Вещи

…Он не ослеп, нет. Просто его зрение стало туннельным: была возможность фокусироваться только на отдельных предметах. Он долго шел сквозь туман, черный, как вуаль. Темная взвесь оседала на лице и пальцах, капала с щек, как слезы. Кажется, он заблудился. Но нет — в знакомом месте. Просто это сложно понять, приходилось водить головой туда-сюда из-за странного фокуса. Это оказался большой подземный зал в Фалле с каменными барельефами и восемью постаментами для членов Общества. Черные бархатные драпировки с золотою кистью. Все так знакомо. Людей нет. А на полу… Белый, щенок, неловкий, с разъезжающимися еще крепкими лапами — в окружении семи больших гладких черных котов. Коты медленно наступали, светили желтыми очами, загоняя беднягу в кольцо, а щенок поджимал то одну, то другую лапу, жалобно смотрел густо-синими, почти человечьими, глазами, дергался из стороны в сторону. И убежать не мог. К чему бы такие странности? Картина смешная, но отчего-то вовсе не смешно, а тревожно. Яков нахмурился: ему никогда не снилось ничего более реалистичного. Усилием воли заставил себя вынырнуть из жадных объятий липкого сна. Сердце бешено колотилось. Уставился на потолок: он дома, у себя в спальне. Воды бы… Он облизал губы. Что сейчас: день, ночь? Шторы были задернуты. Тело похоже на чугунный якорь: тяжелое, недвижимое. Стиснув челюсти, он пошевелил сначала пальцами правой руки, затем левой. Пальцы напоминали перчатки: холодные, как чужие. Сдвинул тело на шелковых простынях — рывками… И застыл, вспоминая все события последних дней. Долгие поиски. Дознание. Рукоглот. Гоголь и его беззащитная шея под ножом маньяка. Свой страх за Николая. Свисток. Призванные силы… На миг он закрыл глаза: так чудовищна показалась собственная ошибка. Магия их не терпит, в ней все рядом, — от божественного могущества до жалчайшей смерти. Он был не прав. Он был слеп из-за любви. Испытывая страх за Николая, вложил в защиту все свои силы. Не подумал оставить хоть каплю. Как благородно! И как глупо. Отсюда и это бездействие, этот паралич… Но где Николай? Жив ли? Что же было дальше? И сколько же времени он провел вот так, беспомощный, недвижимый, как кукла?.. Скрипнув зубами, Яков заставил себя лечь. Прикрыл глаза, стал глубоко дышать, цепляя, поддевая, находя в теле нечувствительные, мертвые места, направляя туда горячий огонь. Оживляя себя. Раздался звук открываемой двери. — Вот он, лежит, наш батюшка… — услышал он шепот. Это Жан, дворецкий.  — Недвижим и светел, аки ангел, — умилился кто-то. — Да, да, как будто даже светится в темноте! — Доктор только ушел, сиделка чего-то задерживается. Вы хоть обедали? — а, это, судя по голосу, Мария Всеволодовна, экономка. — Чаю попил только. Не хочется мне. С ним побуду. — Я могу вас сменить. — Не нужно. Как смотрю я на нашего-то, Машенька, так слезами и обольюсь. Чай сколько уже доктор над ним сидел, сидел, мудреные книжки читал, какие-то компрессы, массажи… И писарь этот, Николай Васильевич, как позавчерась уехали, так весточки не присылали, а я просил… Раздалось глухое рыдание. Гуро приоткрыл один глаз. Жан плакал на обширной груди экономки. — Господи! Если ты слышишь меня! Спаси нашего батюшку, Яковпетровича! — Жан, перестань! — Гуро рывком сел на постели, улыбаясь. — Твоими молитвами я уже пришел в себя. …Голубые глаза старого слуги стали круглыми как плошки, а по щеке еще стекала слеза. — Ну! Что стоите? — перешел он на грозный тон, чтоб двинуть эти соляные столпы. — Ванну мне, живо! Да приготовь возле нее пару ведер ледяной воды! Карету запрягать, второй, самой быстрой четверней. Одеваться — дорожный сюртук, плащ, все как следует. Кофе! — Я… Что ж… Всенепременно. Ох ты, радость-то какая! Сейчас, сейчас! — Жан высморкался в платок, засуетился, глядя с умилением на господина, экономка бросилась прочь, смущенно покраснев при виде Гуро в одном исподнем. — Кофей кипит с утра-с, как вы любите… и завтрак, батюшка? — К черту едУ! — удивленное выражение лица дворецкого его развеселило, он добавил, — Да здоров я, здоров! Ну хорошо… Уложишь все, что есть на кухне в