Госпиталь

      Самое страшное на войне — даже не смерть, а безликость. Когда люди, не знающие друг друга, стремятся друг друга убить. Когда город, по которому прокатились атаки с отступлениями, остаётся в настолько прошедшем времени, что палатки подходят для размещения раненых лучше. Пепелище Лазарь обследовал вместе с саперами — в случае ошибки кто-то должен был их вытащить. И в безумной надежде найти хоть крохи антисептика на месте бывшей аптеки. Антибиотики — слишком ценная штука, чтобы их бросили.       Тщетно — по счастью, вдвойне. Никто не подорвался. Минировать здесь ничего не осталось. Взрывы и пожары унесли тех, кто и форму не носил.       Когда неспособные не то, что знать — думать — микроорганизмы стремятся обогнать пули и снаряды по числу жертв, тебе тоже некогда рассмотреть лицо раненого — и от людей остаются сортированные диагнозы. Время ранения, инфекция, была ли выкуплена антибиотиком отсроченная обработка, была ли оказана первая помощь.       И помочь тем, кто дорог, означает отнять надежду у тех, кто дорог другим.       Этого Лазарь допустить не мог. Не имел права. Скальпель наперегонки с пулями и инфекциями. Сон, обед — всё к чёрту. Чтобы помощи хватило всем. Включая Серпика.       Очередь гражданских последняя при эвакуации. Безнадёжного гражданского — не существует вообще. Можно до дурной бесконечности — до следующего пациента — прочищать гнойники. Но на сколько тогда опоздала помощь? И во сколько это хуже с его диагнозом?       Его уже не вытащить. Лучше поберечь силы для других. Вот только Иваныча в отставку отправила не потеря руки — потеря желания помогать. Пусть минут, когда можно было бы отдохнуть, не так много. Пусть так скорее выгорит всё сочувствие — иначе оно погаснет.

***

      Тяжёлый случай. Два средних, без неотложной помощи грозящих стать ещё тяжелее. И короткий взгляд на анализы безнадёжного.       Если очень стараться, чудеса случаются. Одно на тысячи погибших по пути. Сколько в том городе было жертв, чтобы одну чудо взяло под крыло дважды? Чтобы мальчик дожил не просто до врача — до донора. И до шанса на «антибиотик по личному заказу».       Ветеран к идее придрался:       — Пастер над вакцинами работал полжизни… Ланс, куда тампонируешь, дренаж нужен! А у Серпика и десятой доли нет. Ещё фурацилина разведите. Не успеешь. Поспешишь — ошибки угробят.       Благоприятный признак — он давно приучился не тратить время на безнадёжных.       — Я помогу, — проснулся Лучик. У него сейчас капли отдыха. — У меня рука твёрдая.       — Отлично, ибо у меня спина… Ланс, отставить обморок!!! Пациенту хуже, так и то в сознании. Я с больной спиной за тебя всё не сделаю, — значит, попытка не будет стоить неоказанной помощи. Про спину Ветеран напоминает, только исчерпав неотвратимые возражения.

***

      На пламя Лучик не смотрел. Только на часы да на термометр в нагреваемой пробирке с собранным с Серпика инфекционным материалом. У Пастера было полжизни, но он открывал. У Лучика достаточно времени, чтобы приготовить вакцину, зная, как. Перегреешь, перестараешься с антисептиком — оставшееся от бактерий месиво не сгодится иммунной системе. Недогреешь — придётся спасать ещё одного идиота. А тут не аккуратно собранная чистая культура — зоопарк вместе с гноем. На большее времени нет.       Должно быть, достаточно. Конец перерыва. К следующему это «зелье» остынет достаточно, чтобы набрать в шприц. А потом перерыв Лазаря. Как раз время для инъекции.       Лучше, конечно, лишиться пальца, а не руки. Но сохранить прокол на пальце в чистоте хирургу невозможно, да и работе помешает. Лазарь подставляет левое предплечье. Про себя повторяя показания и порядок ампутации.

***

      Абсцесс на месте укола образовался на зависть — прорвался сам. Субфебрильная лихорадка кончилась. Сознание и координация движений не страдали — не пострадал и объем помощи, которую Лазарь оказывал штатным случаям.       А главное — нештатный дотянул до переливания крови, кипящей от антител к флоре и фауне в его ожогах.

