Госпиталь

      Сегодня мелкая ревела. Начало Серпик пропустил — помогал в медицинском. Не успел войти в квартиру — сбили с ног, крича что-то про «и здесь» и требуя уходить. На одолженном соседкой стареньком платьице мокрые пятна, пальцы мнут наспех связанную из пары лоскутков куклу. Похоронка?! Не может быть! Читать малявка ещё не умеет.       — Да скажи толком, что случилось?! — Серпик взял девочку за руку. Всё же, он старший.       — Стъеляют, — всхлипнула мелкая, показывая в сторону окна. — Там. Тъевога!       Слетая по лестнице с сестрёнкой на руках, Серпик чуть не врезался в старика Глебыча, мирно смотревшего в окно:       — Строють наново… Жизнь — она, паря, как вода. Её рвали, жгли — а она всё затянет, и ни следа…       За окном была стройка. Так вот откуда шум! Выпустив малявку, Серпик по стенке осел на пол. В глазах круги, ухает сердце, в ноги капканом впилась боль. Пару раз от такого приступа он падал — теперь на завод, к станкам не допускали. Но это ничего, пройдёт…       А вот страх Руты не проходил — в последний раз она так разошлась, когда узнала, что мама не сможет прийти:       — Мама говоила, когда гъехот, надо уходить! А потом нас забхали, — меткую характеристику бандитов, убивших ее мать, она выучила от Серпика. — И дядя Ветехан тоже учил, что когда стъеляют, надо в укхытие! Ну же! И здесь… Они везде стъеляют!       Схватила за руки и упрямо тянет к выходу. Ещё надорвётся.       — Линия фронта далёко ушла, — со скрипом наклонившись, Глебыч погладил девочку по головке. — Здесь уже не будут стрелять.       И добавил со слезами:       — Скорее бы кончили. Совсем.

***

      Ночь. Рута делает вид, что спит — но то и дело распахивает круглые глазенки. Смотрит на свет лампы, на затемнение на окне, на старшего братца. Он здесь. А грохота здесь нет. Стреляют далеко. Вот только дяди тоже далеко.       Серпик напряжённо читает газету. Сердито провозит рукой по щеке. «Снова швы тер?» Его зашивали. Было кому. А теперь?.. Строчки расплываются в слезящихся глазах. Два слова. Сгребает в охапку мелкую, подвигает поближе:       — Смотри, это буквы. Вот тут пусто — это прогал. А от прогала до прогала слово. Если кто-нибудь умрёт, здесь напишут два слова, понимаешь, два. А у них не так.       То есть, наверное, так. Серпик нарочно не смотрел в документы. Потому что на Ветерана, Лазаря, Лучика и Ланса некролог не напишут. Ведь линия фронта ушла далеко. Скоро она уйдет совсем, и они вернутся. Правда?

***

      — Сегодня с подкреплением? — блестит очками тот самый «старый друг», которому вверили присматривать за ними. По совместительству — заведующая клинической лаборатории, где Серпик и помогал после школы — взяли на хвост года без экзаменов, но пока просто так. Чтобы где-то числился. Серпик неловко передёрнул плечами и сухо раскашлялся.       Пусть думает, что хочет. Оставить мелкую один на один со страхом нельзя. Его же не оставляли.       — Так, марш за ширму и раздевайся по пояс, — вообще-то, заведующая не терапевт. Но воспитанников друга осматривала лично.       В бронхах паренька хрипело и булькало. Плохо. При серповидноклеточной анемии — ещё хуже, организм слабее. И дамоклов меч острого торкального синдрома над лёгкими. Надо было раньше насторожиться, ещё вчера казался вялым! С лекарствами сейчас было совсем хреново — слишком много раненых.       Укладывая Серпика под капельницу с физраствором — снять интоксикацию, если уже началась, и смягчить надвигающийся криз, — заметила на руках узкие полосы рубцов, перекрывающие месиво шрамов:       — А это что?!       — А это он под топох пхыгнул, когда дядю Лазая спасал! — гордо сообщила Рута, не до конца понимающая нависшую над братом опасность.       — Всего лишь стеклом порезал, — прокашлял паренёк. — Из окна там.       В городке было три свои больницы, не считая эвакуационных госпиталей. Завлаб Трофимова звонила уже в третью — в надежде получить хоть одну дозу антибиотика. Он поможет.

