Мертвыми глазами

Баки стремительно летит на дно, потому что запой не останавливает даже переезд, и убедительная просьба Роджерса не пить хотя бы в одиночестве. Нужно было проверить его сумку со скромным джентльменским набором из носков, трусов и маек, и вынести из квартиры все, что содержит спирт. Но Стив верит честным опухшим глазам, обещающим завязать и уходит на работу с почти спокойной душой. А возвращается в квартиру, в которой выпит одеколон, а под раковиной натекло из-за горы грязной посуды. У него продуктов то столько не было, чтобы так засрать кухню. Барнс пьян, но еще в сознании. Кондиция позволяет ему танцевать под сладкий голосок Дорис Дэй, доносящийся из старенького радио. «В девять, Поезд наш отходит в девять. Словно въехать в рай надеясь, Я считаю мерные столбы Моей судьбы.»* Стив смотрит, как друг кружит по комнате, огибая стол и бьясь об него бедрами, и ему нестерпимо хочется сдавить Баки в объятиях и заверить, что продолжения войны не будет. Все закончилось 8 мая, а слова Картер — плохая шутка. «Пегги слишком много выпила, Бак! Успокойся и живи, дружище!». Но Роджерс знает, что их обоих могут призвать снова. Даже завтра, на самом деле. И он не представляет, как вел бы себя сам, не будь в нем сыворотки, когда за плечами воспоминания о пытках и смерти, вцепившейся в сапоги и стягивающей в белую пропасть ущелья. Поэтому на следующий день Стив извиняется перед Ноем и объясняет почему не может сходить с ним в бар на их общий выходной, а под вечер забегает к Ребекке, чтобы та успела почистить старый костюм Баки. Потом зовет милую, но полноватую соседку Мэри на танцы и просит пригласить подругу — любителю двойных свиданий нужна пара на вечер. Барбара оказывается низенькой блондинкой в простеньком коричневом платье, но Барнсу, кажется, компания девушки нравится. Да и он ей, выбритый и набриолиненный, явно западает в душу. Музыка уносит их на танцпол, и Роджерс заказывает понимающей Мэри — благослови Господь таких женщин! — коктейль и с улыбкой наблюдает, как совершенно трезвый Баки крутит партнершу и практически заставляет ее висеть вниз головой. Его самого на подобные геройства не тянет и, в итоге, он остается за столиком один, когда спутницу утаскивает танцевать мальчишка, вообще непонятно как попавший в бар. Барнс подбегает к столу несколько раз, чтобы выпить минералки. На алкоголь он даже не смотрит, а глаза у него горят знакомым пьяно-счастливым блеском. И домой в эту ночь они со Стивом возвращаются по отдельности. Барбара живет в другом районе и ее невозможно не проводить прямо до дверей, и плевать, что метро уже закрыто, а трамваи перестанут ходить где-то на середине пути обратно. Роджерс отправляется на работу, когда Баки еще спит. Вечером друг завалился на свою раскладушку прямо в брюках и не помыв головы, поэтому вся наволочка теперь блестит жирными пятнами геля для укладки, а штанины сбились вокруг голеней и безбожно помялись. Он похрапывает и безмятежно шлепает губами во сне. «Целует Барбару, наверное.» — думает Стив и обещает себе, что возьмет на вооружение этот фактик о Барнсе. И конечно же зайдет сегодня к Мэри с пирожными, отблагодарит и попросит передать подруге, что она восхитительно выглядела и очень понравилась одному солдату. Весь день он летает по этажам с коробками и предметами мебели в руках, треплется с Ноем о прошедшем вечере и занимает у бригадира полтора бакса до зарплаты, чтобы заскочить в булочную по дороге домой. Соседка встречает его с головой, наполовину спрятанной под бигуди. Свободные локоны подпрыгивают от смешков и зовущих движений рукой, когда Мэри затягивает Стива в квартиру. На плиту ставится чайник, картонная коробка, перетянутая розовой лентой, сдается под натиском кухонного ножа. Девушка благодарит его за вечер и за пирожные, щебечет что-то о Барбаре, которая выглядела неприлично счастливой и кажется стоптала новую пару туфель, не сходя с танцпола несколько часов подряд. Стив с улыбкой наблюдает, как соседка курсирует по тесной кухоньке, между делом стягивая бигуди и серьезно задумывается, а не позвать ли ее в кино в следующий выходной. У Мэри простые белые чашки, немного побитые, но