Вещи

Все бесполезно. Гуро не приходит в себя и на второй день. И на третий. Гоголь изнывает у его постели, корчится от боли и отчаяния в той самой красивой комнате, что оказывается не гостевой, а спальней хозяина. Мудрый Жан и все остальные слуги беспрекословно слушаются малейших его указаний, они пытаются уговорить его поспать, но это тоже бесполезно. Яким днюет и ночует в доме Гуро, пьет на кухне бесконечные чаи да шепотом дает непрошенные советы, осторожно заглядывая в дверь. Меняет повязки на шее самого Николая, оставленные ножом маньяка. Гоголь игнорирует постланное ему в соседнем помещении ложе, игнорирует еду и напитки. Иногда он забывается недолгим, тревожным сном у постели в том самом креслице, где ожидал его пробуждения Гуро. Оказывается, можно неплохо устроиться, если подложить под ноги пуфик. Впрочем, какая разница? Он вновь вскидывается под утро: свечи догорели, на столе холодный чай, звенящая тишина и недвижимый родной человек. Так он и проводит дни, держа за руку уходящую жизнь. Всматривается с любовью и тревогой. Гуро бледен, без сознания, белоснежная рубашка распахнута на груди, повязку меняют каждые полчаса. Рана на сердце глубока и ужасна, но кровь почти перестала идти. Гораздо страшнее заострившийся нос и ощущение холода от ладоней. Сердце бьется совсем еле-еле, почти неслышно. Сегодня Гоголь пригласил уже шестого доктора. Более всего он доверяет уже знакомому герру Фельхеру, а тот слушает слабый, медленный пульс и сокрушенно качает головой. Страшное слово «кома» было сказано им сегодня. И еще: «ножевая рана купирована, но надежды почти нет». — Но почему, почему? — не выдерживает Николай. Он чувствует, как вырываются и текут по щекам злые, горячие слезы. Он не готов сдаваться. — Не софсем уферен я… — говорит доктор. Он сидит, задумчиво глядя на бледного, как бумага, Гуро, опирается обоими руками на трость. — Но… Наш любесный Яков Петрович как будто оттал фсе свои силы, все здорофье ради чего-то… Как это… Фыложился весь. Что, вы гофорите, он делал? — Мы ловили маньяка… — тихо отвечает Гоголь. Незачем доктору знать, что Яков Петрович спасал его. И ничего поделать нельзя. Лекарь кивает. — Понятно. Надо штать. Медицина тут пессильна. После ухода доктора Гоголь предается беспросветному отчаянию. Горечь и боль нежно берут его под руки, топят в своих темных волнах. Он вспоминает, как крутилась воронка смерча и тьмы. Как отступили под его яростью волки и гарпии, как скрылись прочь. К тому моменту, как во двор ворвались полицейские, там был Гоголь с бездыханным любимым на руках да останки маньяка. Усилием воли Николай отталкивает отчаяние. Он почти физически чувствует, как уходит, просто ускользает время из-под пальцев. Кажется, душу продал бы дьяволу, лишь бы… Лишь бы Гуро пришел в себя. Остался жив. Что же, что же делать? Он подходит к окну, прислоняется пылающим лбом к холодному стеклу. Оно плачет медленным серым дождем, словно тоже жалеет умного, смелого и сильного Гуро. Николай смотрит в серые плотные облака, молит бога о помощи. Небеса беззвучно, как ножом, взрезаются молнией. В ворота въезжает роскошная карета, огибает аллею. Николай возвращается к больному, секунду смотрит на него, словно на что-то решаясь, затем целует холодную безвольную руку и накидывает сюртук, решительно застегиваясь на все пуговицы. Гостя он встречает в соседней комнате, плотно закрыв дверь в спальню, словно охраняя спящего. Этот господин в черном — граф Бенкендорф Александр Христофорович собственной персоной, приехал навестить больного подчиненного. Или