Вещи

В России первые кареты появились в XVII. Они были весьма просты, например, карета Петра I была небольшой, черного цвета с четырьмя окошками. Однако уже в XVIII веке кареты из удобного транспортного средства превратились в элемент престижа, способ подчеркнуть свое положение в обществе. Среди знатных людей было принято именно «выезжать» в свет. Предпочтение пеших прогулок граничило с непристойным поведением и всячески порицалось. Подобное следование правилам света вскоре было доведено до абсурда. Ведь даже до соседнего дома полагалось ехать в полностью запряженном экипаже. История карет в России

***

Оставалось четыре часа до поселка Кейла. Яков Петрович, который не позволял своим гайдукам и кучерам длинных остановок и ничего не ел, забылся коротким сном на атласных подушках своей кареты. Он спал тревожно, часто вздыхая, когда мысль, как молния, уколола в сердце. Николай. Ему плохо. Душа сейчас может выбрать неверный путь — скажем, вновь уйти от потрясений этого мира. Только вот летаргически, ненадолго, или навсегда — бог весть! А есть и выбор хуже смерти. Гораздо хуже! Он сел, откинулся на подушки: было не до сна, и крикнул в окно, чтоб погоняли лошадей. Свой экипаж Гуро выписал из заграницы. Его сделал по особому заказу Курт Вернер, известный каретный мастер. Будущий владелец очень переживал, чтоб мужики не попортили рессоры при перевозке. Обитая бархатом, с вензелями, вместительная, с атласными занавесками и удобными сиденьями, карета эта была предметом его гордости и зависти всех знакомых дворян. Здесь имелся встроенный схрон, большое количество вместилищ для багажа, откидывался из стены особый столик и прочее. Лошади у Гуро тоже были необычайные, выдерживали долгие поездки с легкостью, выносливые. Но сейчас он готов был загнать их, готов был лететь вперед, если б мог… Выглянул в окно. Небо горело тревожным закатом цвета пролитой бычьей крови. Чувствуя, что на душе становилось уж совсем нехорошо (Гуро верил природным приметам), он поднял одно из сидений и достал магические артефакты, которые понадобятся сегодня. Книгу. Очки. Трость. Кольцо. Он смотрел на них, понимая и чувствуя силу вещей. Да, магия важна. Основное лежит в ощущении. Но, напитанные его кровью и заклинаниями, подвергнутые заклятьям дУха вещи делали его сильнее, поддерживали его уверенность. Он подходил к необычному не как верующий — с ретивостью и фанатизмом неофита, но как ученый и дознаватель, которому нужно было сложить имеющиеся факты в логическую цепочку. Узнав о загадочном и мистическом явлении черной воды и духа, он изучал его и использовал для создания вещей. С ними он надеялся победить. Кольцо. Яков Петрович согрел его в ладони и горько усмехнулся. Последнее, сделанное его личным мастером Михайлой, которого пытал дражайший Бенкендорф. Его потом едва удалось выкрасть, спасти. Мастер вложил в этот артефакт все силы, все знания и умение. Гуро добавил туда и своего могущества. Оно должно подчинять себе кольца всех остальных членов общества и людей, ибо находилось вне системы. Но получится ли это, он не знал. И всей душой надеялся, что выяснять это не придется. Он надел кольцо на палец и продолжил осмотр вещей. Итак, книга. Вымоченный в проклятой воде подземной реки особый древнегреческий пергамент после манипуляций предсказывал возможное будущее. Иногда несколько его вариантов. Не дальнее, максимум неделя. Но сейчас каждый час на счету. Гуро достал ритуальный нож (у каждого из членов Общества был такой, подарок государя), и несильно резанул по мягкой части ладони. Капнул на пергамент. Затаил дыхание. От большой красной капли на книге пошел дымок. Кровь как будто горела или плавилась. Темнела и исчезала. Усиленно подумал о Гоголе. И задал вопрос. …Долгую, как жизнь, минуту, ничего не происходило. Гуро проклял стук колес, свою жизнь, книгу, Фалль и Бенкендорфа. И тут на пергаменте стали появляться линии. Тонкие, как под пером рисовальщика, изящные, они изобразили картину, при виде которой сердце похолодело у него в груди. Николай был связан и распят. Его методично и с наслаждением пользовал кто-то из членов Общества. Остальные с удобством расположились вокруг. Книга не передавала звуков. Однако особенно выразительными у книги вышли очи Гоголя, огромные, полные муки и боли его руки с сорванными ногтями… Гуро отшвырнул фолиант в угол кареты, не в силах смотреть далее. Понял, что яростный крик, что звенел в ушах, исходит именно из его груди. Затих, задыхаясь, разрывая галстук, и только услышал испуганное от кучера: — Ваше превосходительство! Вот он, Фалль, стал быть… Приехали!

