Вещи

Пусть привкус крови в каждом дне, Твой крик, твой шепот нужен мне. На полях первого черновика «Шинели»

Дрожкам, что нашел Омельченко, пришлось несладко. Помимо него, арестованного и двух конвойных, сюда же втиснулись и Гуро с Гоголем. По случаю непогоды и окончания вечерни все экипажи как корова языком слизала. — Ничего! — начальника сложно было чем-либо смутить. — В тесноте да не в обиде, да, Николай Васильевич? Тот промолчал. По своей воле он бы никогда не оказался в таком положении. Тесное соседство плеча и горячего бедра Якова Петровича нимало не способствовало философскому спокойствию. Напротив, мысли в такт дорожной тряске устраивали чечетку. Бог — самый искусный писатель, он порой сочиняет сюжеты почище иных бумагомарак. Ведь надо же было так попасть: пойти ловить маньяка, а встретить Гуро! Он рассматривал дырявый кафтан юродивого, ловил дыхание спутника. И как не узнал его там, у церкви?.. Голова кружилась. — Да вам никак плохо, милейший Николай Васильевич? — заботливо взял его под локоть начальник. Напротив, слишком хорошо. Когда ты так держишь меня. — Ничего, пройдет. Голова немного… Наверное, последствия падения, — пробормотал он, незаметно пытаясь отодвинуться. Но некуда было. Повернувшись, он непозволительно близко увидел  эти черные глаза — и сердце забилось, как пойманная птица. — Часто снится Лиза? — шепнул Гуро. — Да что вы заладили… — Ну? Часто? — Гуро легко стиснул ладонь на руке. — Раньше — меньше. А сейчас — каждую ночь. Зовет меня… — неохотно признал собеседник. — Что и требовалось доказать, — продолжал тихо допрашивать начальник, — Призраков видите? На улицах потусторонний мир замечаете? Видения? — Нет. Ничего. — Понятно. А вскоре, да, вскоре вы впадете в летаргический сон и полностью перенесетесь в мир мертвых. — Я… выбросил брошку. Гуро ничего не ответил на это. Понятно, что следователю она нужна для его тайного общества. Потому и пугает. Ну что ж, ложь бывает и во благо. Чтобы отвлечься, Гоголь обратил свой взор на вора, так неудачно напавшего на него в переулке. Тот как раз пришел в себя и обводил мутным взглядом проносящиеся мимо дома и все вокруг. — Что, Никита, — подмигнул ему Гуро, — давно мы тебя в гости не приглашали, а? Тот хрипло откашлялся, криво улыбнулся. — Не фартовый сегодня, стал быть, день у меня, Яков Петрович. Кто ж знал, что так получится? — он с опаской и с уважением, как на Гуро, посмотрел на Гоголя. — Надо знать. Ведь известно тебе, поди, что маньяка ищем? — А, душегубца этого? Рукоглота? Как же. Страшный человек. Наверное. Гоголь первый раз услышал это прозвище, данное народом. Вор хотел, видимо, сказать что-то еще, но захлебнулся кашлем. Наручники не позволяли ему достать платок, а может его и не было. Гуро ловким движением вытащил откуда-то и протянул ему свой. — Оставь себе. — Спасибо. На платке появились красные пятна. Чахотка. Дрожки въехали во двор дома — Никита, если знаешь что, рассказать не забудь. Ты знаешь, я не обижу. Пойдемте, Николай Васильевич. И дознаватель первый соскочил с подножки. «Ткач» задумчиво кивнул, провожая его взглядом.

