул в сторону бокового прохода между серверными стойками. — Технический тоннель ведёт к старому шлюзу. Но он не выводит наружу. Только к верхним уровням. — Достаточно. — Ты не выйдешь отсюда одна. Я усмехнулась. — Смотри и учись. Мы бросились в проход. Позади загрохотала дверь архива. Чьи-то голоса эхом ударили по металлу. Свет мигнул, затем стал красным. Комплекс вокруг ожил: за стенами зашумели замки, где-то включились турбины, по трубам с резким свистом пошёл воздух. Подземный город, который ещё час назад казался мне убежищем, вдруг превратился в огромный механизм охоты. И теперь он охотился на меня. Я бежала, чувствуя, как боль разрывает бок, как горло саднит от сухого воздуха, как сердце колотится слишком быстро. Киран двигался рядом, показывая повороты, открывая панели, отключая какие-то датчики. Я не доверяла ему. Ни на секунду. Но сейчас он был полезен. А полезных людей не убивают сразу. Тоннель резко ушёл вверх. Ступени были узкими, скользкими от влаги. Металл звенел под ботинками. Красный свет мигал всё чаще, превращая пространство в рваные кадры: стена, поворот, лицо Кирана, моя рука на перилах, кровь на пальцах, снова стена. Наверху нас встретила круглая дверь с ручным колесом. Киран бросился к ней. — Помоги! Я схватилась за холодный металл. Мы крутили вместе. Дверь поддалась с протяжным стоном, будто её не открывали годами. За ней пахнуло другим воздухом. Не чистым. Не свежим. Но настоящим. Пылью. Ржавчиной. Камнем. Далёким холодом поверхности. Я замерла на секунду. Где-то там был Эрик. Где-то там был мир, который уже решил, что я предатель. Где-то там мой отец подписал приказ, а СООТ отправил людей, чтобы стереть меня окончательно. Я шагнула за дверь. И впервые за всё время поняла: я больше не пытаюсь просто сбежать. Я иду обратно. Не к СООТ. Не к изгоям. К себе. К той правде, которую у меня забрали ещё до того, как я научилась понимать собственное имя. И если для этого придётся сломать всё, что мой отец называл порядком, значит, так тому и быть.