Еще одно убийство...

      Они сели за столик на улице. Тилль заказал бутылку пива и орешки, Рихард — кофе. Оливер с другом ещ` не появлялись. Рихард закурил и огляделся. Почти все столики в кафе были заняты, видимо, многие клерки из соседних офисов вышли на обед. Было шумно, пахло едой, официанты носились между столиками с колоссальной скоростью, меняли пепельницы, подносили новые блюда, забирали грязную посуду.       — Я с Нариной говорил, — сказал Тилль и, взяв салфетку, стал мять её в пальцах. Рихард поднял на него глаза.       — И?       — Хорошая девушка. Беженка. Отец сириец, мать из Намибии. Как я понял, родители уже не работают, он, вроде, инвалид, мать тоже почему-то дома сидит, а ей приходится кормить одной семью.       Рихард молча смотрел на друга. Почему-то его удивила заинтересованность Тилля судьбой Нарины. Тилль бросил смятую салфетку на стол, посмотрел куда-то вдаль и продолжил:       — Ангела твоя работала её сменщицей, причём, как я понял, совала нос, куда не следует, что и понятно, журналистка всё-таки. А потом ухитрилась сделать эти снимки. В борделе каким-то образом прознали, и ей пришлось скрываться. Её покровителя, Кристофа, начали трясти. Угрожали рассказать его жене о том, что ходит к проституткам, ну, он и слил её.       — Это же не Шнайдер, да? Другой Кристоф?       — Конечно, да, — Тилль взглянул на него раздражённо, а потом вытащил ещё одну салфетку и снова стал скатывать из нее шарик. — А потом Ангела умерла. Вот так вот. Они знают про диск этот. Знают, что он был. Но где он сейчас им неизвестно.       Тилль замолчал. Рихард стряхнул пепел, кивнул головой.       — Нарина это всё рассказала?       — Ну, не всё, конечно. Я просто ведь знаю что-то, смог сопоставить. Она просто жаловалась, что не спала уже три ночи, клиенты идут, а ей и отдохнуть некогда. Сменщица пропала. Я стал спрашивать, ну, её и понесло, — Линдеманн снова отложил смятую салфетку.       Подошёл официант, поставил перед Рихардом чашку кофе, а перед Тиллем бокал и открытую бутылку пива, вазочку с орешками, забрал смятые салфетки и ушёл.       — Если бы нас не выгнали, я бы больше узнал, — Тилль налил в бокал пива и словно завороженный смотрел, как медленно опускается пена.       — И опять я виноват, — Рихард отпил кофе: он был горячим и очень крепким.       — Да нет, не ты. Я так, просто, — Тилль вытащил из вазочки несколько орешков, закинул в рот. — Где же Олли?       — А во сколько он должен прийти?       Тилль лишь пожал плечами.       — А у тебя там что было? — спросил он после некоторого молчания.       Рихард криво усмехнулся:       — Чёрт знает что, я пытался разговорить девочек, но они не шли на контакт.       — Так прямо и не шли? — улыбнулся Тилль. — Я думал, проститутки не ломаются.       — Да я не об этом, — Рихард раздражённо махнул рукой. — В этом плане у них всё хорошо, а вот рассказывать ничего не хотели.       — Так это не удивительно, им платят не за разговоры, — Тилль подмигнул, отпил пива, вытер губы салфеткой. — Хотя я ничего не платил, так что всё справедливо.       — Почему не платил? — Рихард удивлённо поднял на друга глаза и тут увидел, что к ним направляется Оливер в компании с каким-то бородатым крепким мужчиной в светлом дорогом костюме. — А вот и Олли с другом.       Тилль обернулся и помахал им рукой. Ридель улыбнулся, кивнул головой и, подойдя к столику, сказал:       — Рано вы, — повернувшись к мужчине, он представил его. — Это мой друг Гордон Баум, я говорил вам, он работает в Бундестаге. Гордон, это Тилль и Рихард.       После рукопожатий все уселись: Гордон рядом с Тиллем, Ридель напротив него, справа от Круспе. Рихард отпил кофе и украдкой посмотрел на Гордона. Ему почему-то казалось, что работник Бундестага должен выглядеть немного иначе. У Баума были густые чёрные длинные вьющиеся волосы, собранные в растрёпанный хвост на затылке, густая, и тоже словно какая-то неухоженная, борода. Непропорционально длинный, острый нос с большими волосатыми ноздрями, узкий, чрезвычайно длинный рот и маленькие, на выкате, тёмные глаза. Брови были чёрными, густыми и срослись на переносице, что придавало лицу сердитое выражение. При этом одет он был дорого и со вкусом. Когда Гордон заговорил, Рихард удивился ещё больше. У Гордона был мягкий голос и идеальный выговор уроженца Берлина.       — Я ливанский еврей, с армянскими корнями, — сказал он, словно желая сразу расставить все точки над «i». — Мой прадед был армянином, жил в Ереване, но потом женился на ливанке и эмигрировал. Родился я в Ливане, но в детстве родители переехали в Берлин. Мне говорили, что я никогда не стану здесь кем-то, но, видимо, они ошиблись.       Оливер виновато улыбнулся и посмотрел на Тилля, словно извиняясь за прямолинейность друга.       — Я всегда хотел только справедливости, моя предвыборная программа направлена на улучшение жизни народа. На то, чтобы каждому в этой стране было хорошо: и коренным немцам, и таким, как я, эмигрантам. А ваш депутат — сволочь и карьерист. Ему нужна власть ради власти, власть ради денег, власть ради влияния. Вы знаете, что он педофил? — Гордон смотрел прямо на Рихарда, тот кивнул головой.       — Знаете?! Так почему же вы голосуете за него, почему же не хотите того, чтобы такие, как он, понесли наказание за свои проделки? — Баум прожигал Рихарда взглядом тёмных глаз. Круспе смутился и пожал плечами.       — Мы не голосовали за него, — отозвался Тилль, но Баум даже не взглянул на вокалиста и продолжил.       — Этот извращенец не так давно растлил дочь своей горничной, девочке не было и пятнадцати. Они тоже эмигранты. Я пытался сделать что-то, говорил с женщиной, пытался убедить, чтобы они заявили на него. Но нет, она молчит. Он просто дал ей денег и припугнул. Сволочи! — Баум уже почти кричал, некоторые люди стали поворачиваться к ним. Официант, собиравшийся было подойти к их столику, поспешно свернул и направился в другую сторону.       — Гордон, — Ридель перегнулся через столик и положил руку на рукав Баума.       — Да, простите, — Гордон успокоился. — Просто сейчас выборы, и я на взводе, — он тяжело вздохнул и отвернулся.       Тилль молча смотрел на него, повернувшись вполоборота. Круспе мешал ложкой в чашке, поднимая гущу со дна. Ридель постукивал тонкими пальцами по краешку стола.       — Мне Олли рассказал про вашу журналистку, — Гордон снова посмотрел на Круспе. — Я почти уверен, что этот педофил приложил руку к её смерти.       — Почему? — Рихард положил ложечку на край блюдца и снова закурил.       — Да потому, что если бы статья вышла, его карьере настал конец. Это грязное дело, и избиратели потеряли бы доверие. Этот лицемер везде кричит о любви к детям, помощи сиротам. Его предвыборная программа направлена на улучшение образования, на снижение уровня детской преступности, а тут такое. Он и две школьницы. Сами понимаете, как бы всё это выглядело.       Рихард мимоходом подумал, что Баум слишком хорошо осведомлён о деле с проститутками: так, словно сам видел фото. Хотя, возможно, Оливер всё ему рассказал.       К ним подошёл официант; с опаской посмотрев на Баума, он положил на середину стола два меню, забрал пустую чашку у Рихарда и поспешно удалился.       — То есть, вы хотите сказать, что фото с проститутками его бы скомпрометировало? — уточнил Рихард.       — Ещё как, — Баум раскрыл меню, низко нагнулся над ним, сощурил глаза. Видимо, у него было плохое зрение, но по каким-то своим соображениям он не хотел носить очки. Прядь волос упала ему на лицо, он откинул её рукой. Подняв глаза на Риделя, он спросил. — Ты что-нибудь будешь?       — Нет, ничего не хочу.       Баум кивнул, закрыл меню, отложил в сторону, и, снова посмотрев на Рихарда, продолжил:       — У него низкий рейтинг, но, тем не менее, выше, чем у меня. На сегодняшний день ему хватает голосов, чтобы пройти. Но если бы в газете, да к тому же такой солидной, появились бы его фото с малолетками, его предвыборная гонка была бы закончена. Вы, немцы, чрезвычайно толерантны, но даже у вас есть предел дозволенного. Ангела Веспе была остра на язык; я читал её статьи и поэтому знаю, о чём говорю. Статья уничтожила бы его карьеру на самом взлёте, — он махнул рукой официанту, тот почти сразу подошёл.       — Мне, пожалуйста, молочный коктейль с вишней, — Баум исподлобья взглянул на официанта. — У вас же приличное заведение?       — В каком смысле? — официант окинул непонимающим взглядом всех за столиком.       — Вы не станете травить меня синтетическим дерьмом? — Гордон прищурился, от чего стал похож на азиата. Официант всё ещё не понимал вопроса, и тогда Гордон объяснил. — Вы готовить коктейль не из концентрата?       — Нет, что вы, — официант расплылся в улыбке, — только свежее молоко, чуточку сахара, вишнёвое пюре и пара ложек натурального пломбира.       Баум удовлетворённо кивнул.       — Вам повторить напитки? — он указал на пустой бокал Тилля.       Линдеманн отказался, и официант удалился. Рихард снова с удивлением взглянул на Баума. Казалось странным, что такой брутальный и сердитый человек вдруг заказывает молочный коктейль, да ещё и капризничает из-за состава. Баум поймал его взгляд и сказал:       — Вы не доверяете мне? Считаете, что я не имею права лезть в политику?       — Нет, что вы, — испугался Рихард. — С чего вы взяли?       Баум ничего не ответил и стал смотреть в сторону. У Тилля зазвонил мобильник, он поднялся из-за столика, извинился и отошёл. Круспе следил за ним глазами, казалось, что Тилль оправдывается перед кем-то. Он нервно ходил по тротуару перед кафе, иногда размахивал руками.       — А вы где были сейчас? — спросил Оливер.       — Ай, не спрашивай, — Рихард взглянул на басиста.       — Тилль мне говорил, что у тебя есть ещё какие-то версии, кроме депутата.       — Тут не может быть никаких сомнений, Олли. Все другие версии нужно сразу же отмести. Кроме этого педофила никому это не нужно было, — Гордон погладил бороду. Ему принесли коктейль в высоком тонком стакане, с трубочкой и симпатичным розовым бумажным зонтиком. Не замечая зонтика, он стал пить его через трубочку с детской жадностью. Рихард смотрел, как быстро уменьшается количество жидкости в стакане.       — Вы многого не знаете, — сказал он, когда Гордон, наконец, разогнулся над столом. — Кроме политика были и другие люди, которые тоже желали ей смерти. Стажёрка её, Ева.       — Ева? — Гордон даже вздрогнул. — Моя дочь? Зачем ей это? Откуда вы вообще о ней узнали?       Пришла очередь удивляться Рихарду.       — Так Ева ваша дочь? Та самая Ева? Она писала книгу о политике?       — Написала уже, книга ужасная. Она переврала все мои слова, она не хочет, или не может понять моей борьбы. Я не позволил ей печатать это, по крайней мере до того момента, пока не закончится эта предвыборная гонка, — Гордон замолчал, допил остатки коктейля, снова низко наклонившись над стаканом, и вдруг резко выпрямился и указал куда-то рукой. — Вон, смотрите, депутат ваш.       Рихард повернулся. По улице неторопливо полз автобус, на его боку красовался портрет депутата. Рихард усмехнулся и снова взглянул на Баума. Гордон, сильно сощурившись, не отрываясь, следил за автобусом, пока тот не скрылся с глаз.       — Так я не понял, — Гордон снова сурово взглянул на Круспе. — Откуда вы про мою дочь узнали? И почему считаете, что она хотела смерти журналистки. Насколько мне известно, она преклонялась перед Ангелой. Я сам устроил её работать в эту газету. Я вообще-то не сторонник такой политики, дети, по моему разумению, должны сами искать свою дорогу в жизни. Но она так упрашивала. К тому же я надеялся, что Ангела Веспе положительно повлияет на неё. Как я уже неоднократно говорил, это была очень талантливая журналистка.       Рихард попытался вспомнить, когда Баум говорил такое, но не смог.       — Мне случайно попали в руки записи Ангелы, она упоминает там вашу дочь и отзывается о ней не очень лестно, — он с опаской взглянул на Баума, тот вытащил зонтик из пустого бокала и крутил его между пальцами. — Она говорила, что ваша дочь требует от неё самостоятельности, а она не хотела давать ей серьёзной работы. Вот я и подумал, что это…       — Стоп, — Гордон положил зонтик на краешек стола. и налетевший ветер тут же унёс его, но он даже не обратил на это внимания. — Моя дочь — трудный подросток с завышенным самомнением. Да, она могла требовать самостоятельности. Да, она только этим и занимается, постоянно требует самостоятельности, вот только если получает её, то не знает, что с ней делать. Она почему-то вбила себе в голову, что мы с ней стоим на разных концах реки под названием «жизнь», хотя я всегда был на её стороне. Она вздорная девчонка, но она не убийца, слышите меня? Не убийца! — он снова перешёл на повышенные тона. Ридель, как и раньше, положил руку ему на рукав.       — На нас все смотрят, успокойся. Он не обвиняет твою дочь ни в чём, он просто предполагает. Не заводись.       — Я не завожусь, — отмахнулся Баум. Он пригладил бороду, взглянул на часы и резко поднялся. — Мне пора.       Он резко поднялся и быстрым шагом пошёл к выходу, но вдруг остановился, словно что-то вспомнив. Развернувшись на каблуках, Гордон вернулся, полез в карман, достал оттуда смятую купюру, разгладил её, положил на стол и, придавив стаканом, пошёл прочь, даже не попрощавшись.       — Извини, Олли. Я не хотел его обижать, — Рихард посмотрел на басиста.       — Да ничего, он не обиделся. Гордон — сложный человек, импульсивный очень. Это ты его извини за резкость.       К столику вернулся Тилль; посмотрев на пустой стул рядом с собой, он спросил:       — А где твой друг, Олли?       — Ушёл, — Ридель тоже поднялся. — И я тоже пойду, я вырвался на пару часов. Давайте, ребята, до завтра. На репетиции увидимся.       — Удачи, — Тилль улыбнулся. Олли уже собирался уходить, но вокалист вдруг окликнул его:       — Олли, Тебе Флака звонил?       Ридель обернулся и кивнул головой.       — Звонил, рассказал жуткие новости. У него украли бельё, — лицо его оставалось совершенно серьёзным, и Рихард не мог понять, то ли басист сочувствует Лоренцу на самом деле, то ли по-доброму издевается.       — И что ты об этом думаешь? — Тилль тоже, казалось, был серьёзен. Но по выражению его глаз Рихард понял, что тот находится в приподнятом настроении.       — Я думаю, что наш Флака слишком много думает о себе любимом и приписывает себе чересчур уж важную роль во всей этой истории. И я думаю, что не стоило говорить ему о ваших подозрениях, — Олли взглянул на Круспе. — Я, кстати, снял охрану. Толку от них никакого, только таскаются за мной повсюду, да ещё платить им безумные деньги. Я ни секунды не верю в волшебное воскрешение из мёртвых Брингера, и все эти подозрения нашего «доктора» — это просто его разыгравшаяся, не в меру бурная фантазия и ещё один повод пожаловаться всем на свою судьбу.       — Но всё же, что бы ты не говорил, — сказал Тилль. — Злодеи украли его бельё.       Оливер не выдержал и засмеялся; всё еще улыбаясь, он повернулся и пошёл прочь. Рихард посмотрел на Тилля.       — Мне показалось, этот Баум не в себе, — сказал он.       — Он весьма колоритный персонаж, но я бы не стал делать поспешных выводов, — ответил Тилль. — Он многого добился, и я не думаю, что ему повезло.       — Чёрт его знает, повезло или нет, но он так уверенно обвинял конкурента, словно сам присутствовал при убийстве.       — А ты бы не обвинял, — Тилль усмехнулся. — Ему выгодно, чтобы это был депутат, ведь если всплывут те фото с диска, победа Баума будет очевидной. Но ты прав, я бы не стал доверять его словам и рассматривал и другие версии.       — Странно, что он не предложил нам опубликовать эти фото, — Рихард покрутил зажигалку в пальцах. Пожилая женщина за соседним столиком осуждающе взглянула на его маникюр и тут же отвернулась.       — Полагаю, ещё предложит, только не он сам, а его подчинённые. Такие люди, как Баум, никогда не станут болтать лишнее при свидетелях.       — И что дальше? Что будем делать? — Рихард напряжённо вглядывался в лицо друга.       — Домой пойдём, — ответил тот и жестом подозвал официанта. — Счёт, пожалуйста.