чистенькие, и такие же блюдца. На боку чайника расцветают пионы, а от тонкой струйки пара из носика приятно тянет распустившейся заваркой. Роджерс сто лет не пил настоящий листовой чай. На войне были только пакетики, окрашивающие воду в ровный коричневый цвет, но пахнущие смесью дешевой марли и рыбы. А сейчас на хорошие напитки банально нет денег. Поэтому дома, в жестяной банке из-под молотого кофе, теперь цикорий, а если он уже не лезет, то и просто кипяток сойдет. За чаепитием съедается одно пирожное, разделенное на двоих. Девушка худеет, а Роджерсу неудобно ее объедать. Кремовая розочка слишком сладкая, но бисквит потрясающе мягкий и пропитан ромом. Стив с трудом удерживается, чтобы не облизать блюдце и не попросить себе добавки. Но Мэри, пряча улыбку в кулачок, перекладывает на чистую тарелку аж две штуки не дожидаясь просьб. «Я угощаю не тебя, а Баки!» — смеется она на все попытки возразить. За непринужденной болтовней из кружки незаметно исчезает чай. Локоны хозяйки укладываются в высокий хвост, а она сама извиняется и говорит, что ей пора на работу. «Сегодня ночная смена. Не шумите завтра утром, хорошо?». Стив соглашается, принимая это за шутку или даже легкий флирт. Он и не помнит, когда шумел в последний раз. У дверей собственной квартиры Роджерс стоит минуты три, не зная, поставить ли тарелку на пол, чтобы достать ключи, или пытаться изловчиться так. Потом вспоминает, что дома должен быть Барнс, и нажимает на звонок. Пару секунд по другую сторону тишина и Стив напрягается. В его жилплощади восемнадцать квадратных метров. Комната с кроватью, туалет и кухня, практически съезжающая в коридор. Баки просто не может не слышать пронзительный звук, отдающий в соседние квартиры. Надеясь, что друг пошел прогуляться, приходится доставать ключи, царапать ими пространство вокруг замочной скважины, балансируя с тарелкой, и стягивать ботинки, портя пятки. Дома не горит свет, но даже так Стив видит, что обеденный стол перевернут. Полы бликуют от натекшей воды из незакрытого холодильника и единственное, что спасает от гнева соседей снизу — совсем недавно он его размораживал. Роджерс ставит пирожные на пол и идет на разведку по собственной квартире, будто возвращаясь во времена зачистки гидровских баз. Аккуратно, стараясь не шлепать по лужам босыми ногами, и не представляя, что именно надеется или боится обнаружить. Когда-то, еще после первого налета, казалось, самое страшное он уже видел. Прикованный к операционному столу Джеймс — личный кошмар Капитана Америки. Совершенно потерянный в пространстве. Со взглядом примирившегося человека, добровольно ступающего на эшафот. И даже этот же Джеймс, висящий на жалком отрезке стали над гребаной белой пропастью — не настолько неправильно-бесчеловечное видение. И для себя, и для друга, Стив предпочел бы смерть. Лучше она, чем жизнь подопытной мышью или песиком с поводком-удавкой. Но сейчас уверенность растворяется в темноте, приобретая жутковатые очертания теней, которые разбегаются по коридору и тянут к двери ванной. Под ней тонкая полоса желтоватого света, круглая ручка, подделка под хрусталь, валяется на паркете, выдранная из дерева с мясом. Роджерс не хочет заходить. Внутри шумит вода, но на стук никто не отзывается. Стив прижимается к косяку лбом и отбивает пальцами незатейливый ритм популярной «Sentimental Journey». Он надеется, что Баки выйдет, даст ему в лоб и спросит, какого черта он забыл у туалета. Но, конечно, этого не происходит. Плотно прикрытая дверь поддается на второй раз, когда Роджерс вцепляется в край ногтями. На выбеленной поверхности остаются неглубокие бороздки, а свет от одиноко висящей на проводе лампочки бьет по глазам. — Джимми… — само собой вырывается у Стива, и он тут же зажимает рот рукой. Словно напуган, или как будто его сейчас вырвет. Баки ненавидит все уменьшительно-ласкательные формы имени. Даже от варианта «Джим» его в детстве передергивало. Только у Ребекки, которая всегда была слишком упряма, чтобы следовать «глупым» просьбам старшего брата, есть карт-бланш называть его так, как заблагорассудится. Это потому, что ей никто и никогда не рассказывал про мальчишек из начальной