***

Было почти девять часов вечера. Только что закончилось совещание, подводившее итоги сегодняшнего дня в розыске маньяка, увы, безуспешные. В кабинете уютно тикали напольные часы. Усталый Гуро пил кофе из маленькой фарфоровой чашки. На месте начальника по его же просьбе устроился Николай Васильич, изучающий отчеты судмедэкспертов и результаты вскрытия жертв по делу Рукоглота. На большом столе для заседаний под ярким светом ламп, словно на ярмарке, лежали: розовый атласный дамский капор, помятый и грязный черный цилиндр, чей-то раздавленный башмак, лорнет, кошелек и шейный клетчатый платок темно-зеленого цвета. Все это по приказу Гуро доставили из морга, где находились трупы жертв. Следователь прохаживался вдоль этой импровизированной выставки. — Вы уж простите, голубчик Николай Васильич, что я вас так поздно задерживаю, да еще после дежурства. Но дело сложное. Могут и впрямь пригодиться ваши таланты. — Ничего, — поднял синие глаза Гоголь, — я рад помочь. Сейчас вот только, дочитаю… — Кофе точно не желаете? Я прикажу. — Благодарю, не стоит. — Зря. Полноценное питание и питье, — залог здоровой жизни. А вы бледный такой… Не устали? — черные глаза смотрели тепло, по доброму. Николай удивился. Несмотря на потрясения сегодняшнего дня, он чувствовал себя в кабинете начальника, в его большом кресле уютно и расслабленно, как в домашних туфлях. — Нет. Я… Я поздно ложусь. Пишу всю ночь. — Чтоб потом камин растапливать? Не злитесь, шучу! Сейчас вы пишете… ммм… блистательно. Нет, правда. Я читал. Черные глаза горели лукавством. Писатель смутился. — Вы же знаете, Яков Петрович, как мне нравится дознание. И… я еще не поблагодарил вас за спасение. В карете как-то неловко было. Благодарствуйте. — Не стоит, не стоит, — усмехнулся начальник, — я не привык терять… столь ценные кадры. Он замолчал. Почему-то это вполне разумное объяснение испортило собеседнику настроение. — Я надеюсь на вас еще и потому… Словом, я пока зашел в тупик.  Должно быть, это признание далось Гуро нелегко. Он стоял лицом к окну и барабанил пальцами по стеклу. Затем повернулся, сложил руки на груди. Перстень с рубином, так хорошо знакомый писателю, казалось, налился кровью. — Иными словами, ниточек много, но ни одного узелка на них нет. Убийца работает чисто, слишком чисто, я бы сказал. Ни зацепки, ни улики. Ничего. Мы прибываем на место, когда злодейство уже свершилось, понимаете? А должны предупреждать и предвидеть… Простите мне эти азбучные истины… — он прищелкнул пальцами. — Вот ведь как. Время, негодяй, выбирает удачное: либо на рассвете, малолюдно, либо в сумерках, в тумане. Нападает всегда сзади. — А что насчет возраста? — Возраст предположительно после сорока. Рост чуть ниже среднего. — А это откуда известно? — Эксперты рассчитали. Степень глубины нанесенных ран, угол поражения… Да вы читайте, читайте. Не буду вас отвлекать. Николай Васильевич вновь нырнул в отчеты. Он вообще любил работу с любыми документами, текстами. Они успокаивали его своей белизной, шуршанием, аккуратной вязью строк, торжественной элегантностью заглавных букв. Присутствие Гуро ощущалось им как одновременно успокаивающее и вдохновляющее, как огонь, горящий в камине. Заметил он и то, что взгляд начальника таит какую-то странную подоплеку, подтекст. — Данные аутопсии показывают, что нападали сзади, — заметил он, перелистывая документ. — Именно, — кивнул Яков Петрович, — Короткий профессиональный удар немного снизу вверх, чтобы ранить жертву, но не убить ее. — Я так и понял. Зачем-то перед смертью они нужны были ему живые. Но не долго. Кровоизлияние в почки обычно небольшое. — Кроме второй жертвы. Там и ножевых больше, и удушение. — Тонкий витой шнур. Наверное… Наверное мужчина оказался сильным, сопротивлялся и, видимо, начал