Вещи

*** — Задержать всех, кто сейчас находится в здании! Перекрыть выходы и не выпускать никого до моего распоряжения! Взбешенный Гуро отдавал приказы. Потом вернулся и нежно, как ребенка, приподнял Гоголя, положил его на кушетку. Намочил платок, приложил к лицу писаря. Тот застонал. — Николай Васильич, вы меня слышите? Да очнитесь же! Писарь приоткрыл глаза и произнес нечто бессмысленное. — Что? Что вы говорите?.. — Шрам. Василек. Ноты… Шрам. Василек. Ноты… И так несколько раз. После чего силы и сознание окончательно покинули его. *** Красный бархатный полог. Он маячил ярким пятном в том черно-сером мире, где сейчас находилась его душа. Николай открыл глаза. И правда, алая бархатная ткань. Мир, откуда он вернулся, был похож на потухший очаг и на дно озера. Преддверие ада. Все было серым и тусклым, как в тумане, и Смерть бродила с посохом по черным луговым травам, небрежно нося черепа в заплечном мешке. И какие-то твари были там, одновременно похожие на женщин и гномов. Ни следа красоты Оксаны, лишь серо-синяя сгнившая кожа хлопьями; они норовили коснуться его — теплого, живого, и бессильно посылали ему вслед проклятья. Он бродил там, забыв, зачем, по костям, по склизким камням — душевному дну Земли, — и в забытьи ему чудился чей-то горячечный шепот, чьи-то руки и губы, тянущие его наверх. И вот сейчас он здесь. В комнате ощутимо веет теплом от камина напротив, свежим бельем и знакомыми тонкими духами. Где же он? И уж не сон ли это? Он был в нижней сорочке, в распахнутом вырезе которой виднелся нательный серебряный крест. На правой руке, тяжело лежавшей поверх одеяла, был тот самый, полыхнувший горячим огнем перстень. Раздался знакомый голос, и все мысли в голове Гоголя вымело, как ветром. — Николай Василич! Очнулись, наконец! — сбоку за пологом в креслице сидел Яков Петрович с ворохом бумаг на коленях. Поднялся, небрежно роняя документы, подошел. — Осторожно! — Николай поразился слабости своего голоса. — Пустяки. Подберут. Его глаза сияли навстречу Николаю так радостно, теплые, почти горячие руки крепко сжимали его ладонь, и вместе с этим прикосновением в него словно вливалась жизнь. — Вы меня, признаться, сильно напугали. Николай кашлянул. Отнял руку. Сердце билось как сумасшедшее. Смешно, но мысль о том, что начальник наверное видел его в одном белье, заставила смущенно подтянуть одеяло повыше. Гуро ответил на этот припадок скромности лукавым взглядом. — Э… Долго я был без сознания? — Часов шесть.Уж что я только не делал, трех докторов вызывал! А потом оказалось, что вы просто спите. Такой тяжкий сон, как летаргический.  — А где же я? — Натурально, у меня дома. — Что?! — Где ж вам еще и быть, голубчик, после таких событий! Только под моей личной охраной. Вы теперь в какой-то мере свидетель, а им положено быть в безопасности. Да вы не смущайтесь. Якову Петровичу легко было говорить. Он, по всей видимости, лишь забавлялся робостью подчиненного. — Некоторые препараты, которыми надеялся привести вас в чувство, были здесь, пришлось погрузить вас в карету, и… кхм, похитить. — Мне неловко это… — медленно выговорил Николай Васильевич, — уверен, мой Яким прекрасно обо мне позаботится. Взгляд Гуро полыхнул негодованием. — Я, как ваш начальник, запрещаю вам даже думать об этом! Здесь вам обеспечат надлежащий уход и защиту. Вот поправитесь — тогда и посмотрим. Слуга ваш предупрежден, что вы у меня гостите, так что не беспокойтесь. Вынужденный согласиться Николай вздохнул, повел очами вокруг. Спальня была в серо-черно-красных тонах: богатые штофные графитовые обои с антрацитовой вязью рисунка, с медальонами, изображавшими странные символы: глаз и пирамиду, циркуль, змею, кусающую собственный хвост. Кровать красного дерева с алым бархатным пологом была комфортна и обширна, мягкие карминные кресла работы парижских мастеров так и звали расположиться. Одно из них, самое большое, размещалось подле камина. Канделябры были серебряные с вставками из малахита. С потолка на него внимательно смотрел удивительный юноша. Словно падший ангел, среди звездного неба, с мрачным, но прекрасным лицом, он сжимал в руке искрящуюся звезду. Черные могучие крылья были распахнуты в полете. — Нравится? — спросил наблюдающий за реакцией гостя Гуро. — Очень! А кто это? — Когда-нибудь я расскажу вам.  — У вас тут чудесно. Какая красивая гостевая комната! — Как?.. Ах, ну да, конечно, гостевая. Рад, что вам нравится, — изящно поклонился хозяин. Повернул кресло так, чтобы сидеть не сбоку, а лицом к кровати больного, сел, вытянул длинные ноги. Взгляд Гоголя скользнул по замшевому архалуку, что был небрежно накинут на крепкие плечи, рубашке ослепительной белизны, распахнутой на груди. Она выгодно оттеняла загорелую шею хозяина, облегала торс и мускулистый живот… Нужно было срочно отвлечься разговором, иначе плоть могла бы среагировать известным образом. — Вы уж простите, что я так… постоянно в обморок падаю. Гуро снисходительно улыбнулся, пожал плечами: — Да я уж привык, собственно. Как познакомились, вы постоянно это делаете. Хорошо еще, что я перстень вам успел надеть. Резкий переход от мира реального в мир Темный может вызвать смерть. Душа, знаете ли, не выдержит. — Но как же… я… мы же маньяка разыскивали… Рукоглота этого, и Никита, помните… — заторопился, взволновался Гоголь. Его затрясло от волнения. — Тс, тихо, — начальник легко прикоснулся к его губам указательным пальцем, успокаивая, — мы все выясним. Помощники сейчас работают над этим. Подключимся и мы. Но сначала — доктор. Он позвонил, и тут же вышколенный слуга в богатой ливрее впустил в комнату человека, чье лицо показалось Гоголю знакомым. Он виделся с ним у Сергея Тимофеевича Аксакова, своего друга и доброго приятеля. Герр Фельхер, — вот как звали его, это был лекарь опытный и заслуживающий доверия. Он неторопливо прошел в комнату, розоволицый и добродушный, педантично оглядел пациента, посчитал пульс, посмотрел зрачки. Помолчал, тщательно вытер пенсне носовым платком. — Ну-с, опасность нет. Полный покой. Никаких фисических занятий. И умственных тоше. Еда… — задумался он, — самый лехкий. Но в одно и то же время. Перепелка бы хорошо, бульон… — Супчик? — подхватил с пониманием Яков Петрович. — О, та! Самый легкий. — Благодарю вас, отличные вести! Гуро пошел провожать медицинское светило. Назад он вернулся уже с другим слугой, пожилым и благообразным, видимо, дворецким, несущим огромный поднос со всякой снедью. Этот поднос был торжественно водружен на кровать, причем больного сначала положили повыше, удобно устроив на подушках. Салфетки, щипчики, ложечки, — чего тут только не было! — Я сам, Жан, я сам, — хлопотал Гуро, решительно отметая все попытки помочь, — иди, иди! Николай рассматривал изящную чашку с исходившим паром легким супчиком, какие-то крошечные пирожки, хрустящие даже на вид, нежнейший паштет с зеленью, и уже знакомое ему блюдо, — яйцо с икрой. При мысли, что сейчас дражайший начальник будет кормить его с ложечки, он покраснел. — Знаете ли… — выдавил, стесняясь, — дайте мне приборы, я сам поем. Я вполне в состоянии… Его вялые возражения были сметены ураганом воли начальника. — Ага, помню я по Диканьке, как вы кушать изволите! Два стебелька петрушки — и все! А полноценное питание — это основа здоровья! С салфеткой в одной руке и ложкой в другой, умница и блестящий дознаватель кормил его, как ребенка, заботливо утирая губы и уговаривая пополнить силы. Зачем так возиться со мной? Из-за дела. Если бы не это, я бы еще подумал, что я ему… Да нет, быть не может. Да и грех. — Благодарю. Яков