школы, которые делили с пацаном по имени Джим один велосипед на десятерых и бутерброды с арахисовой пастой, и как они же разбили ему голову, пытаясь закидать камнями за защиту новенького задохлика Роджерса. Пренебрежительное «Джимми» приклеилось к Баки только на год, и забылось, стоило задирам найти новую жертву, но Стив помнит бессильную детскую ярость, нескончаемые драки и слезы, когда за неумение себя вести отчитывали Барнса, а не малолетних уродов, устраивающих травлю. Но сейчас голосовые связки воспроизводят имя друга, почему-то, только так и Роджерс не может это контролировать. — Джимми… — повторяет он, и делает шаг вперед, на потрескавшуюся темно-коричневую плитку. За спиной Баки из крана под максимальным напором хлещет вода. Стены влажные и белая майка, наверное, тоже успела промокнуть. Но у Стива нет сил поинтересоваться о такой ерунде, когда он чувствует пяткой липкую каплю, и видит руки почти черные из-за крови, текущей из разбитых костяшек. — Что случилось? Вопрос звучит сдавленно, словно астма вернулась и накрыла его приступом. Роджерс думает, что должен подойти и обнять Баки. Помочь ему промыть раны на руках, достать бинты из маминой аптечки, накормить пирожными и уложить спать. Но сдвинуться с места не получается, как будто кровь приклеила его ноги к полу. Он смотрит на трясущиеся плечи, склоненную голову и понимает, что Барнс весь день провел в одиночестве. Впервые с того разговора с Пегги, трезвым. Ребра сжимаются клеткой вокруг сердца от осознания, что план с танцами и Барбарой провалился. Кратковременный бросок в прошлое помог только ему самому. Баки продолжает гипнотизировать лужицу, натекшую с рук и Стив оставляет его одного, чтобы прибраться в квартире. На самом деле, он настолько напуган, что предпочел бы сбежать и прошататься всю ночь по подворотням, но это не в его характере — бросать нуждающегося в помощи. Поэтому Роджерс пытается сделать все, чтобы другу было комфортно выйти из ванной. Включает везде свет, вытирает воду на кухне, возвращает на место стол, перекладывает пирожные на блюдца и моет тарелку Мэри, чтобы завтра вернуть. В комнате обнаруживается опрокинутый шкаф, бурое пятно на обоях и раскладушка, вся изрезанная вместе с одеялом и постельным бельем. Ножа нет и Роджерс, преодолевая бешеную дрожь в коленях, возвращается к Барнсу, чтобы найти его в той же позе. — Что случилось, Бак? — он пытается контролировать голос, но все равно звучит будто провинился. В ответ на него смотрят сухие воспаленные глаза. Правый белок залит красным из-за лопнувших капилляров и это выглядит так, словно Баки бился обо что-то головой. — Я хочу выпить. — гундосит Барнс и смотрит Роджерсу на кончик носа. — Тебе нельзя, приятель… — Мне нужно. — Нет, Бак. Никакого алкоголя. — Мне нужно! — рычит он и внутри Роджерса вспыхивает раздражение, — Пожалуйста… — Вчера ведь все было отлично. Тебе не понравилась Барбара? Баки не отвечает и Стив, малодушно надеясь, что за ночь к нему вернется его прежний улыбчивый друг, достает из аптечки моток марли. Вата кончилась еще, кажется, до войны и на то, чтобы перевязать разбитые руки, уходят все запасы. На белой клетчатой поверхности тут же проступают розовые точки и от этих медленно расплывающихся акварельных пятен тяжело отвести взгляд. За спиной у Барнса все еще долбит по дну струя воды и майка у него, и правда, мокрая. К тому же он босиком, и, судя по мурашкам, бегающим по плечам, успел замерзнуть. Роджерс тащит его на кухню, усаживает на древний скрипучий табурет, и ставит на плиту недоеденный за завтраком рис. В холодильнике нет даже сосисок, потому что вместо магазина он зашел в булочную, а еще скромной зарплаты грузчика не хватает, чтобы прокормить двух взрослых мужиков и при этом не съехать жить в Национальный парк. В сковородку отправляются остатки кетчупа, выбитые из стеклянной бутылки парочкой ударов, и огрызок луковицы. Получается островато, но зато не сухо и отдельные крупинки не липнут к зубам. Правда все блюдо вмещается в пять столовых ложек и этим вряд ли наестся даже Баки с его стандартным метаболизмом. Роджерс ставит перед ним тарелку, заваривает цикорий на двоих и