мой дорожный кофр. — Мигом! Пирожки, пуляр де эстрагон, икорка…— довольный Жан кинулся исполнять приказания и тут же остановился, — там… этот… господин Бенкендорф приезжали и господина Гоголя с собой увезли, а уж он возле вашей постели дневал и ночевал… А это был удар ниже пояса. Гуро, который собирал сундук с артефактами, остановился, сердце зло билось в горле. — Когда?! — Третьего дня-с… Николай Васильевич оченно не хотели вас бросать, только Александр Христофорович, стало быть, убедили их… «Ради его же блага», — говорил-с. — Понятно. Ты иди, Жан, иди, я сейчас! — сказал он хриплым голосом отворачиваясь. Боль, горечь, жалость и бешенство сплелись в один черный клубок в его груди. Он остановился, постукивая пальцами по раме, глядя в окно затуманенным взором. Так вот откуда щенок и коты! Три дня… Сколько же я лежал, чтобы Николай, неглупый и с хорошей интуицией, мог преисполниться отчаяния и поверить этому… фанфарону? Ведь он слышал, знал, что творят с Темными в Фалле! Сколько же всего произойти могло за эти трое суток? И Николай, зачем же он…? Наверное, из благодарности за то, что я спас его от маньяка. Решил геройствовать. Он сжал кулаки. Последняя сессия Тайного общества была месяц назад. Силы слабы… Взять с собой весь имеющийся арсенал артефактов. Есть ли время? Государь, да и все остальные тоже в Фалле лишь гостят, им тоже туда доехать надо. Время, дайте мне время! И тогда мы посмотрим, господа хорошие, кто кого! «Я не дам им уничтожить Николая! Ни телесно, ни духовно! Не позволю». В сердце опять стало горячо и тревожно. Жив ли он? Здоров ли?! Слишком хорошо Гуро знал и Бенкендорфа, и остальных. Развратны и безжалостны. А значит, надо спешить. Ровно через сорок минут все было готово. Он легко запрыгнул в карету: тело слушалось, как прежде. На запятки сели двое надежных парней — гайдуков, крепких, мускулистых, с кулаками в полпуда, с свинцовыми палицами и мушкетами. Кучер высвистал кнутом мелодию, ударил коней по лоснящимся крупам. «Ну, держитесь, господа! Если хоть волос упал с его головы, ваши упадут в Черную реку!»

***

…Последнее, что услышал Николай Васильевич, прежде, чем отключиться, было: — От же ж бисови двери, як складно видчиняються! «Должно быть, перед смертью все слышат голоса», — подумал он, безвольно повисая в крепких путах. Однако, он был не прав. Голос, что он услышал, действительно принадлежал кузнецу Вакуле. Они с доктором спешили на перекладных, выехав сразу же после первого письма друга. Своими крепкими руками он раздвинул кованые черные двери, спрятал в карман «струмент» и застыл, в изумлении разглядывая и странную обстановку зала, и зловещие фигуры на возвышениях, и начавшую клубиться черную воду на полу. Из-за его плеча блеснули стеклышки пенсне: видавший виды доктор Бомгарт с изумлением разглядывал всю эту живописную группу. Он, кажется, даже вознамерился было поздороваться с изумленно застывшими на местах членами Общества, но его перебил непосредственный Вакула. — Це ж у них наш Микола Васильович! Ти диви, що роблять! Роздяглы його та той… знущаються… Не знающий страха кузнец подошел и своими крепкими пальцами, знакомыми с чугуном и железом, напоминающими силой клещи, легко порвал путы на Гоголе. Бездыханная жертва упала на пол. — Кто вы?! — наконец отмер Бенкендорф, спускаясь с пьедестала. — И по какому праву вторглись сюда?! Это частное владение! Я здесь хозяин. — Господин Бенкендорф, если не ошибаюсь. — Бомгарт спокойно и без трепета глядя на великих мира сего в странном облачении, продолжил, — мы прибыли сюда по просьбе нашего друга Николая Васильевича Гоголя. Вот его письмо. И нашли-с его здесь… в странном положении, мягко говоря. Связанным, гм… раздетым. Вы не имеете права удерживать его здесь силой. — Хуже Всадника воны! — добавил кузнец. — Той хоч одразу вбивае… — Эй, вы… — начавшему было говорить что-то государю в маске хозяин дома сделал какой-то знак, и тот смолк. — Ладно. Забирайте своего друга, — произнес Бенкендорф сдержанно, спокойно, наблюдая за высоким плечистым детиной, который взял на руки писаря легко, как