***

      Серпик вышел из безнадёжных, помогло ли переливание крови или полученная таким безумством противобактериальная сыворотка. Лихорадка плавно уходила. Давление, пульс и температура ещё превышали норму, но соответствовали друг другу.       Вот теперь можно задремать с чистой совестью. Лазарь не думал, сколько несчастных случаев пришлось на такое везение. Не он выбирал. Он просто уцепился за возможность в бывшем городе выбить место для хоть одной жизни.

***

      Ноги гудели от монотонной ходьбы больше, чем от бега. Грохот сражения давно не доходил до сознания. Раненый снова застонал — и Ланс подавил желание ускорить шаг. При щадящей транспортировке у него шансы ещё были. Тряска от забега по кочкам перечеркнула бы и их. А что стреляют — не имеет значения. Их долг — спасать. Его — особенно. На операционном столе он пока такому тяжёлому не поможет. А потому — должен выиграть время для тех, кто может помочь. Взяв на себя всё остальное.       Они с Лучиком успели.       Оставить импровизированные носилки. Проверить лямку для транспортировки на себе. И за следующим — достаточно стабильным, чтобы дождался помощи под отмеченной варежкой для приметности веткой.       Успеть. За истекающей кровью, за удаляющейся от госпиталя стрельбой. Оттаскивать самому. Передавать по эстафете, когда расстояние стало слишком велико. Грузить в санитарную БМП. Сквозь растущие сугробы. Сквозь грязное месиво. Лямка лопается. Транспортировка на боку. Полные сапоги холода. Только бы не выпустить пациента. Без рукавиц пальцы давно ледяные — скользкие, и кажется, разобьются. Сквозь пули и раскисшие непролазные тропы.       Есть те, кто совершит чудо и удержит жизнь в развороченном теле. Доставить к ним пациента — его место в эстафете жизни.

***

      Короткая передышка. Согрев пальцы о миску, Ланс понимает, что уже темно. Лучик щурится на пламя — по мимическим морщинкам видно и сквозь чёлку.       — И как вас угораздило сюда? — ворчит Ветеран, дезинфицируя скальпель. — Фотофоб и гемофоб. Лишняя боль на мою спину. Ну не ехали бы — прислали бы нормальных.       — А когда ты вызывался, твоя спина болела недостаточно? — хмыкнул Лучик. Серпик, ждавший ужина с «семьёй», сжимает миску — побелели костяшки, но сквозь повязки не видно. К шуточным пикировкам ещё не привык. — Прислали бы без риска паралича.       — Меня прислали не вместо, а вместе, — отмахивается Ветеран по-здоровому, лопатка в движении. Со вздохом добавляет: — Нас самих лечить надо. Только психи пытаются спасать жизни там, где остальные стремятся их отнять.       — Вот и нас вместе, — Лучик увлекается гречкой, и конец фразы не разобрать. То ли «с другими», то ли «для жизни».

***

      В глазах стояли цветные круги. Раздражённый голос Ветерана с трудом пробивался через монотонный шум в ушах. Смысл уже не доходил. Впрочем, догадаться было не трудно. Слышал уже разок.       Что ребёнку не место на передовой. Что на него не хватит сил и времени, не говоря уже о лекарствах. Что когда война закончится, Ветеран бы к нему непременно вернулся. И даже, если вывезут черте куда — нашел бы. Что линия фронта не постоянна, и как его перемещать за ней. Что он хоть понимает, что на его месте могли бы вывезти другого?!       — Понимаю, — Серпик сглотнул, давя дурноту. В прошлый раз он неведомым образом утек прямо на стоянке из кабины грузовика, экипаж которого упросили хоть как-то добросить мальчишку до безопасного города или железной дороги. И был в состоянии слушать всё, что ему высказали. В этот — возвращался пешком с полпути. — Вместо меня и взяли другого. Он один. А у меня хоть вы есть.       Ветеран поперхнулся очередным упрёком. За ремень не схватился только потому, что руки заняты скальпелем. Шикнув на Ланса, отвлекшегося от дренирования раневого канала сложной архитектоники, наконец вздохнул:       — Ладно. Отдышишься — марш в прачечно-дезинфекционный. Раз смог дойти, работать тоже сможешь.       Мир перед глазами перестал расплываться. Теперь у Серпика появилось определённое место жизни.