***

— Успел! — сказал он удовлетворенно. — Ну что, маги хреновы? Говорил я не трогать Гоголя? Говорил! Николай свет Василич. Яхонтовый мой! Спускайтесь-ка к нам оттуда! Яков Петрович по-деловому, как доктор пациентов, оглядел членов Общества. Он мешкал. Не боялся, просто собирался с силами. А что выложиться придется полностью, было кристально ясно. Николай и впрямь мало напоминал того стеснительного синеглазого писаря, что когда-то приглянулся дознавателю. Лицо его приобрело могильный серый цвет, глаза затопила-залила тьма. Гоголя обвили толстые черные змеи воды, жирные склизкие щупальца прорывались сквозь его тело, прорастали ветками, впечатывались в тело. Он менялся. Гуро прерывисто вздохнул. Его любимый человек был прекрасен в своей магической силе и мощи, но стремительно становился чем-то и кем-то еще. Насилие и зло, которое проявили по отношению к нему члены общества, вынудило Гоголя полностью раскрыться как Темному и утратить контроль над собой. Зло спасло его и зло же его порабощало. Убивало как человека. Очки. Гуро надел свои синие окуляры и еще раз убедился в худшем. — Плохо дело! — пробормотал сквозь зубы. Снял очки. Взяв трость, произвел над ней манипуляции, отчего у птицы загорелись алым глаза. Направил яркий луч адского пламени — тоже его заковыристое изобретение — прямо на щупальца, что поддерживали тело в воздухе. Матово-черный пожирал красный. Прошло мгновение, другое — ничего не происходило. Он подождал еще, хоть и понимал уже, что бесполезно. Чертыхнувшись, Гуро отбросил в угол трость как игрушку. На одно крошечное мгновение закрыл глаза, собираясь с силами, понимая, что может потерять самое жизнь и любовь. И их души в долгой череде перерождений. Если все они станут рабами черной сущности. Ведь в отличие от членов Общества, он не питал иллюзий и понимал, что могущество им дается не безвозмездно и не навсегда. Поэтому и принимал меры. «Ну же, соберись»! — кусал он губы. Личная заинтересованность, усталость и любовь сейчас мешали ему. Он встал на возвышение посредине. Взялся рукой за кольцо, — то самое. Выдохнул. «Я не позволю…» — мелькнула короткая мысль, — «Или тоже исчезну вместе с ним… Иначе не смогу.» — Спускайся! Иди ко мне! — тоном приказа произнес он, пристально глядя в глаза черному Гоголю. Тот сверху вниз насмешливо посмотрел на Гуро, улыбнулся — и раскрыл ладони и щупальца воды. Странный гул раздался в зале — как будто сотни колоколов одновременно стали звучать здесь. Пространство завибрировало. Окружающие застонали от боли. Вода взвихрилась и превратилась в пар. Тот танцевал, выписывая зловещие фигуры. Это было бы даже красиво, если бы не было так опасно… Как в замедленном сне дознаватель увидел, как падают, словно срубленные деревья, один за одним члены Общества, как их их ноздрей и ртов течет кровь. Кольцо было бесполезно. Не с людьми. Не в этот раз. Гуро стоял нерушимо. Гоголь захохотал, если можно было назвать смехом это звериное рычание. Гуро стоял, ощущая, как трясутся ноги и понимая, что надолго его не хватит. — Поздно, — отрезал Черный человек, — Гоголь мой! И ты ничего с этим не сможешь поделать. С ним я стократ сильнее! И ему тоже нравится! На лице Гуро не шевельнулся ни один мускул. Он продолжал пристально наблюдать. Затем негромко сказал. — А с моей силой станешь еще сильнее. Я светлый, помнишь? — Я помню. И сильный. — Так иди и возьми мою силу!