бывшего любовника? Или действительного члена тайного общества? В Гоголе нет ни страха, ни неловкости, ни почтения, только какое-то странное летящее чувство решимости, когда он встречает чужую масляную улыбку. — Ого, — небрежно оборачивается к Жану глава третьего отделения, — да у вас тут новый хозяин и владелец дома! — Я не владелец, — говорит Гоголь, пристально вглядываясь в надменное лицо, — я лишь верный друг господина Гуро. Громкий голос и развязный тон гостя его коробит, но он согласен потерпеть. Умный слуга кланяется: — Господин Гуро давно оставили на сей счет нам свои распоряжения, — говорит он невозмутимо, вновь кланяется и выходит. — Ба, ба! Вы же тот самый гениальный писарь? — меняет тактику Бенкендорф, — Ну что ж, здравствуйте. Не признал вас сразу. Гоголь Николай Васильевич? Наслышан, наслышан и очень рад! Давно уговаривал Яшу не прятать вас. — Яков Петрович также, со своей стороны, много рассказывал мне о вас, — едва наклоняет голову Гоголь. Лицо начальника становится печальным: —  Кстати, я только прочитал ваш исключительно корректный и лаконичный отчет. Вы с Гуро молодцы! Оба будете представлены к награде. Такой талантливый дознаватель был. Жаль… — Почему был? — вскидывается Гоголь, — Рана, конечно, тяжелая, но все еще может быть хорошо, — говорит он упрямо. — Он в коме, — выдает свою осведомленность Бенкендорф, — не питайте иллюзий. Вы позволите?.. Николаю весьма не хочется пускать этого человека к Гуро, но выхода нет. Приходится цепляться за соломинку. Он распахивает двери, пропуская гостя, складывает руки на груди, отмечая, как сжимаются кулаки, как нелогичное чувство неприязни прочно поселяется в его душе. И дело даже не в их любовных отношениях, настоящих или прошлых. Бенкендорф подходит к кровати вплотную, длинным внимательным взором вглядывается в спокойное лицо. Сочувственно щелкает языком. — Я не знал, что все так плохо. Бедный Яша… Яков Петрович. Он стоит еще несколько мгновений, раздумывая, потом вновь оборачивается к Гоголю. — Я прошу прощения, Николай Васильевич. Нам всенепременно необходимо переговорить-с. Вы уделите мне время для приватной беседы? Это очень важно. — Конечно. Прошу садиться. Он указывает на кресла. Они находятся в том самом злосчастном будуаре, где совсем недавно Бенкендорф упрекал Гуро в отсутствии нежных чувств. Гость разваливается в кресле, Николай садится напротив. — Итак, — складывает тонкие пальцы домиком гость, — Яков болен. Как я понял, вы являетесь не только подчиненным, но и близким другом моего друга и подчиненного? — Именно, — ради Гуро Гоголь согласен сдерживаться бесконечно. — Кроме того, — осторожно ведет Бенкендорф, — вы наслышаны о тайном обществе, в котором имеет честь состоять наш Яков Петрович… — Вы правы. Я даже знаю, что вы его возглавляете и некоторые ваши цели. — Вот как-с? — брови графа удивленно взлетели вверх, — В свое время вам было сделано от лица нашего общества весьма лестное предложение, которое вы не приняли. — Это правда. — кивает Николай, — Обычно я не вступаю в организации, чьи методы и действия кажутся мне непорядочными. — И тем не менее пользуетесь нашими магическими артефактами, — усмехнулся Бенкендорф, кивая на кольцо с рубином. Николай покраснел. Он совсем забыл про перстень. Появилось ребяческое желание спрятать руку в карман, но он сдержался. Выпрямился на кресле. — Да, я пользовался этим, как вы называете, артефактом, с разрешения господина Гуро. Он передал мне его с охранной целью. Я был полезен для него в деле с маньяком. — А у меня другие сведения, — покачал