Вещи

А. Х. Бенкендорф — А. С. Пушкину. 5 марта 1828 г. Петербург. Милостивый государь, Александр Сергеевич! Государь император изволил повелеть мне объявить Вам, милостивый государь, что он с большим удовольствием читал Шестую главу Евгения Онегина. Что же касается до стихотворения Вашего, под заглавием: «Друзьям», то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано.

***

Чем больше живет на свете человек, тем меньше сил, оптимизма и здоровья у него остается. Что же приходит взамен? Жизнь сполна наделяет его опытом. Яков Петрович Гуро щедро черпал из личного опыта всевозможные сведения, в том числе о любви. Любовь представлялась ему редким видом отравы, ядом, попадающим в кровь жертвы путем неизведанным и заражающим оную или безнадежным слабоумием, или самодовольством. Он знал, что подобного доселе не испытывал. Слава Богу! Да и с какой стати считать одного человека красивее, умнее, лучше другого? С какой стати становиться счастливее, если кто-либо посмотрит в твою сторону? Он изведал женщин, они ему не понравились: они использовали слабость как оружие и были гораздо коварнее и непредсказуемее мужчин. Он изведал мужчин… но все по порядку. Поступив под начало Бенкендорфа в свое время, Гуро ни разу не пожалел об этом. Шеф был умен, храбр, наблюдателен, тактичен с нижестоящими, почтителен с высшими; имел все задатки человека великого. 12 апреля 1826 года Бенкендорфом была подана записка Его Императорскому Величеству, содержавшая проект учреждения высшей полиции под начальством особого министра и инспектора корпуса жандармов. Император, весьма расположенный к Бенкендорфу после его активного участия в следствии по делу декабристов, назначил его главным начальником III отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Тогда же Яков Петрович погрузился во все подробности сыска. Он знал, что начальник присматривается. Тот поощрял его начинания, щедро хвалил за рвение, порой и откровенничал. Это у него Гуро научился цинизму, а на первых порах его пугали фразы навроде этой: «вскрытие корреспонденции составляет одно из средств тайной полиции и при том самое лучшее». Научился препарировать трупы, запоминать лица, не доверять, иметь про запас еще один выход из сложной ситуации, совершать неожиданные поступки. Стал гурманом в еде и эстетом в одежде. Гуро постепенно становился верной и лучшей ищейкой Бенкендорфа, когда в один прекрасный день тот положил ему ладонь на ладонь с совершенно особым значением. Нет, случалось и раньше, что начальник доверительно брал молодого дознавателя под руку… Гуро задумался. Перед ним был среднего роста мужчина совершенно обыкновенной наружности, с русыми волосами, светлыми глазами, которые обыкновенно излучали доброжелательное любопытство по отношению к собеседнику. В его обществе было приятно находиться. Но чувства, или особенные склонности?.. Не зная, что делать, он выдержал паузу. Смотрел начальнику в глаза и улыбался. Это расценили как поощрение. — В этом году Пасха поздняя, — неторопливо вел Александр Христофорович, — я, знаете ли, собираю у себя в замке Фалль близкий круг, приезжайте и вы, любезный Яков Петрович. Погоды обещают чудесные. Возможно, будет и государь. Я хочу представить вас. — А ваша жена… и дочери? Они разве не будут там? Бенкендорф намек понял. Внимательно посмотрел на Гуро. — Я никогда не смешиваю подобные вещи. Семья и… дружба не должны мешать друг другу. Яков решился. И он не считал, что продает себя ради карьеры, хоть и рассчитывал подняться наверх с помощью этого приятного во всех отношениях человека. Просто всегда следовал правилу удачи: брать все то, что эта своенравная дама подкидывает. Сейчас перед