***

Он действовал совершенно по наитию, безумным звериным чутьем понимая, что тягаться с монстром нужно хотя бы находясь на его уровне. Но как? Чем? Серебряные пули? Они убьют тело Гоголя, но не тронут сущность воды. А возможно, и сделают из любимого страшного могущественного мертвеца, чуждого любой человеческой мысли и эмоции. В любом случае это не выход. Выхода вообще не было.

***

…Вакула пришел в себя. Все вокруг ощущалось как в странном сне. Пространство гудело, как молоток о железо в кузне. Он подумал, что это, верно, от удара головой оземь и пройдет. Доктор Бомгарт, трогательно-беззащитный, поблескивая очками, лежал, беспомощно откинув голову ему на плечо. Впереди, в черном мерцающем, как бисер, тумане, лежали там и сям нелюди, что издевались над Николаем Васильевичем. На их личинах застыло страшное выражение. Вакула посмотрел вверх и перекрестился. Волосы от ужаса зашевелились у него на голове. Лишь Всадник был столь же страшен. Николай Васильевич сейчас выглядел воистину демонически: с могильными очами, в которых застыла смертельная ненависть. Он и разговаривал-то как нелюдь, не человек, чудовищным голосом, в котором ощущалась мощь и опасная насмешка. А Яков Петрович — вот храбрец! — безбоязненно стоял внизу и щурился на этого монстра. Был, возможно, лишь чуть бледнее обычного. Вакула позавидовал его смелости — у него самого, сильного, здорового мужика не хватало характера, чтоб просто подойти, помочь, встать рядом. «Це бисови справи. Я не знаю, як йому допомогти…» … — А с моей силой станешь еще сильнее. Я светлый, помнишь? — негромко сказал Гуро. — Я помню. И сильный светлый— прорычало чудовище. — Так иди и возьми мою силу! Гуро стоял с прямой спиной, вызовом тьме, отчаянным противовесом тому нечеловеческому, что покачивалось над ним и словно раздумывало. Струи воды плавно опустили на землю Гоголя. Тот встал на ноги, страшный, с неуловимо измененным лицом. Он не шагнул, а подплыл к дознавателю, в его огромных черных зенках было торжество… — Боишься? — Я здесь! — Гуро сделал шаг вперед и… впился губами в иссиня-черные мертвенные губы. Лицо Гоголя неуловимо исказилось, глаза расширились, в них появилось совершенно человеческое чувство удивления. Он дернулся, но в руках Якова Петровича словно жила могучая сила. Обвив Николая, они прикипели к нему, срастили их тела вместе… Долгие секунды продолжался этот поцелуй. Он не был страстным: это было возвращение и узнавание. Но вот ведь какая штука… Вакула протер глаза, не веря себе: Гуро сиял ослепительно ярким светом! Ярче ста свечей, словно солнце. Оторвался от Гоголя и выкрикнул какое-то заклятье на незнакомом языке. И тут же тело в его объятьях обмякло… — Вакула! — доктор, оказывается, пришел в себя и тоже наблюдал за Гуро. Он сжал большую ладонь в шрамах от кузни. — Вот какие чудеса есть на свете! Наш-то Яков Петрович-то! Ти дивись, що може! — Похоже на обряд экзорцизма, — пробормотал Бомгарт, поправляя очки и весь содрогаясь, — Выпить бы… …Через полчаса все герои действа поднялись наверх, где уже занималось рассветное веселое солнце. — Тятя, тятя! — бросилась к ним Василинка, — Чего вы так долго? Я уж устала на всех слуг морок наводить. И спать так хочется! Как ты? — Все хорошо, ягодка моя! — взъерошил отец ей волосы. И улыбнулся.