кричать? — Да. Убийца забеспокоился и поспешил. У него на левой руке должны быть следы: царапины, раны, ссадины. У жертвы сломаны ногти. Гоголю и правда хотелось помочь следствию. Та удивительная сила, толкавшая его на поиск Всадника, то желание найти истину, вновь возродилась. Тем более, когда сам Яков Петрович просит о помощи… перед этим невозможно было устоять. Николай медленно встал, подошел к вещам. Они были отобраны с умыслом: почти на всех была черно-красная роспись запекшейся крови. Внимательно смотрел на них. Брал по очереди, преодолевая отвращение. Прислушался к себе. Ничего. Он опять взял в руки капор, вызывавший наименьшее отторжение. Ни крика, ни шепота, ни образа. Он повернулся к Гуро и произнес виновато: — Не могу. Ничего не вижу. Ничего. Простите меня, Яков Петрович. Обессиленно упал в кресло. Тот забегал по кабинету. — Странно. Странно, черт побери! Уж если и вы… Мы можем, конечно, съездить завтра в морг. Вдруг поможет. А? Гоголь пожал плечами. Ему вдруг стало холодно и безразлично. Начальник вдруг хлопнул себя по лбу. — Вот оказия! Я и забыл совсем… Никак нет времени объясниться… Николай Василич! Мы не поговорили. — О чем? — Николаю стремительно захотелось спать. Голова его кружилась. В дверь постучали. Дежурный. — Прошу прощения, ваше высокоблагородие. Тут этот арестованный, Мартынов, на допрос просится. Говорит, важное. Подождать до утра, или… — Как же все некстати! Ну ведите его, только повремените в приемной минут пять. Гуро вновь кинулся к Гоголю. —  Я просто болван, забываю то о служебном, то о личном… Эй, вы меня слышите?! Ну-ка встаньте! — Гуро потряс за плечо, окинул его с ног до головы странным взглядом. — Вот так, сюда! — близко стал вплотную к Гоголю, — Заранее прошу прощения. — Что?.. Как вы… Да что вы делаете? Николай Васильевич второй раз за день подвергся нападению. На этот раз оттуда, откуда не ожидал. Гуро всем телом крепко прижал его к стене, обездвижил, пальцы профессионально ловко прошлись по одежде Гоголя, скользя от талии и выше. Они замерли на груди: за отворотом сюртука, возле сердца была приколота брошь. — Что вы себе позволяете? Отдайте сейчас же! — вскипел Николай. Он был оскорблен и взбешен. И насилием, и глупыми мыслями, от которых горело лицо. Гоголь дернулся, но нападающий держал его крепко и властно; его глаза удовлетворенно замерцали. Рывок — и он отстранился. В руках была пустота размером с рубль, — а для Гоголя вполне осязаемая брошь Елизаветы. Так же быстро вложив ее в какой-то ящичек стола, Гуро повернул ключ, положил его во внутренний карман и удовлетворенно улыбнулся. — Ну наконец-то! Так и знал, что на себе эту дрянь таскаете! Николай на мгновение выпал из этого мира. Будто какая-то злая сила выпустила его из своих когтистых лап. Из эфира пропал привкус тьмы и смерти, порвалась какая-то тонкая ниточка, соединяющая его с… Нет, это не была Лиза. Не та — нежная, насмешливая, добрая. Серые глаза, светлые волосы. Нет. Его исподволь, молча, с аппетитом чуть не пожрало чудовище. Паразит, присосавшийся к его жалости и развернувший в его душе свои склизкие кольца. Совсем иное существо, задуманное для целей неведомых, с силой чудовищной. Он услышал внутренний рык Всадника — и полетел вниз, во тьму, в завитки гнилостной смерти. Его привела в чувство крепкая оплеуха. Лежал на кушетке у двери, рубашка на груди была расстегнута, а над ним, на коленях, заботливо склонясь, стоял дражайший начальник и примеривался было нанести еще порцию вдохновляющих тумаков. — Нне… не надо. Я уже… — Как вы меня напугали, дорогой… Николай Васильевич! — губы начальника сжались в тонкую линию, глаза метали молнии, — Как глубоко эта мерзость проникла в вас! Вот что, погодите-ка! Он отошел в угол, вынул из углового шкафчика графин