ногой гость, насмешливо глядя на Гоголя, — Яков испытывает к вам… так скажем, особенные нежные чувства, потому и отдал кольцо! — Вы ошибаетесь. В любом случае, это вас никак не касается, — вспыхнул Николай, — если можно, ближе к делу, господин Бенкендорф! — Вам повезло, юноша, — серьезно глядя и наклонившись вперед произнес сиятельный начальник, — я мог бы отобрать перстень у вас, потому что он получен без согласия всех членов общества. Вы не имеете права им пользоваться, не будучи в наших рядах. Это вещь исключительной силы, и именно благодаря своему украшению Гуро до сих пор в этом мире, а не в ином. Но… — развел он руками, — Украшение может снять лишь тот, кто его надел, или вы сами. Вам повезло, повторяю я. Теперь к делу-с. Вот оно. Не приехал же сиятельный граф лишь затем, чтоб отобрать у него артефакт. Не верится в это как-то. Тот наклонился и внимательно в упор глядя на Николая продолжил. — Говорю вам то, что не скажет ни один доктор: Гуро умрет. Перстень пока бережет его, но это ненадолго. Слишком мало осталось жизненных сил, сил Земли. Он выложился весь, призывая Хранителей. Так боялся за вас, — усмехнулся гость, — что, вероятно, не подумал о себе. Отдал все. Сколько ему осталось, — неделя или месяц, нам неизвестно. Знаю лишь одно: в нашем так ненавидимом вами обществе есть возможность вытащить его из комы. Да, да. Эти произнесенные осторожным вкрадчивым голосом слова взволновали Николая. Он как будто предчувствовал это и все, что будет далее. — Но, — не дождавшись его ответа Бенкендорф продолжил, — нам нужна ваша помощь в проведении обряда. Мы придадим ему жизненных сил… — С моей помощью? — Вы сильный Темный, или я ошибаюсь? Именно так вас охарактеризовал в свое время Яков Петрович. — Да, — он решительно поднял глаза на собеседника, — возможно. Но сила моя, так скажем, не особо мне подчиняется. Проявляется спонтанно. Я ею не руковожу. Голоса, видения… Иногда предвидения. Это все. — Ну, я думаю, что эмоциональный стресс, вроде болезни Гуро поможет вам действовать более эффективно. — Какова цена за помощь? Граф изящно повел рукой. — Мне и моим друзьям весьма дорог Яков Петрович. Он сильный Светлый… А, вы не знали? Странно, — он лукаво усмехнулся, потом стал совершенно серьезен, — Вы отдадите нам свою силу. Не всю. Но основную ее часть. Вы поможете нам, а мы спасем его. Николай лихорадочно думал. — Каковы гарантии того, что вы выполните обещания? — он прекрасно помнил грязные методы тайного общества и помнил о смерти колдуньи Марии, — Что мы — я и он, — останемся в живых? — Ну, — Бенкендорф размышлял о чем-то, глядя в потолок, — мы можем заключить магическую клятву, юноша. А потом, — он придвинулся ближе, на Николая пахнуло пачули, модными мужскими духами этого сезона, — у вас нет другого выхода. «У меня его и вправду нет», — подумал Николай, задумчиво наблюдая графа. Он попытается. Ради человека, что беспомощно лежит в соседней комнате. Ради того, кто бессчетное количество раз спасал его самого. — Я согласен. — Ну что ж, отлично! Тогда едем сейчас же в мое поместье, Фалль. Не стоит терять времени. — Мне… Мне надобно полчаса, чтоб попрощ… собраться. — Хорошо, — Бенкендорф стал любезен, покоен, видимо, грызущая его проблема разрешилась, — я жду вас внизу. …Гоголь поднялся с колен. Рука Гуро была залита его слезами. Как уйти? Как бросить его одного? Хорошо, что доктор быстро дал ответ. Он обязуется прислать отличную сиделку, которая останется здесь уже сегодня на ночь. Сам же лекарь по одному ее слову появится у постели, буде