***

      Болезнь прогрессировала стремительно. На вторую ночь температура поднялась к сорока. Рута хныкает в коридоре — не пускали, чтобы не заразилась. Все, что можно, уже обошла. Три дозы пенициллина удалось собрать по больницам, одну даже пожертвовали из эвакогоспиталя. Но казалось, они позволили выкупить у бронхита лишь крохотную отсрочку. Серпик пока был в сознании — и Трофимова непрерывно что-то рассказывала: меняя компрессы, тревожно выслушивая пульс, ставя ингаляции со списанным за безвредность вместо пользы препаратом поливалентного фага (может, хоть немного действует). Словно пыталась удержать выскальзывающую из пальцев нить. Если бы сознание защитило от смерти.       — С Лазарем мы учились вместе. Только он на хирурга. Чтобы точно знать, что спасает людей. За пробирками и анализами чаще видишь только нудную работу. А тут ещё его первого учителя выслали, в отставку. Тот ведь с Ветераном начинал — ну, тогда тот ещё Ветераном не был, да. Тогда ещё отступали. И под огонь попал госпиталь. Эти двое вытаскивали раненых. И вытащили. До последнего. Балка горящая рухнула — Ветерану спину чуть не поломало, Иванычу в плечо прилетело. Остеомиелит. Анаэробный. От руки кожаный мешок остался, всё сгнило. На лёгкие перекинулось. Ветеран себе так и не простил, по-моему.       — Он же сам… Встать не мог! — вступился за воспитателя Серпик. По оплавленным шрамами губам не прочитаешь. Голос едва теплится.       — Упади балка иначе, не потерял бы Иваныч руку, да два ребра к тому же, — вздохнула Трофимова. Твёрдо добавила. — Но выжил. Хоть и на левую руку уже не переучился, в отставку ушёл. Да только тут случай один виноват. Тогда бы уж Иваныч себя грыз, что другу спину перебило. Они ж лежачего закрыли, которого на носилках несли. Ни царапины лишней. Тоже человек. Из тех, кто на уже неисправных танках держали оборону, сколько смогли. Единственный выжил. И вернулся на фронт, как и Ветеран — не знаю, в одну ли часть…       Новая капельница. Между приоткрытыми губами Серпика блеснули зубы — должно быть, это означало улыбку. Он ещё пытается не быть безучастным.       Поправив одеяло, Трофимова продолжила рассказ. Баек ей хватило бы и на три ночи — вот только будут ли они?

***

      На очередную историю не было ответа. Мальчик лежал, закрыв глаза. От бессонной ночи слипались глаза — и Трофимова не сразу заметила в сером предутреннем свете высыхающие капли пота на лице Серпика. Температура спадает. Дышит. Глубоко. И спокойно. Кризис отступал.

***

      — А их много? Кому повезло так, как ты рассказываешь? — Серпик ещё слишком слаб, чтобы вставать. Но вот истории уже требовал сам. Как будто убеждая себя, что много. И повезёт всем и обязательно.       — Случалось, — Трофимова вздохнула. Запоздало навалилось беспокойство. — Но больше тех, о ком не расскажу.       Завидев, как скорчился паренёк, поспешила добавить:       — Потому что рассказывают байки. А жизнь — она другая. И в ней чаще не ярко, а устало. Просто работа. Просто тягомотина. Даже от войны проснуться некуда. Какой смысл рассказывать — ты-то знаешь… — мерклым голосом продолжила. — И каждый знает. Шрамы остались у каждого. Но не у «всех». Когда-нибудь всё закончится, каким бы тягомотным оно ни было. А потом — сгладится под ноль. Это и хорошо — иначе жизнь не протиснется когда-нибудь через рубцы. Это и страшно. Потому что «всем» когда-нибудь нечего будет вспомнить. Что-то тогда будет?

***

      Шрамы есть у каждого. И где-то в далёком будущем — или в мечте — Ланс с гордостью показывал оставшуюся между рёбер отметину. Не все верили — на след от пули было не слишком похоже.       Но Ветеран на все вопросы подтверждал:       — Спасая раненых, он лез под пули вместе с нами. Шрамы — это память. И ему есть, что вспомнить.