Петрович, больше не нужно. — Ничего и слышать не желаю! Вот яичко с икоркой отведаете, тогда и оставлю вас в покое. Гуро искренне верил, что именно этот деликатес в состоянии и мертвых вытащить с того света. Николаю пришлось открыть рот. Одно красное зерно случайно прилипло к губе. Слизнул и отправил в рот. Гуро смотрел на это — странно, жадно смотрел. Не отрываясь. Темным голодным взглядом. И от этого снова… — Благодарствуйте, я сыт. Никогда обо мне так не заботились. Даже моя дражайшая матушка. А вы что же?.. — Я позже поем, милейший Николай Васильич, позже, — Гуро нахмурился, словно вспомнил нечто важное. — Сейчас вы должны поспать, но перед этим нам всенепременно необходимо побеседовать. — О чем? — О маньяке. Они посмотрели друг на друга. — Волновать я вас не хочу и не буду, прошу лишь только объясниться. Перед тем, как упасть в обморок в отделении, вы помните, что крикнули? — Помню, — бледнея, Гоголь откинулся на подушки. — Ну-ка?.. — Рукоглот здесь. — Вы что сказать-то этим хотели? — сверлили Гоголя черные глаза. Он помотал головой, потер лоб. — Сейчас… Мне сложно это объяснить, но… Кажется, было такое мгновенное ощущение… злой воли, чьего-то очень негативного присутствия. — Не бесовского? — Человеческого. Это обычный человек, только очень больной, — почти шептал Николай, глядя на Гуро. — И он работает в Третьем отделении? — Мне так кажется… Да, он не посетитель. По крайней мере, я так чувствую. Он все знает. И меня и вас тоже знает. — Так я и предполагал. — Гуро встал и по своему обыкновению, зашагал по комнате, как делал в минуты волнения, — Далее. В забытьи вы прошептали… — Я? — Вы. С присущим вашим прозрениям таинственностью бормотали три слова. Николай был не уверен, что хочет их слышать. Тем более был поражен, когда наконец их узнал. — Шрам. Василек. Ноты. — шеф перестал ходить и изящно оперся о полог кровати, оказавшись очень близко от больного.— Что это может значить, а? — Понятия не имею, — покачал головой Гоголь. — Думается мне, это код, ключ к убийце. Как и в прошлых наших совместных делах, вы блистательно получаете информацию из потустороннего мира, дорогой Николай Васильич. Мы ведь в поисках истины. А тут только два пути: тот, который ведёт к цели, и тот, который уводит от неё. Вы — наш проводник. Гоголь улыбнулся в ответ, — печально, но польщенно. — С удовольствием одолжил бы кому-нибудь свои обмороки и прозрения. Подчас мне кажется, я когда-нибудь с ума сойду! Иду по дороге истины с завязанными глазами. В смысле… Если бы я еще знал, как этот код расшифровать. — За этим дело не станет, — Гуро потер руки, — объединим наши силы. Вы согласны со мной, что… — …Начинать надо с шрама? Его легче найти? — подхватил Гоголь. — Согласен. Ему было очень комфортно работать с Гуро. Они практически читали мысли друг друга. —  Итак, наш человек — работник Третьего отделения, со шрамом. — продолжил Гуро, — Хотя, разумеется, шрам может быть и на одной из жертв. Это также следует учесть. Василек… Прозвище? У нас есть кто-либо из работников с именем Василий? — Среди чиновников — кажется нет. — А, был, помню, сторож Василий, но он помер в прошлом году. Хороший, кстати, сторож был. Ноты… Любитель музыки? С этим будет посложнее… Черт, боюсь, что мои дражайшие помощники с этим не справятся. Придется съездить на работу, тем более, что должны уже были опросить всех, кто рядом с Никитой мог находиться. Посмотрю на подозреваемых, прочитаю протоколы допросов… Авось и найдем Рукоглота нашего. А вы спите. Меня не будет часа три. — Хорошо. Гуро посмотрел на Гоголя со странной нерешительностью, покусывая губы: — Как оставить вас?.. А вдруг что случится? Николай с удивлением отметил для себя, что шеф порой бывает вовсе не злобным, а удивительно добрым, мягким и