пушинку, и понес к выходу. Все остальные члены Общества молча стояли на своих постаментах, провожая взглядами странную троицу: вежливого интеллигента в пенсне, богатыря и недвижное тело на его руках. Так же легко хозяин дома подскочил к пенящейся, будто целебный источник, черной воде, протянул над ней руку и крикнул какие-то слова… Двери лязгнули, закрывшись самостоятельно, отрезая уходящих от спасения. Казалось, весь зал затрясся, как мертвец, оживший и мучительно пытающийся вытянуть из домовины поросшие мохом кости свои. Вакула оглянулся. Черная вода начала подниматься выше, выше, уже бия как фонтан, а в воздухе носились и потрескивали искры. Члены общества замерли на своих постаментах, затаив дыхание: уж они-то знали силу заклятия. Искры превратились в нечто, напоминающее черные лоскуты, и вот уже много угольных вихрей начали сплетаться в один узор, прекрасный и страшный… — Что ты наделал! — крикнул царь под усиливающийся свист ветра и заметив черную воронку, — Мы его потом не остановим. Он убьет всех нас! — У меня не было другого выхода! — крикнул в ответ Бенкендорф, стараясь удержаться на месте, таким сильным стало сотрясение воздуха в зале. Бомгарт и кузнец с Гоголем на руках стояли перед запертой дверью, со страхом глядели по сторонам, не понимая, что происходит. Они слышали, как хозяин в маске крикнул что-то и видели, что эти мерзавцы сами чего-то боятся. Внезапно все стихло. Воронка черной воды, став гуще и плотнее, приобрела форму человеческого тела. Она напоминала живую, чуть колеблющуюся статую высокого роста. Тело ее, состоящее из матово-черной, похожей на нефть, воды, гибко двинулось. Сделало шаг, другой. Потекло вперед. Развернулось и двинулось к беглецам. За всем этим, затаив дыхание, наблюдали люди на постаментах. Черный человек, казалось, с любопытством смотрел на Вакулу и Бомгарта впадинами несуществующих глаз. В тишине нечисть подняла руку и —кузнеца залила вода. Он уронил на землю Гоголя и упал сам. — Бисова вода! Як пече! Доктор храбро бросился вперед, какое-то время балансировал на грани жизни и смерти в сантиметрах от водяного марева и — упал, как подкошенный, в спасительный обморок. Его сознание не выдержало напряжения. — Ну вот! Я же говорил! — восторженный крик Бенкендорфа разорвал тишину и плеск зала, — Я знал. Да здравствует магия и могущество! В отличие от него другие члены Общества опасались радоваться. Вода откуда-то все прибывала и прибывала, оплетая лежащего на полу Николая Васильевича узорчатым траурным терновым венком…

***

— Присаживайтесь, дражайший, Николай Васильевич! — его похлопали по плечу. Гоголь обернулся. Он был в трактире, том самом, возле его дома, куда подчас имел обыкновение заходить, когда надоедала якимовская стряпня. Кругом, как и всегда, сидели за столами люди, гомонили, пахло брагой и свежим пивом. Возле него, глумливо глядя в глаза, стоял Безносый. — Где я? Неужто это наяву? — несмело выговорил писарь. — Какая разница, какая разница, любезнейший? — наставительно произнес тот. — Не важно, где вы, важно, почему. И что за этим произойдет. Вот что важно! Пожав плечами, Николай уселся. Он видел, как двигаются его ноги, руки и все тело, но совершенно не чувствовал их. Более всего ему неприятно было смотреть на светлые глаза и рот напротив, на уродливое лицо, он болезненно морщился и отводил взгляд. Было ощущение, что это лишь маска, причем самая издевательская. Люди же вокруг не обращали на Безносого ровно никакого внимания, в упор не видели их обоих. — Желаете наливочки-с? — неожиданно вопросил Безносый. Как по волшебству, на столе появились графин с темно-рубиновой жидкостью и два стеклянных стаканчика. Николай молча помотал головой. Измученный душевно и физически, он молча смотрел, как собеседник наливает из графина, как двумя пальцами берет стопочку и, опрокидывая, довольно морщится. — Кисленькая. Напрасно вы. Наливочка хороша! Вишневая… Он положил обе ладони на стол и лицо его посерьезнело. — Итак, к делу! Дражайший крестник, — позвольте мне вас так называть, коль скоро я способствовал вашему оживлению, — предлагаю вам сделку! — Какую? — рука Гоголя против воли, сама, казалось, налила рубинового напитка, он выпил… Тотчас жидкий огонь побежал по жилам, заструился по телу, прибавляя сил. — Воот, вот так, молодцом! — обрадовался Безносый.