Свадьба в Малиновке 2.0, или месть Страшного Таракана

Когда о нас, математиках, говорят как о сухарях это ложь! В любви я Эйнштейн! (Дама с лисой)

      Лет - куды! - более чем за сто, говорил покойник дед мой, нашего села и не узнал бы никто: хутор, самый бедный хутор! Избенок десять, не обмазанных, не укрытых, торчало то сям, то там, посереди поля. Ни плетня ни сарая порядочного, где бы поставить скотину или воз. Это ж еще богачи так жили; а досмотрели бы на нашу братью, на голь: вырытая в земле яма - вот вам и хата! Только по дыму и можно было узнать, что живет там человек божий.       В этом-то хуторе показывался часто человек, или, лучше, дьявол в человеческом образе. Откуда он, зачем приходил, никто не знал. Гуляет, пьянствует и вдруг пропадет, как в воду, и слуху нет. Там, глядь - снова будто с неба упал, рыскает по улицам села, трясёт окладистой бородищей да что-то вещает по-немецки.       Появился он, аккурат, в 1883 году, когда в далёком аглицком городе Лондоне от абсцесса лёгкого скончался основоположник научного коммунизма. Но в наших краях об ту пору таких тонкостей, понятно, не знали.       Хлопот народу нашему эта образина до поры не доставляла, являясь по преимуществу мужикам, перебравшим горилки, а уж этим никакие черти не в диковинку. Редко какой и дрыном-то замахнётся на заплутавшего духа, или батогом, чаще же просто посылая от души по матери. Немецкий нежить по первому времени крепкого слова пугался и шарахался, но лет за тридцать обитания в Малиновке попривык и даже приспособился иной раз отвечать, используя словеса покрепче. Бывало, до первых петухов шла перебранка, пока то ли духа рассвет не спугнёт, то ли козак не протрезвеет.       Совсем осатанел, окаянный, в девятнадцатом году, когда закрутились вокруг нашего села разом и деникинцы, и петлюровцы, и красные, и вольная братия атамана Грициана. А в самой Малиновке засели особые части Антанты. В ту пору Яринка Дума открыла у себя в хате избу-читальню, приобщая к марксистскому печатному и непечатному слову всех, до кого могла дотянуться: и беспризорного Мордёнка, и дурачка Жювку, и даже запойного французского графа.       В ту же ночь, когда неведомой силой взлетел на воздух Малиновский форум, дух Карла Маркса обрёл собственную силу и волю, став видимым уже всякому желающему. Что весьма способствовало построению основ социализма в одном отдельно взятом селе, а также успехам колхозного строительства и организации кружка ОСОАВИАХИМА.       Новый этап своего загробного существования покойный классик марксизма открыл уже в Великую Отечественную войну, когда какая-то етическая сила вновь нанесла в Малиновку всякого пришлого народу, а среди них – сведущую в спиритизме барышню Миронову. С появлением оной дух Карла Маркса ощутил в себе силы воистину необъятные и даже обрёл способность временами напрямую подключаться к астралу, транслируя на всё село программу телепередач на завтра. Видели и слышали его теперь уже все без разбору, но дело иметь он предпочитал не с адептами национал-социализма, а с родными малиновскими рожами – пусть и слегка испитыми, но куда более человечными. И даже верный Анны Викторовны воздыхатель хоть и кривился на дух классика, что твоя кикимора, но отрицать очевидное не рисковал. Самому же Марксу доставляло сущее удовольствие таскаться за Штольманом по пятам, читая вслух Уложение о наказаниях Российской империи, восклицая: «Делом займитесь!» или распевая дурным голосом "Мурку".       Но в тот приснопамятный день, о коем пойдёт наш рассказ, он упустил из виду обоих, увязавшись в ставшую ему вторым домом Яринкину хату, куда побрели, привлечённые духом свежего первача, Атос, Портос, Арамис и д’Артаньян. Последний, утратив надежду в скором времени заправиться криптонитом, начал пробовать все горючие жидкости, ища себе адекватную замену. Дело дошло даже до того, чтобы слить горючее с одного из бронеутюгов, но тот оказался заправлен субстанцией и вовсе слабой: то ли сливочным пивом, то ли немцы бензин ослиной мочой разбавляли. На Яринкином же самогоне хоть и не выходило летать, но от него проистекало некое веселие души, столь необходимое в условиях оккупации и более чем скромного партизанского быта.       