заботливым. Неожиданная забота против воли растрогала его. — Поезжайте, Яков Петрович. А я правда посплю. Мне как раз захотелось… — Я отдам приказ слугам никого не впускать. — И привезите те вещи… — Убиенных? — Да. Вдруг еще про что-нибудь дознаюсь. — Только осторожно, вы еще очень слабы! — Конечно. Гуро отчего-то медлил у постели больного, словно хотел что-то сказать и, так и не решившись, вышел. Оставшиеся мгновения до того, как погрузиться в сон, были у больного наполнены воспоминаниями о такой чепухе, как пальцы Гуро на его губах. Конечно, для шефа это просто мимолетное прикосновение. А он… Он размышлял и о том, как быстро порой изменяется отношения с человеком. За прошедшие двое суток Гуро дважды, а может, и трижды спас ему жизнь. Показал себя не высокомерным высокопоставленным подлецом, а простым и добрым… другом, угадывающим малейшие желания своего гостя. Было в их общении и нечто странное, как хмель в вине, что завитками темно-красного цвета увело его в сон… Разбудило неясное бормотание голосов, кажется, в соседней комнате. Один из них был незнаком. Второй говорящий без сомнения был Гуро, — только ему были присущи колкие и блестящие, стремительные интонации в речи. … — О чем поговорим? — Ты стал еще красивее. Влюбился, что ли? В кого? — Тише! — Неужели ты боишься собственных слуг? — поразился незнакомец. Это, точно, сон. Некоторое время Гоголь прислушивался, затем заметил, что дверь приоткрыта примерно на сантиметр. Не думая о том, что он делает, бесшумно поднявшись с кровати, на цыпочках, босиком приблизился к двери. — Ты не хочешь меня поцеловать? Это прозвучало неожиданно громко и страстно. От мысли, что кто-то сейчас в соседней комнате может поцеловать Якова Петровича, стало жарко. Неужели? Неужели его тайные греховные мысли имеют под собой основание? И Гуро из «этих»? Не женат, в связях не замечен. На работе сплетничали, что является порой с красивыми дамами в опере, впрочем, в одной из них, молоденькой, сослуживец опознал его племянницу. Ах, если б знать… Знать точно! От волнения закружилась голова. Разгадка очень важной тайны находилась вот здесь, в пяти шагах от него. Николай покачнулся и ухватился за наборной столик над большим овальным зеркалом слева от камина. Что-то щелкнуло. Он похолодел: зеркало отъехало в сторону, обнаружив подобие окна в другую комнату. Ему стало прекрасно видно все, что происходит там. Судя по тому, что говорящие никак не отреагировали, стекло было искусно скрыто. Комнаты Гоголь не видел, но собеседники были как на ладони. Незнакомцем, предъявляющим на Якова Петровича какие-то права, оказался генерал Бенкендорф собственной персоной! Гоголь видел его несколько раз. — Нет. Не хочу. — Гуро стоял перед гостем, покачиваясь с носка на пятку и смотрел странно. — Яша. Я не понимаю. Ты не отвечаешь на мои письма, существуешь здесь анахоретом… — почти умоляюще произнес Бенкендорф. — Я был занят, Алекс, — сквозь зубы проговорил Яков Петрович. Видно было, что он весьма недоволен появлением начальника, хоть и старался это скрыть. — Я сам привез тебе заказанное кольцо, — генерал щелкнул крышкой небольшой резной шкатулки. На тускло-зеленой подушке лежал серебряный перстень с изумрудом прямоугольной огранки в строгом, но эффектном стиле. — Благодарю, — Гуро взял презент, надел кольцо на палец, — как раз впору. — Тебе очень идет. Ты мне, кстати, так и не рассказал, что случилось с предыдущим украшением. Хозяин дома подошел к камину, поворошил угли, стараясь увеличить огонь. Потом поднял голову, повернулся и внимательно посмотрел на гостя своими черными умными очами. — А ты не знаешь, случайно, куда девался мой кудесник, мой личный мастер по украшениям? — Почему спрашиваешь?.. Если в бегах, кому, как не тебе искать? — Ладно. А старый