в узорах серебра. Плеснул в стопку, поднес Гоголю. — Пейте! — сказал властно. Он поддержал голову лежащего и помог сделать несколько глотков. Это было вино. Темное, почти черное, с привкусом крови и горьких трав. Николай закашлялся. — Что это? — Долго рассказывать. Сейчас станет лучше. Мой секретный рецепт. — У вас трясутся руки? — Николай удивленно поднял глаза на Гуро. — Пустяки. Вам показалось, — поднялся он, — Ну что, лучше? Чернота мира и тьма на сердце исчезали. Гоголь медленно кивнул. — Ну вот. Ничего, и с этим мы тоже справимся. Начальник сложил руки на груди. — Выслушайте, глупец вы эдакий! Думал, сами догадаетесь. Все признаки были налицо: истончение душевных оболочек, слабость, сонливость, отсутствие возможности выходить в иной мир… Не в состоянии сложить два и два?! А еще Темный… Он остановился напротив Николая и вперил в него свой острый взгляд. — Умирая, Елизавета Данишевская, сиречь Всадник, вложила в этот пустячок, надежно запертый в моем ящике, всю свою душу. Так часто делают в магической практике, это артефакт очень сильный, да еще и на ее крови. Тем и опасен, что легок, как пух от уст Эола. Брошь понемногу вытягивала из вас, сильного Темного, энергию, необходимую для ее возвращения; нежно, легко, так, что вы и не замечали. Хотите умереть? Гоголь помотал головой. — Не хочу. Слишком дорогую цену папенька за мою жизнь заплатил. — Вот то-то же! У меня уже был такой один сотрудник. Так, слабый Темный, без ваших редких способностей. Он вообще распался в прах на моих глазах. Что же, — Гуро был действительно встревожен, его состояние передалось Гоголю. — Придется идти на крайние меры. Я тоже виноват. Давно пора было поговорить. Совсем замотался в этим маньяком, — он мимолетно мягко и тепло посмотрел на Николая, — Сядьте. Он вздохнул и решительно снял кольцо. То самое. Потер пальцы, как будто в растерянности. — Дайте руку! — Зачем это? — привстал Гоголь, — Нет, нет! Это неудобно… Усталые глаза Гуро на миг закрылись. — Доверьтесь мне, — его голос стал тише, — это не просто кольцо. Это Защита. Слово было произнесено с интонацией большой буквы. Они сидели плечом к плечу. Николай нерешительно смотрел на украшение в протянутой ладони. — Могу ли я доверять вам? Его насмешливо оглядели с ног до головы. — По-моему, я сегодня дважды спас вам жизнь. Недостаточное основание для того, чтобы послушаться меня? — Я помогаю в следствии, и вы потому хотите обезопасить меня? — попытался обьяснить себе Гоголь причуды шефа. — Конечно, — тон Гуро был предельно серьезен. — Ладно. Будь по-вашему. — Не бойтесь. Он позволил, чтобы кольцо надели ему на средний палец. Оно было тяжелым и горячим, как сама жизнь. Рука коснулась ладони — и от этого простого движения теплая волна прокатилась вниз, к паху. В дверь постучали. — Я и забыл. Да, заводите арестованного, — раздосадованный Гуро вскочил, отошел к столу. Никита Мартынов, бледный и решительный, перешагнул порог кабинета Гуро. За ним вошел конвойный, закрыл дверь, скучливо стал на пороге. — Вы можете идти, мы позовем. Гуро потер руки. — Садитесь-ка сюда, напротив. Я слушаю, — начал он. Николай любопытствующе подошел ближе. В этот момент вор приподнялся, глаза его округлились, руки судорожно схватились за горло. Как-то странно заваливаясь на бок, он сполз со стула. — Чахотка, приступ! Держите его! — Гуро метнулся к графину на столе. Гоголь кинулся к несчастному, стремясь поддержать голову, взял за плечи. Но было поздно. Мартынов — с остановившимися глазами, посиневшими губами, — был мертв. Николай прикоснулся к нему, — и тотчас же ощущения отлетающей души, ее отчаяние и боль вторглись в его душу. — Рукоглот здесь! — просипел он, глядя на Гуро. И на полу начальника Третьего отделения стало на одно бесчувственное тело больше.