— А то вы там, у Бенкендорфа-то, были совсем заскучавши… Понаблюдал это я… — Вы все время за мной наблюдаете? — не удержался, вспыхнул Гоголь. — Ну что вы-с! У меня своих дел невпроворот! В исключительных, так сказать, случаях. Жизни, можно сказать, и смерти. Решился, решился помочь вам, ибо своих в беде не бросаю… Итак, к делу! — посерьезнел Безносый. — Сил своих вы, Николай Васильевич, не чуете, управлять ими так и не научились. Стыдно-с! Стыдно и обидно. И не выйти вам из колодца-то этого фалльского живым. Я эту породу, колдунов-то этих самозванных хорошо знаю! Они не выпустят вас, пока не выжмут досуха, до капельки не впитают силу вашу темную! Не знают, дураки, что есть вещи, которые сам Сатана изменить не в силах… Все просто! Вы мне — душеньку вашу дражайшую, ну, а я… так и быть, спасу и вас, и Бомгарта с Вакулою. По рукам? А? Протянутая рука была похабная: мясистая лапа с грязными обкусанными ногтями. Без линий и черт. Иллюзия, насмешка, не рука. Ох, как же не хотелось совать ладонь в ее потную глубину! Николай подумал о так и не воскресшем Гуро. (Потому что ведь приехал бы, если бы жив был). О маменьке. О друзьях, мчавшихся по его зову к черту на кулички, чтобы попасть в ловушку тайного общества. И о папеньке своем подумал, который вот так же продал душу в обмен на его, Николая, жизнь. Нужно было очень любить свое дитя, больше бога любить, больше воскрешения. Он же не пойдет по этому пути. Довольно Гоголям продавать себя. Да и ради чего? Пропадать — так с музыкой! — Нет! — скачал он твердо, поднимая синие глаза на уродливую личину. Улыбка на лице Безносого стала гримасой. В тот же миг она разошлась, разъехалась, распалась кусками, пропал трактир, люди, стих говор, и оказался Николай на полу в том самом зале. Так же стояли столпами люди в масках и плащах. Только черная вода залила весь пол, оплела тела Бомгарта и Вакулы. Он встал, игнорируя возгласы за спиной. Резко выдохнул, чувствуя, как становится сильнее, как злость, терпкая, как вино, горячая, как огонь, выплескивается из груди. Тело звенело силой. Словно все было сделано правильно, так, как надо. «Яша», — мимолетно торкнуло в сердце, — «я был дураком. Все за тебя прятался… Прости, Яша!» Он расхохотался, поднял вверх ладони и легчайшим их движением перенес тела друзей на ступени возле двери, подальше от черной воды. Затем развернулся к людям в масках. Они о чем-то переговаривались, смотря на него тревожно, и Пушкин, и царь, и Бенкендорф, и другие. Ему было все равно. Он шагнул в черную воду, сливаясь с нею. Странно, жидкость была горячей. Как наливка, она потекла по венам, поднималась все выше, к сердцу. Он больше не был писарем, Гоголем, человеком. Он был стихией, полной злой мощи и силы, она накачивала его вены, меняла его… На пробу он вскинул руку, — и ближайший из членов Общества душераздирающе закричал: черная вода, поднимаясь выше, разьедала его тело до кости. Он легко посмотрел на другого — и тот шагнул к Бенкендорфу и начал душить его. Остальные производили какие-то манипуляции, что-то шептали, переговаривались с жалким испугом. Он улыбнулся, легко подул, — губы стали полностью черными, как и белки глаз, — третий человек с ужасом закричал, видя, как черные маслянистые змеи ползут по нему, кишат, кусают его… Раздался звук выстрела. Двери зала, в этот раз под воздействием серебряной пули, распахнулись. На пороге стоял, с мушкетом через плечо, господин Гуро в дорожном плаще. Он спокойно оглядел парящего над людьми полуобнаженного Гоголя в ореоле возносящей его магической воды, бездыханные тела двух друзей на ступенях и членов Тайного Общества в разной степени мучений. — Фух. Успел! — сказал он удовлетворенно. — Ну что, маги хреновы? Говорил я не трогать Гоголя? Говорил! Николай свет Василич. Яхонтовый мой! Спускайтесь-ка к нам оттуда! И безбоязненно сошел по ступеням.