возникнет в этом необходимость. Яким остается дома. Он нужен, чтоб отправить весточку друзьям. И он же отпишется хозяину, если больной придет в себя. Впрочем, по заверению Бенкендорфа, в замке пропасть слуг, выделят личного камердинера. …Карета тронулась, и Николай испытал удивительное чувство дежа-вю. Точно так он сравнительно недавно сидел напротив Гуро, и они ехали в Диканьку. Только здесь занавески бархатные, да обивка пороскошней. И Гуро лежит там один… Справившись с приступом паники, Николай внимательно всматривался в своего попутчика. Гадал, что же ожидает его в замке. А тот глядел на него и понимающе улыбался. — Да не расстраивайтесь вы так, Николай Василич! Выйдет он из комы, Яков Петрович наш драгоценный. И меня не бойтесь-с, мы с вами отлично поладим. Именье мое замок Фалль, — красивейшее место! Вам понравится. Глядишь, и погостить останетесь. — Это вряд ли, — ответил Николай. Откинулся на пышные подушки и постарался задремать. В полусне он вспоминал о том, что самовольно запасся кое-какими артефактами Гуро, перебирал в памяти строки писем, что наскоро набросал перед отъездом. «Дорогой Леопольд Леопольдыч! Пишу Вам буквально на пороге: уезжаю, надолго ли, Бог весть. Виноват, что нечасто отвечал на Ваши подробные письма. Я тоже скучаю. Просто нам с Яковом Петровичем недосуг. Кстати, мы с ним помирились, и он даже спас меня от одного опасного маньяка. Так и вижу Ваши удивленные глаза. Помните, Вы предрекали, что это не последнее наше с ним приключение?.. Так вот, возможно, что и последнее. Да, у нас тут, в Петербурге, не скучно. Еще раз убедительно приглашаю Вас приехать. Найдем и квартиру вам, а хороших докторов и здесь не хватает. И Вакулу своего берите. Теперь о важном. Я отправляюсь сейчас в замок Фалль, это поместье нашего с Гуро начальника, графа Бенкендорфа. Эта поездка очень опасна, но необходима, иначе я не смогу помочь Якову Петровичу, который сейчас в коме. Дела наши грустные, и очень жаль, что не могу вам рассказать всего. Помните, Гуро заманивал меня в Тайное общество? Я еду туда по приглашению и, увы, отказаться не могу. Но знайте главное: если через неделю, в субботу, вы от меня не получите письма, то, возможно, поездка окончилась неудачей, я в опасности, если не хуже. Тогда свяжитесь с Александром Сергеевичем Пушкиным, да, да, тем самым, попробуйте мне помочь. Но все же смею питать надежду, что помощь не понадобится и вы приедете к нам в Петербург, всего лишь скучая по Вашему искреннему преданному другу, Николаю Гоголю. P. S. Поцелуйте нашу дорогую Василину за меня.» «Любезный мой Александр Сергеевич, — писал он, — мне особо не к кому обратиться, кроме Вас. Я следую сейчас в поместье Фалль в пригороде Ревеля вместе с графом Бенкендорфом, ради самого близкого друга и… любимого. Да, я знаю, что Вы — человек широких взглядов и поймете меня. Эти отношения и этот человек — все, что у меня есть. Еду по приглашению Тайного общества. Это собрание самых влиятельных людей России, которые преследуют свои задачи и цели «на благо отечества». В последний раз их интересовал секрет бессмертия. Чем могу им помочь, объяснять не буду, если честно, и сам не уверен. Но. Если по прошествии недели от меня не будет никаких вестей, значит, требуется Ваша помощь. Прошу Вас забрать у слуги Якима мой дневник, где подробно описано все, что происходило за этот месяц. Поступайте далее, как можете и как сочтете нужным. Заметки повестей и наброски «Мертвых душ» также оставляю вам, они в левом ящике письменного стола. Искренне преданный Вам, Николай Гоголь».