ним на столе судьбы был лишь бубновый король — Александр Христофорович Бенкендорф, дражайший начальник. Который давал понять, что, если он приедет, между ними начнутся какие-то иные отношения. Подъезжая на перекладных к замку Фалль, расположенному в пригороде Ревеля, Гуро был очарован. Красота всегда трогала его, вот и сейчас здание слоновой кости, стоящее на обрыве у водопада, окруженное великолепным парком, с синеющим вдали морем, вызвало в нем восхищенный вздох. Яков понял, что такое размах, что такое могущество. Крыльцо было украшено львами и вазами. Его радостно встретил сам хозяин, спустившийся по ступеням в изящном утреннем костюме. Поцеловал в губы, напоил кофеем. Противно не было, особо вкусно тоже. Короткие усы искололи ему губы. — Зови меня просто Алекс, — пристально посмотрев Якову в глаза, сказал владелец Фалля. — А теперь я покажу тебе здесь все. Действительно, они обследовали каждый уголок. В парке романтично пели птицы, голос водопада мощно звучал где-то поблизости. Вечером собралось прекрасное общество, мужское, причем среди своих друзей Алекс не скрывал пристрастия: свободно брал Гуро за руку, целовал его. Превосходный винный погреб Бенкендорфа позволял наслаждаться чудесными винами. Когда появился государь, общество было слегка в ажитации. Гуро понял, что принадлежит отныне к узкому кружку, попасть в которые мечтали, быть может, сотни людей по всей России. Всего с хозяином и царем, державшимся совершенно запросто, их было восемь. Весь день был посвящен развлечениям. На берегу моря, в холмистой местности, против шумного пенистого водопада был устроен пикник с шампанским и икрой. Именно тогда Яков Петрович впервые попробовал и оценил этот деликатес. Они угощались, пили, беседовали. Гуро любовался домом с восьмиугольной высокой башней, с террасами, балконами в затейливом, несуровом готическом стиле. Они стояли тогда на висячем мостике над быстрой рекой. — Кто архитектор замка? — спросил он Алекса. — Штакеншнейдер. — Наслышан. Однако… башню вы мне так и не показали, — прирожденная методичность сыщика давала себя знать. — Не торопите события, мон ами, — ответил сам Николай. И посмотрел зорко и внимательно. Ночью состоялось его знакомство с башней и… посвящение Якова в члены тайного общества, которому он затем послужит. Вход туда шел по долгой винтовой лестнице, вход охраняли две черных пантеры. — Чак, Пито, это свой! — входящих в кованые двери с девизами звери не трогали, рычали только на Якова. Отпирался замок ручкой в виде восьмерки, или знака бесконечности, поворачивамого хозяином ровно восемь раз в комбинации, которую Гуро запомнил. О последующими за этим событиях он вспоминал не раз, но не рассказывал никому на свете. Как и о чудовищной тайне, что скрывалась в самой глубине колодца башни. Именно она заставила его поверить в силы Тьмы и активно заняться делами Общества. Долгих десять лет Гуро верно служил ему. Долгих десять лет создавал и находил свой арсенал артефактов, служивший его тайным оружием: трость, очки, книгу и многое другое. Именно он задумал Защитные Кольца для членов Общества. Но это было позднее. А тогда… тогда ночью к нему пришел Алекс. Гуро изведал мужчину. Он использовал свое тело, как патологоанатом скальпель, чтобы понять нечто новое. Оказалось, что это вовсе не так противно, как говорят об этом ярые поборники нравственности. Это имело свой тонкий вкус, как... сыр с плесенью, как изысканное блюдо, доступное не каждому. Очень скоро выяснилось: они оба предпочитали играть первую скрипку. Это на первых порах скрадывалось обоюдным энтузиазмом и желанием уступить. И это же привело к краху их отношений. Но впрочем, никак не повлияло