Пили горилку, правда, лишь мушкетёры. Блудный дух этому ещё не выучился, да ему и не надо было. Довольно того, что сердобольный граф, прежде чем опрокинуть стакан, давал его понюхать – и уже наш Маркс распьяным пьян и весел!       Сегодня же Атос против обыкновения не спешил причаститься горилки в компании немецкого духа. Вместо этого застыл столбом в дверях, медленно багровея от открывшейся его глазам картины. Состояние графа не на шутку встревожило призрака. Он пронёсся кругом остолбеневшего мушкетёра, овевая его холодным дыханием потустороннего мира, и даже помахал фалдами сюртука, а потом страстно прошептал ему на ухо женским голосом:       - Чай? Кофе? Меня?       Услышав непристойное предложение, граф де Ла Фер встрепенулся, точно стряхивая морок, и заговорил ледяным голосом.       - Узнаёте ли вы меня, сударыня?       Ярина Назаровна подалась вперёд и тут же отпрянула прочь, словно увидела змею.       - Так, хорошо, - сказал Атос. – Вижу, что вы меня узнали. Значит, и я не ошибся.       - Граф де Ла Фер! – прошептала Ярина, бледнея и отступая всё дальше, пока не коснулась стены.       - Да, сударыня, - ответил Атос. – Граф де Ла Фер, собственной персоной. Нарочно пришёл с того света, чтобы иметь удовольствие видеть вас.       Дух Маркса хотел было возмутиться, поскольку в отличие от него самого мушкетёр вёл пока вполне себе посюстороннее существование и мог пить горилку, а не нюхать её. Кроме того, его смутило, почему мушкетёр, двадцать лет благополучно не вспоминавший о существовании малиновской комсомолки, активистки и красавицы, воспылал такой жгучей ревностью, увидев, что она теперь читает «Капитал» с другим.       Но в этот момент вмешался сам царь Иван Грозный. С пьяной улыбкой он протянул вошедшему руку, а когда тот, обуреваемый ревностью, не отреагировал на приветствие, взревел, хватаясь за кинжал:       - Ах ты, бродяга, смертный прыщ! Ты презлым заплатил за предобрейшее?       Граф почувствовал, как его охватывает бешенство. Сердце катапультировало в горло. Они стояли на расстоянии десяти шагов с явным летальным исходом. Но не успели зазвенеть клинки, коснувшись друг друга, как отряд, состоящий из Штирлица и Горбункова, показался из-за угла.       - Атас, милиция! – в один голос вскричали Портос и Арамис, явно перепутав имя своего друга. – Шпаги в ножны, господа! Шпаги в ножны!       Но было поздно. Противников застали в позе, не оставлявшей сомнения в их намерениях.       Горбунков глупо ухмыльнулся:       - А чё это вы тут делаете, а?       А Штирлиц, не рассуждая, выстрелил в упор. Упор грохнулся, зацепив обоих дуэлянтов, но Атосу досталось больше. Он глубоко вздохнул и потерял сознание. Когда он пришёл в себя, голова его лежала на коленях у Портоса, Арамис же вслух читал над ним: «Ны́не отпуща́еши раба́ Твоего́, Влады́ко, по глаго́лу Твоему́, съ ми́ромъ», а д’Артаньян чесал в затылке.       Недавний же противник графа сидел на корточках, пригорюнившись, и строго выговаривал:       - Ты пошто боярыню обидел, смерд? Ох, боярыня — красотою лепа! Червлёна губами, бровьми союзна… М-м-м… Чего ж тебе ещё надо, собака?       Ярина дернулась как от словесной пощечины. Спускаясь, её опалил жар его взгляда и, подойдя, ее щеки покрылись приятным румянцем.       Иоанн, наблюдавший за этой картиной, добродушно промолвил:       - На кол тебя посадить, что ли? Ты пошто от такой лепоты двадцать лет по свету рыскаешь? Ну! Живота или смерти проси у боярыни!       - Я не свободен, - с трудом выдохнул мушкетёр, помертвевшими губами. – У меня дети. Двое. Мальчик и… мам… де… мальчик. Два мальчика.       - Ну, так и женись, хороняка! – приговорил царь.       Ярина подняла остекленевший взгляд красных глаз. На влажном лице после дождя показалась улыбка.       - Остался бы, Атосушка! А я бы тебе ребёночка родила. И петь бы его научила: «Вставай, проклятьем заклеймённый!..» У нас тут и другие песенки про вас сочинили, вот послушай! Сударь Шарль Д’Артаньян Любитель влезть в чужой карман Залез в карман он к Винтер-Леди Нашей славненькой Миледи Анна вся перепугалась На руки к Д’Арту она бросалась Лилию на плече увидев и всё поняв Д’Арт её к Атосу, графу де Ла Фер мириться увёл тогда Напрасно Констанс любимого ждала Д’Арт, как истинный джентльмен, не мог Анну (де Бейль по девичеству, а так — де Ла Фер) бросить в тот раз.       Портос заплакал, Арамис перекрестился, а Атос погрозил кулаком небу.       - Довольно, сударыня! Я женюсь на вас, только прекратите, ради Бога, цитировать это устное народное творчество!       - Женюсь! Женюсь! Какие могут быть игрушки? – с улыбкой пропел основоположник. Наблюдая эту трогательную картину, дух Карла Маркса вдруг ощутил, что переходит в какую-то иную ипостась своего астрального существования. Грудь вздымалась при каждом прерывистом вдохе, сладко покачиваясь. Маркс, готовый сморщиться от дискомфорта из-за тесноты в брюках, выставил ногу вперёд и нагнулся, намереваясь выйти, и вдруг сел обратно. Он не планировал задерживаться в хате и лишний крюк бил по времени, но когда он заслышал резанувшее слух гавканье, а тридцатью секундами позднее увидел ее, что-то дало сильный удар под дых и он велел остановиться.       В хату Ярины, привычно гавкая на всех окружающих, вплыл дух Солохи, обитающий по соседству. Они виделись не каждый день, общество ее носило характер непредсказуемости. Сегодня она придёт, завтра отправит записку и Яринка никогда не знала род ее занятий.       Перед глазами Маркса проплыла женщина, явно жена какого-то видного сановника, с тиарой на голове. Тиару эту прихватил когда-то вместе с черевичками кузнец Вакула. То, что она уподобляла Солоху Папе Римскому, дух ведьмы нисколько не смущало. Ей нравилось представлять себя в Петербурге, где по белой широкой лестнице поднимались люди из высшего общества, женщины сверкали от количества украшений, их причёски были украшены эгретами всех видов и расцветок, бриллиантовыми звёздами и полумесяцами, словно в какой-нибудь Турции.       В воздухе ощутимо повеяло крепким запахом резеды. Классик вдохнул отраву полной несуществующей грудью. При виде такой красоты и роскоши из головы Карла Маркса мгновенно выветрились понятия классовой борьбы и коммунистического интернационала рабочих. Впрочем, у него и головы-то теперь не было, так что ветру позволительно было гулять в ней. Он забыл обо всём на свете, испытав острый приступ то ли сладострастия, то ли меркантильности. Всё окружающее исчезло, остались только две родственные души.       Он подошел к ней ближе, кашлянул, усмехнулся, дотронулся своими длинными пальцами ее обнаженной полной руки и произнес с таким видом, в котором выказывалось и лукавство, и самодовольствие:       – А что это у вас, великолепная Солоха? – И, сказавши это, отскочил он несколько назад.       – Как что? Рука, Карл Генрихович! – отвечала Солоха.       – Гм! рука! хе! хе! хе! – произнес сердечно довольный своим началом Маркс и прошелся по комнате. – А это что у вас, дражайшая Солоха? – произнес он с таким же видом, приступив к ней снова и схватив ее слегка рукою за шею и таким же порядком отскочив назад.       – Будто не видите, Карл Генрихович! – отвечала Солоха. – Шея, а на шее монисто.       – Гм! на шее монисто! хе! хе! хе! – и классик научного коммунизма снова пролетел по комнате, потирая руки. – Вас обманули! Вместо мониста вам подсунули настоящее колье! Быстрого взгляда достаточно для того, чтобы оценить его стоимость, которая превышает оклад крупного чиновника, не то что какого-нибудь простого клерка! Одиннадцать... нет двенадцать штольманов с четвертью! – Неизвестно, к чему бы теперь притронулся дух своими длинными пальцами, как вдруг послышался стук в дверь и голос Ребушинского:       - Всё пропало, шеф! – возопил он, врываясь в комнату и кидаясь к Штирлицу. – Гипс снимают, клиент уезжает! Штольмана в гестапо замели, дело шьют!