***

Через час вещи Николая Васильевича были собраны, сам он в бессознательном состоянии лежал в карете Гуро, заботливо укрытый легким клетчатым пледом. Доктор, кузнец и Василина должны были добраться до Петербурга, куда их радушно пригласил погостить Гуро. Их ждала карета Бенкендорфа, безропотно предоставленная понурым еле выжившим хозяином замка. Тот, провожая экипажи взглядом, вспоминал слова Якова Петровича, сказанные им в последний раз в том страшном зале. — Господа! Сегодняшний день я, буду считать удачнейшим в вашей жизни и вам без колебаний советую смотреть на дело так же. Хватит играть в темных магов, у вас это плохо получается. Тайное Общество распускается! Если вам угодно, можете записать это в своем дневнике, Александр Христофорович. Да, и об этом я знаю. Будьте совершенно уверены: после проделанных мной огненных манипуляций Черный человек ушел в землю. На сто ближайших лет. Он достаточно напитался нашими грехами. В основном вашими, — его голос стал более суров, глаза метали молнии. — Не завидую тем безумцам, — продолжил он, — что вновь разбудят сей поток! Не советую также, — его голос усилился, он обвел заговорщиков взглядом, — каким-либо образом чинить противодействие мне или Николаю Васильевичу Гоголю. В противном случае вас ждет мучительная смерть. Надеюсь, ваши сиятельные мозги в состоянии понять, что сегодня вас спас именно я. И делать это более не намерен… Среди членов общества послышался робкий гул. Вперед вышел Александр Пушкин. — Господин Гуро! Нашей благодарности нет предела! Только ваша мудрость… — Да, награда за ваш неоценимый… — робко подхватил жалкий и помятый царь. — Достаточно! — перебил Яков Петрович. Его взор стал брезгливым, — результаты вашей благодарности лежат бездыханно у меня в карете. Хватит лицемерия. Я и мои друзья сейчас же покинуть сей чумной замок… Кстати, — небрежно обернулся он, — срок жизни каждого из вас сократился сегодня. Вам осталось жить лишь несколько лет. Вините сами себя. Проведите остаток жизненного пути с пользой. Прощайте, господа!