на служебную сферу. Привыкнув доверять Гуро во всем, Бенкендорф сделал его своим заместителем, представил ко многим наградам. Тайное общество было той великой силой, что с полпинка открывало перед ним любые двери. Восьмиугольная башня часто снилась Гуро, звала, вызывала ужас и трепет. Там было средоточие их силы. Там же он узнал, что имеет свои магические способности. Как и Гоголь. Только другого свойства. Именно в башню следовало доставить плененную с помощью магического серебряного артефакта-ошейника колдунью Марию, сестру Лизаветы. И все было чудесно, он опять достиг своего, всех перехитрил!.. Ай да, Яков Петрович! Если бы… Чертов Гоголь! Пропади он пропадом! Да, именно чертов, ведь нечистому он и принадлежит весь, темным духом он и рожден, со своими синими очами и нежными устами! Просто болезнь какая-то. Узкие плечи. Черные, как смоль, волосы. Робкий вид, тихий голос… Яд вполз в дознавателя незаметно, когда, достигнув чина и почестей, славы и известности, он успокоился. Пришел тогда в синих очках на расследование. Крест, вулкан, барашек. Это ему крест, это в груди его вулкан, это он… барашек! Увидел взвивающийся черный нимб над жалким мальчишкой, стоящим перед ним на коленях. Был совершенно и незаметно для себя очарован его покорностью, невинностью, чистотой и талантами. Пришел к нему домой на следующее утро потому, что захотелось вновь увидеть. Он ничего не почувствовал, не понял! Даже когда сам зачем-то рассказал ему о Диканьке (ведь он знал, что мальчишка заинтересуется, захочет с ним ехать). Даже, когда радостно тренькнуло сердце, услышав согласие. Пришлось одернуть себя, строго дав пять минут на сборы. Путешествовать с Гоголем было волшебно — тот спал, давая рассмотреть себя, впитать еще порцию яда. Приехав в Диканьку, жалкий писарь сразу же влюбил в себя красавицу Данишевскую, крутил роман с Оксаной. «У нас чисто платонические отношения. Мы друзья». Но и тогда Гуро ничего не понял. Развязка была позже. …— Узнав, что в Диканьке происходят убийства, в том числе воскрешенных, я привез вам сюда Гоголя, тоже чудом воскресшего. Я ловил всадника на Гоголя. Яков Петрович лгал. Ехав сюда, он знал лишь часть правды. О том, что убийства совершались и тридцать лет назад, он услышал от самого Гоголя, а тот — от мавки Оксаны у старой мельницы. Да, Гуро рыскал по всей огромной Российской империи в поисках особых случаев, доказывающих, что бессмертие существует. Беседовал со старцами, спасающимися в скитах, с монахами. Тайны выскальзывали из пальцев. И нашел он, где не ожидал! Скрывшись ото всех после поединка со чудовищем в горящей избе, он, все проанализировал и вывел магическую формулу бессмертия Всадника. Двенадцать плюс один воскрешенный. Плюс настой из трав по рецепту колдуна Данишевского. Вот и все. Ему нужен был Всадник или Мария-сестра для других целей. -…И не дай вам бог попасться на моем пути! Он взбешенно выцедил все это прямо в растерянные очи, он хотел, чтобы Гоголю было больно. Проследил, чтобы ведьму Марию надежно связали и удалился. Ничего, депеша о блистательном завершении дела уже послана и в ближайшем уездном городе их ожидает тюремная карета и охранники, присланные Бенкендорфом. Все же рисковать нельзя. Такая удача! Граф будет в восторге: наконец, найдена последняя составляющая для завершения их опыта. Возможно, совсем скоро их ждут чудеса и открытия. Дело закончено. Он уходил, оставляя после себя, как на поле боя, тела Лизы и Бинха. Его не волновали испуганные и чуть презрительные взгляды Вакулы и Тесака. Проехав заставу, он о них забудет. Но не этот исполненный ненависти взгляд Гоголя! Его тихий голос: «Я не хочу иметь ничего общего с таким