прикидывает, сможет ли найти подработку на те редкие выходные, что ему выпадают. — А ты? — Барнс пялится на одинокую тарелку на столе и мнет безбожно испоганенные брюки. — Я заходил к Мэри. Она собиралась на ночную смену и поделилась со мной яичницей. Жутко неудобно было есть, но и отказывать как-то… — Ты такой правильный, что аж тошно. Баки шепчет и его почти не слышно за бряцанием вилки. Фраза тянет на стандартную шутку и нужно бы рассмеяться, и потрепать старину-друга по голому плечу или, на крайний случай, сделать вид, что не расслышал, но Стиву и одной лжи за сутки многовато. Он расслышал. И ему совершенно не нравится безжизненный тон Барнса. — Что случилось, Бак? — повторяет он в третий раз, — Вы с Барбарой были такие красивые вчера! Она что-то сказала тебе, когда ты ее провожал? Баки молчит. — Ты всегда можешь мне все рассказать! Знаешь ведь? В ответ кивок и разбитый взгляд. Глаза у Барнса на мокром месте и он, как будто пытаясь себя заткнуть, с силой пропихивает между зубом вилку с рисом. — Хочешь мы сходим на танцы только вдвоем? Познакомишься с девушкой сам! — Не хочу, Стиви, — и тут же скороговоркой, — Я душил маму… Табуретка падает на пол с тихим стуком, но Роджерсу слышится артиллерийский залп. Он прикрывает глаза и судорожно перебирает в голове фразы, которые могут успокоить. От «я знаю» до «все образуется». Это жалко, бездарно и вообще не то. Будто перед ним не его лучший друг, а незнакомый мужик, только что признавшийся в изнасиловании. Надо бежать в полицию, но мозг отказывается давать сигналы ногам. В таком не признаются, а значит это глупая шутка и волноваться не о чем. Стив видел синяка своими глазами, но ему все равно не верится. Барнс сгибается над раковиной и его рвет. По кухне разносится запах кислятины, который продержится в стенах квартиры минимум неделю. Дом старый. В нем отвратительная вентиляция. И Баки будет извиняться за это, конечно. И за свои выходки. Попробует съехать уже завтра. Роджерс отлично знает друга — тот не менее упрям и самодостаточен. Даже понимая, что его никто и никуда не пустит, будет рваться решать проблемы в одиночку. Не просто же так они «лучшие» и бок о бок столько лет. Деревянные ножки скребут паркет, когда Стив вскакивает на ноги. Столешница трескается под пальцами, на пол летят щепки, но он невозмутимо шагает вперед. К Баки, сползшему на пол и впивающемуся в кожу ногтями до белых пятен. Как будто он хочет снять с себя лицо, которое ему теперь противно. Лицо слабого безвольного человека, напуганного войной труса, топящего ужас предстоящего в стаканах дешевого пойла. У Стива впервые за бытность командира нет подходящих воодушевляющих слов. Новая миссия, одна из серьезнейших на его памяти, не требует накачанных мышц, громкого голоса, умения кидать щит. Здесь бы отлично справилось и тощее альтер-эго, с костлявыми плечиками и жилеткой для слез, на пару размеров больше. Роджерс садится рядом и молча притягивает друга к себе. Вжимает Баки грязным лицом в грудь, и стискивает так сильно, как может, чтобы не сломать кости. Тело под руками все в изморози мурашек, плечи дрожат и Стив твердым, насколько получается, голосом разрешает плакать. Укачивает и баюкает. Треплет отросшие волосы у самой шеи. Копирует легкие и нежные движения матери, которая иногда тратила ни один час, чтобы успокоить болезненного сына. У Роджерсов не было денег на покупку велосипеда, а бегать Стив не мог. Его никогда не брали в команду дворовые мальчишки, а радости дружбы с девочками он, восьмилетний, еще не понимал. Слезы проливались ежедневно, пока не появился Баки. Тогда аккуратные касания сменились крепким ударом по плечу и призывом послать всех этих идиотов к черту. У Барнсов был велосипед, а еще мяч для регби, бадминтон и деревянные солдатики. После знакомства они оба больше не нуждались в друзьях ни из соседских дворов, ни из-за школьных парт. Стив готов на любые подвиги, лишь бы лучшему другу полегчало. — Мы все исправим, Бак. — шепчет он. — Мы все исправим. Баки рыдает, уткнувшись носом в ключицу, скребет короткими сломанными ногтями спину, словно хочет разодрать на Роджерсе рубашку. Громкие всхлипы прерываются задушенной