***

Карета, где находятся двое любящих людей, становится не средством передвижения, а уютным гнездышком, что находится на пути к счастью. Так, рассеянно и мягко грезил усталый Гуро. Он немного подремал, затем долго и внимательно смотрел на Николая. Казалось, тот просто спит. Позволял себе изредка поправить робкой рукой черные разметавшиеся пряди, убрать их с бледного лица. — Николай Васильевич, дорогой вы мой! Зачем же вы порываетесь встать? Лежите, это мой приказ как начальника! — произнес он растерянно уже спустя час, когда Николай распахнул глаза и улыбнулся ему, — совершенно спокойной нежной улыбкой. — Я просто… тело затекло, — смущенно вымолвил Гоголь. Яков Петрович перенес подушки повыше. — Думали ли вы, драгоценный Николай Васильевич, идя с господином Ковлейским на расследование, что увидите там меня, что наши пути пересекутся, что вы будете вначале ко мне благосклонны, а потом закончите ненавистью?. — Нет, — Гоголь сидел напротив и тепло улыбался, — наша история позаковыристей любой книжки будет.— Не думал и о том, что вы мне жизнь спасете… Я же не знал… ну, не знал, какой вы… — смущенно выговорил он.   Гуро ответил ласковым мягким взглядом. — Против всех этих треволнений, любезный Николай Васильич, есть два чудесные лекарства. Одно из них — еда. Осмелюсь предложить… Вот-с. — Гуро откинулся на подушки, чем-то щелкнул, устанавливая столик, и выставил в углубление стола супницу, исходившую ароматным паром, от которого мгновенно рождался аппетит. — Стерляжья уха… Экспроприировал в замке у повара. Вам она сейчас нужнее. Николай тихо вздохнул. Все возвращается на круги своя. Гуро и еда вновь неразлучны. Но это даже умиляло. — Но… — Не спорьте, дорогой. Ну покушайте чуточку, сделайте мне приятное! И тарталетки. — А вы? — С удовольствием! — Но вы сами ничего не едите. Только меня кормите и… — Я сыт вашим здоровым и удивительно бодрым видом. Ну хорошо, хорошо! Гуро кормил с рук своего любимого писаря мини-корзиночками с разнообразными начинками и облизывался, поглядывая на эти улыбчивые губы в крошках. — А что это вы, Яков Петрович, говорили о двух лекарствах? — произнес бывший писарь спустя время, — Благодарю. Я поел, мне действительно легче. Так что вы… — Теплое вино. Вот оно, в металлическом закрытом кубке. Изобретение моего дворецкого. Хозяин коляски, весьма довольный аппетитом гостя, разлил по бокалам жидкость золотого цвета. — Божественный вкус! Погреба Бенкендорфа недурны. И осмелюсь предложить вам выпить на брудершафт. — После всего, что вы для меня сделали… — И ты сделал! Я ведь чуть не потерял тебя! Во всех смыслах. Разве можно было так рисковать собой ради меня? — Можно, — одними губами ответил Николай. — Зачем? По моей вине… — Поцелуй меня! — храбро сияя синими очами, перебил его Николай. Гуро показалось, что он ослышался. — Ну же, господин дознаватель! Вы были столь смелы, что впились мне в губы на глазах девяти человек, вы вытащили меня с того света, а теперь… Гуро блистательно сорвал галстук, снял сюртук и передвинул стол. Сдернул с Гоголя салфетку. Сел ближе, на мгновение пальцы их нежно переплелись… Открывшаяся шея и ключицы в вырезе рубашки были столь конфетно-соблазнительны, что он, не медля, припал к ним жарким собственническим поцелуем, вызвавшим в предмете страсти ответные чувства. Губы Николая были чудесны — нежные, чуть треснувшие, робкие в ответных ласках. Глаза Гуро потемнели, и он притиснул горячее молодое тело к себе, жадно оглаживая спину, бока, ягодицы. Николай чуть слышно застонал и прижался к любимому жаждущим естеством. — Яша… я давно… как в бреду от тебя… мучил… хотел… мечтал столько времени! — горячечно шептал Гоголь. — А ты, мой друг, мучил меня! — И все же… — Николай смущенно опустил голову, пряди упали ему на лицо. — вы… ты научишь? Я признаться, неофит в любовных играх. Могу быть твоим покорным учеником… Выражение лица Гуро было бесценно. Он властно закрыл ему рот своей горячей ладонью. В движениях прорвался темперамент и измученная ожиданием страсть. Гоголь был порывисто освобожден от сюртука и рубашки. Вначале Яков ласкал его член, встав на колени, через белье губами и пальцами, нежа до такой степени, что пришлось другой рукой прикрывать издававший неприлично сладостные стоны рот. Он разрывался между поцелуями губ и крайней плоти, он стремился дотянуться везде и исследовать каждый уголок любимого тела… Николай закрыл в блаженстве глаза. — Какой чудесный брудершафт! Хочу повторить его… А Вакула сказал, что ты ангел. Он свет от тебя увидел… — внезапно тихо прошептал он. — Мда? — мурлыкнул Гуро, — Сейчас и ты, дорогой, увидишь и свет, и звездочки перед глазами! Многого из-за неопытности любовника они позволить себе пока не могли. Довели себя до такой степени страсти, что Гуро, зарычав, отстранился: он не хотел причинить боль тому, кого так любил и жаждал. Он и тут нашел выход: избавив их обоих от нижнего белья, вновь выцеловав всего, посадил гибкого Николая к себе на колени спиной, что дало ему возможность легко кусать плечи и шею, а порой впиваться в белоснежную нежность звериным голодным поцелуем. Рукой же, горячей и жадной, ласкал мокрую от желания головку и ствол, а сам настойчиво, бешено, жарко толкался и толкался сзади, лишь имитируя соитие… Ах, эти кареты! Удобство и комфорт! Однако же крики страсти в них слышны весьма, да и устроиться с известной целью весьма сложновато. Впрочем, покачивание весьма помогает в плотских утехах.