человеком, как вы…» Смерть Лизы прочертила между ними глубочайшую пропасть. Николай понял, что его пытались использовать. Сам Гуро понял, что чувства этих двоих вызывают у него алогичное, неконтролируемое бешенство. Яков Петрович ехал и злился. Во-первых потому, что пленница — не Гоголь, с ней не побеседуешь приятно, не позавтракаешь без опаски. Девица, она же старуха, улыбалась ему так зловеще, что расслабляться не стоило. Во-вторых, какая-то странная тоска поселилась в его сердце, звала обратно, мучила, подкидывала внутреннему взору то робкую улыбку писаря, то его стройное тело... Чепуха это все! Еда, душ, полноценный сон — и все пройдет! Он, конечно, перекусит совсем чуть-чуть. Хотя на постоялых дворах ничего, кроме тараканов, не жди. Даже для генерала. Ну, поросенок с хреном. Моветон, слишком тяжело для желудка. Хорошо еще, что он распорядился взять в дорогу два фунта этого чудесного винограду, как у Данишевских, да сыру, да бульону. Кофий опять же сварен — вот и будет более чем скромная трапеза. Чудесно, не правда ли? Просто замечательно! Чертов Гоголь! С каждой верстой, что отделяла дознавателя от Диканьки, он мрачнел. Интересно, что они все, да, именно все они сейчас делают? Хоронят Бинха. Гоголь, наверное, скажет речь. Конечно, как влюбленный, потерявший свою пассию, он бессознательно сжимает сейчас в руках брошку. Кстати. Надо будет открыть ему правду насчет этой вещицы… Удивительный растяпа-писарь стоял перед его внутренним взором как живой. Пропади он пропадом! Гуро стиснул в руках палку. Он смертельно устал и был жутко голоден, когда, уже на вторые сутки, передал Марию людям графа Бенкендорфа. Приехал домой. Его личный шеф-повар пообещал ему поистине лукуллов пир. Но легче не стало. Отдав слугам распоряжение наполнить ванну, вылил туда свои любимые нероли, Яков Петрович блаженно и нежась нырнул. В воде, извиваясь, переплетаясь, плыли локоны Николая… Показалось его призрачное лицо. Каково это, целовать его? Мягки ли волосы, губы? Как пахнет кожа?.. Провести пальцем по нижней губе, и… Все. Он безнадежно влюблен. Его отравили. Яд, черный яд этого Темного проник в кровь. Он явно владеет каким-то даром. Влюбиться в этого глупого… …чистого душой, умного, преданного мальчишку было безумием. Только он смотрит так вдохновляюще, восхищается эрудицией, умом и властностью. Хочется заботиться о нем, да? Да. Холеные руки в перстнях вытерли усталое лицо от воды. Яков Петрович встал из своей огромной гранитной ванны на бронзовых львиных лапах, медленно подошел к зеркалу в пол, смотря себе в глаза. Он никогда не врал себе. Не будет и в этом случае. Правда прежде всего, — иначе какой он тогда дознаватель? Да, все приступы ненависти к Елизавете — из-за ее отношений с Гоголем. «У нас платонические отношения». Да черта с два! Он кричал на писаря потому, что тот любил эту женщину и жалел ее. Он бросился со шпагой на Ганну потому, что защищал Гоголя. Он возненавидел Гоголя, потому что увидел его любовь к Лизе. Он обернулся на крик Николая в горящей избе, потому что тот был важнее Всадника… — Подавать одеваться прикажете? — Сюртук бархатный мне, живо! Да еще, Жан, поставь один прибор. Спроси про устрицы — точно ли хороши? Александр Христофорович любит свежие. Все это он говорил автоматически, застегивая манжеты, причесываясь. Ничего, мы еще поборемся! Как знать, может, все минется, и со смехом придется вспоминать, как влюбился в писаря. В конце концов, не надо попадаться друг другу на пути. Для этого и в третьем отделении много средств. А все он, чертов темный. Гоголь. Николай свет Васильич. Сокровище синеглазое. Убил бы. А придется спасти. Яд торжествующе пел в его крови.