икотой. Боль и ненависть к себе, и мешают Барнсу дышать. — Ты можешь рассказать мне все. Расскажи мне, и я что-нибудь придумаю, обещаю. — Это сложно, Стиви… Я живой, а кто-то так и остался… там. Как я могу жаловаться? — Ты вернулся с войны, но это не значит, что ты всесильный. Ты можешь бояться. Можешь жаловаться. Мы все имеем право на слабость. Ткань рубашки покрывается мокрыми пятнами от слез, соплей и слюны. Роджерс чувствует, как минуты вытягивают из тела друга напряжение, как уходит дрожь, высыхают росчерки на щеках и руки, обретая силу, обнимают в ответ. Баки нужно время, чтобы решиться и продолжить разговор. — Джек, — всхлипывает Барнс, — Ты помнишь, я рассказывал про Джека? — Нет, Бак, прости… Что-то такое было, да, но я не запомнил. — Он потрясно играл на гитаре. Даже пытался взять ее с собой в призывной пункт, представляешь? Командир так ржал над этой историей, что в итоге выписал ее из штаба, лишь бы послушать, как Джек бренчит, — Баки крупно вздрагивает в объятиях, — Он был забавный. Выходец из Юты. Постоянно замаливал наши грехи, когда мы в увольнительных клеили медсестричек. А потом нас окружили… и он обложил какого-то фрица. Я и не думал, что он такие слова знает. С него сбили каску, Стив, приставили дуло ко лбу и спустили курок. Никто даже обосраться не успел. — Мне жаль, Баки. Очень жаль, что… — Ты не понимаешь! Джек остался там один! — Барнс поднимает голову и глаза у него совершенно больные, — Его забрали? Он вернулся к матери? Стив никогда не задумывался, как возвращаются домой погибшие солдаты. Кто забирает их с поля боя и насколько это вообще реально — вынести десятки, а то и сотни, тел, если победу в битве одержала не ваша сторона. — Я не знаю. Я., — говорить правду всегда тяжело, — я думаю, что нет, Бак. Его не забрали. — А меня? Если бы я упал, ты бы вернул меня маме? Язык отказывается ворочаться во рту и ответ на вопрос повисает невысказанным. Он пахнет также отвратительно-кисло, как рвота, так и не смытая в водосток. — Мне снится, как я лежу на дне, вокруг скалы и кружится снег. Колеса поезда стучат так далеко, что свист ветра, знаешь, как от сквозняка, их перебивает. Я жду, когда за мной придут, но никто не приходит. И меня просто… заметает. Все, что сейчас чувствует Роджерс — пустоту. Внутри должны рождаться правильные слова, — они ведь столько лет знакомы! — но ничего нет. Ни идей, как все исправить, ни плана первой помощи. Священная чернота из черепной коробки поглощает даже страхи и осознание, что Баки нельзя пить. Стив готов лично сбегать в ближайшую забегаловку и купить ему любую бутылку на выбор. — Тебе надо умыться, приятель. Вставай. Барнс смотрит на него, не мигая пару секунд. Короткие волосы растрепаны, на лице и майке пятна от рвоты. Страдальчески поджатые губы выдают в нем приступ новой истерики и понимания. Ему не требуется ответ, сказанный вслух. Он поднимается сам, не реагируя на подставленное плечо. Тяжело опираясь на кухонный шкаф и заваливаясь, когда ладонь соскальзывает с края раковины. Стив неловко убирает руку, вытирая ее, враз вспотевшую, о штаны и весело уверяет, что сейчас все уберет, а потом принесет свежие вещи. «Хочешь, я погрею воды для ванны?» — спрашивает он, зная, что Барнс не ответит. В тишине, наблюдая, как друг, медленно переставляя ноги идет к искалеченной двери, и чувствуя себя последним уродом, вспоминает про нож. — Бак, я видел раскладушку… — Прости за это. Куплю новую, — прерывает тот не оборачиваясь. — Все нормально. Я разложу диван и ляжем вместе. Скажи только, куда ты нож дел. Он у нас один. — Нож? — Да, нож. Я поискал, но в комнате его нет. — Забросил куда-то, — Баки треплет себя по волосам и разворачивается, прислоняясь к стене спиной, — Он там валяется, Стив. Я ополоснусь и поищу, ладно? Роджерс смотрит, как Барнс закидывает голову, прослеживая глазами трещины на потолке. Его с трудом держат ноги, он совершенно разбит и, если присмотреться, можно увидеть, как маска беззаботного парня осыпается на пол кусками. — Я помогу тебе! — обещает Стив, не уточняя, говорит он о ситуации в целом или только о ноже. — Я еще не так плох, мелкий! — отбривает Баки. Он тоже не уточняет.