***

      Найденная в логове бандитов девочка тихонько хныкала. Оставалось надеяться, что она достаточно мала, чтобы забыть о пережитых кошмарах. Точно в этом Ветеран не был уверен — в педиатрии и, тем более, детской психологии разбирался он неважно. В любом случае, малышку надо как можно скорее доставить в безопасное место.       Не в любом. При виде бородатого водителя безучастно ведомая за руку Рута дернулась бежать — так резко, что удержать её взрослый мужчина не смог. Буквально через пару шагов упала. Скорчилась. Рвало. Глаза дурные, разъезжающиеся. Сотрясение мозга. В лучшем случае. Как недоглядел?! Вероятно, бандиты били девочку по голове. Транспортировка только лёжа. В шейном корсете. На тряпке на полу санитарной машины вскачь по отсутствию дороги? Койки заняты до предела. Ладно Ланс, осматривал девочку сам в полуобморочном состоянии. Но в обязанности Ветерана входила сортировка раненых. Импровизированная шина на шею из веток и бинта. А если гематома? Симптомы могут усугубиться. Как в одиночку достаточно щадящим способом доставить её обратно, в госпиталь? Ближайшую неделю — только полный покой при хоть каком-то врачебном наблюдении…

***

      Самым сложным было обеспечить малышке полный покой. Симптомы, к счастью, медленно сходили на нет. Рута была не настолько вялой, чтобы соблюдать постельный режим. И не настолько взрослой, чтобы понимать, зачем это нужно. Увлекшись чем-либо, она в лучшем случае мусолила шину. В худшем — вскакивала и подбегала к причине интереса. Нет, в худшем — в панике металась на звук стрельбы. В первый же день её по два-три раза отлавливал каждый медик, пять раз — санитарка Мила и восемь — Серпик. Вопрос времени, когда кто-нибудь не успеет.       — Пойми, пуля летит все равно быстрее, чем ты бегаешь, — Ветеран поднял ложку. Обед давно стал временем для незапланированных пациентов. — Если здесь будет опасно, надо прятаться. Не под кровать. Выходишь из палатки и ровным спокойным шагом идёшь вместе со всеми. Именно ровным спокойным шагом, понимаешь? Это очень важно.       — Вот так? — Ветеран едва успел уложить девочку обратно. Что-то он с маленькими не понимает.

***

      Соблюдение мелкой полупостельного режима было обязанностью Серпика. Это и бесило — лови её каждый раз — и вызывало гордость. Всё же, ему доверили пациента. Вот только не пыталась бы она удрать на каждый звяк…       Спала мелкая тоже плохо. Вот и сейчас вздрагивала, вглядываясь в темноту. Возилась, шуршала по шрамам — отдавали нудной болью. А спальник они делили вдвоём — других койкомест не было.       — Говорят, у тебя мама, — «тихо ты, мелочь!» не действовало, и Серпик отчаянно искал другие пути воздействия. — У меня не было. Никогда. Расскажи. Только тихонько… Дядя Лазарь спит.       Подействовало. Малявка действительно рассказывала, начала улыбаться. Минут пять. Потом заревела.       Не трясти. Никаких резких движений. Голову и шею не трогать вообще.       — Ну, мелкая, чего ты? — маленькие ладошки трясутся в его руках. Правая сильнее. — Зато где бы ты увидела, как ногу режут?       Рёв стихает. Слушает. Про флегмону. Про контузию. Про гиповолемический шок. Про наложение жгута. Про фурацилин. Серпик старается вспомнить всё, что успел видеть и слышать в госпитале. А когда кончается — рассказывает, как набирал физраствор из соленого родника.       Лазарь тихо встаёт. Ровным, спокойным, быстрым шагом в госпиталь. За его спиной мирно спят два ребёнка на одном спальнике. Островок детства. Место жизни.

***

      Пришёл час расплаты.       Ланс вскакивает с койки как всегда внезапно и едва не сваливается обратно, всё ещё обьятый сном. Вволю напотягивавшись, он всё-таки приходит в себя и машинально проводит ладонью по волосам. Потом ещё раз, но уже сосредоточенно. Так, где чёлка?!       — Кто это сделал, ироды?!       Ланс едва не налетел на совершенно невозмутимого Лучика, по которому было совершенно невозможно понять, он это виноват или нет. Лазарь кашлянул в кулак, стараясь сдержать смех, а Ветеран, как самый адекватный в этом дурдоме, похлопал постриженного товарища по плечу.       — Знаешь, а тебе так идёт даже больше.       Никакого понимания его горя!