перстень… Скажем так: он понадобился мне для других целей. — Ты что-то не договариваешь… — Учитывая тот факт, что именно я открыл возможность их изготовления, я думаю, мне позволительно иметь два кольца. Тон его был сух и ироничен. Он присел на край стола, сложил руки на груди. — У меня много дел. Разбираемся с этим маньяком. Все ищут, бегают, работают без устали. Я несколько дней подряд просидел на паперти церкви, можешь себе представить, в качестве нищего. Свидетеля вот вчера не стало. И все из-за этого душегубца. Есть трое подозреваемых, я распорядился их задержать. — Основания? — Есть неподтвержденная версия, что маньяк имеет на теле шрамы. Копаем, думаем… — Ну хорошо, хорошо, я понял! — вздохнул Бенкендорф, — Ты знаешь, я достойно награжу и тебя, и всех, кто участвует в поимке. Кстати, как там этот, — генерал защелкал пальцами, — Гоголь, кажется? У него, ты говорил, сильные магические способности? Теперь, после смерти Марии, мы могли бы использовать его, как сильного Темного, тем более, что ты сам рекомендовал его… — Нет! Мы не будем использовать Гоголя! Бенкендорф на миг остановился, видимо, пораженный нотками неприязни и даже ужаса, слышными в голосе Гуро. Затем продолжил. — У меня такая печаль, мон ами! Представь: умерли мои пантеры! — Неужели? Жаль… — Отравили, наверное, мерзавцы… Всех засеку!.. Но я требую объяснений. Ты перестал приезжать ко мне в Фалль, на вечерах тоже не показываешься. — Ты же знаешь, оргии меня никогда не интересовали. — Но ты мог бы просто… Дальнейшее Гоголь не слушал. Ноги машинально привели его к креслу, на котором, тщательно вычищенное и сложенное, лежало все его платье. Он методично оделся, завязал трясущимися руками галстук и с выражением задумчивости на лице вышел в другую дверь, слева от кровати. Пройдя небольшой коридор, он столкнулся с дворецким. — Жан, господин Гуро занят важной беседой, он просил его не отвлекать. Я ухожу, найдите мне мою шинель да распорядитесь насчет экипажа. — Карета у подъезда, сударь. Еще не распрягали, — поклонился умный слуга, — Сюда пожалуйте. Домой. Написать прошение об увольнении. Денег на месяц хватит, а там… Аксаков звал с собой в Италию, уехать, скорее уехать! И Мария. Что же они сделали с Марией? Что происходит там, в таинственном замке Фалль, что даже у Гуро меняется голос? Что было бы с Лизой, если бы она осталась в живых?! Усталый, в каком-то бессмысленном оцепенении, он вошел в свою квартиру, снял с себя новую шинель, кашне, провел рукой по лицу. Сел на стул. Все так же тикают часы. Вон на столе стопка исписанных листов, — его наброски к «Мертвым душам». Какая нелепость — вся эта писанина! Надо сжечь. Прошли всего сутки, — а кажется, несколько лет пролетело. Он подошел к угасающему камину, поворошил угли. И застыл, прошитый воспоминанием о том, что так же делал… Стук двери отвлек его о горьких мыслей. — О! Николай Васильич вернулись! А я тут вам супчику… от болезни, чтоб вы знали, оченно пользительно… — Супчику? Да вы сговорились, что ли?.. Поди вон, болван! Оставь меня. И супчик свой гадкий забери. Не буду я его есть! — Эх, барин, барин! Ну, как скажете… Прогнав недоумевающего слугу, в смутных чувствах, Николай потянулся к бутылке темного, как его отчаяние, вина, стоявшей под кроватью. Но глотнуть не успел. Снова раздались шаги, остановились за спиной. — Ну что еще, Яким? Надоел, убирайся! Я тебя татарам продам, обещ… Он не успел договорить. Шелковая удавка обвилась вокруг его шеи, сдавила горло, перекрыла поток жизни и воздуха.

***

Когда через полчаса, отчаянно загоняя лошадей, Гуро примчался к писателю, на квартире было пусто. Лишь сиротливо догорал камин, лежал опрокинутый стул, да бутылка вина, расплескавшись, образовала красную лужицу, чем-то похожую на вопросительный знак.