Стальной венец

691-й год империи, месяц Бурь, окрестности Сэленаса

Семь лет спустя

      Подушечки пальцев касались холодного влажного камня, пока Люсьен делал шаг за шагом, плотно сомкнув веки. Свет не пробивался сквозь них, и приходилось полагаться лишь на осязание и слух, все еще улавливающий журчание подземного ручья в отдалении.       Постепенно голая скала сменилась мягким мхом, дышать стало легче, и все же Люсьен знал, что ему нельзя торопиться. Древняя магия — дело тонкое, одна ошибка может нарушить ее ход, как мелкая поломка останавливает сложный механизм часов.       Наконец, ладонь скользнула по грубоватой поверхности древесной коры. Люсьен вдруг споткнулся о корягу, едва не поцеловав носом землю, и открыл глаза, тут же сощурив их от яркого дневного солнца. Обернулся на миг — не обнаружил позади пещеры. Лишь огромный валун стоял на том месте.       А впереди раскинулась огромная бухта, вдоль красноватых вод которой выстроился город, в первые мгновения очаровавший случайно забредшего в эти места северянина.       Широкая река делила столицу империи на два берега, один из которых блистал храмами и владениями столичных купцов, другой же был отдан многочисленным ремесленникам: даже в раннее утро над приземистыми домами уже поднимался бурый дым. Особняком, на острове в дельте реки, стоял квартал знати. Над всеми усадьбами высился императорский дворец, черный камень которого играл на свету маслянистыми обсидиановыми бликами. Люсьен слышал, что далеко на юге есть целый город, выстроенный из этой породы, но до его родных мест доходили лишь искаженные слухи и легенды.       На многие мили растянулись высокие, почти неприступные стены, а за ними — бисером рассыпались разнородные постройки предместья.       Сердце Люсьена забилось быстрее на какие-то мгновения — и замерло, покуда он любовался с холма на паутину столичных улиц и каналов, словно вены оплетавших город.       …Почему здесь? Он готов был поклясться, что дорога из холма должна вывести его куда-то на знакомые с младенчества северные просторы. Сэленас же, при всем его величии, никогда не влек ни менестреля Люсьена, ни Эгиля Ньесса, когда тот еще носил это имя. За внешним блеском скрывалась неприглядная изнанка. Да и, чего лукавить, в Зеленолесье, замок семьи будущего музыканта, из столицы приходили лишь беды.       Но дороги дивного народа завели туда, куда Люсьен ни за что бы не направился по своей воле. Была ли это рука судьбы, протянутая заблудшему на своем пути ребенку, или же последняя шалость фейри — трудно сказать.       Пальцы сжались на амулете, в первые мгновения показавшемся Люсьену почти обжигающим. В красноватом осколке стекла плясал огонек, всякий раз словно убегающий от прикосновения прохладной кожи.

Покров короля отведет взгляд врага.

      Одна строчка, будто выцарапанная на подвеске, эхом отозвалась в разуме Люсьена знакомым голосом. Часть волшебства фейри — малая память о мире по ту сторону холмов.       Сколько же лет на самом деле прошло? Год? Два? Десяток? Когда менестрель принял предложение короля дивного народа, на юге бушевало восстание Карнаргонда, но сейчас ни следа войны он не заметил. Столица жила своей обычной жизнью. И теперь, спускаясь по каменистому склону к главной дороге, Люсьен невольно задавался вопросом: чьи флаги он увидит у ворот?

***

      Некогда полноводный Королевский зубец, воспетый во стольких южных песнях, превратился в свое жалкое подобие и теперь больше напоминал болото, до смешного малое для такого широкого русла. Его берега поросли камышом, а грунт размяк, отчего предместья почти тонули в грязи и речном иле. Редкие рыбацкие лодки производили гнетущее впечатление. Ими, полусгнившими и облезлыми, пользовались лишь бездомные, чтобы устроить себе приют на ночь.       Нищих здесь хватало. Люсьен никогда раньше не видел такого числа людей, выброшенных из общества, будто ненужные щенки. Даже в Лиссе, крупнейшем городе Флоста, северного герцогства, картина не была столь печальна. Впрочем, кто знает, сколько могло измениться за то время, пока менестрель пел для фейри?       У главных ворот толпились люди, но внимание Люсьена привлекло знамя, слабо колышущееся на ветру. На нем по-прежнему красовался черный лев Деорингов. Значит, недалеко ушло восстание южного герцога… Понимание это отозвалось неприятной горечью на языке, и Люсьен слабо покачал головой, тихо стукнулись друг о друга вплетенные в косы бусины и монетка — на счастье.       Он не любил императорскую династию — искренне и не без оснований, но что мог сделать бродячий певец? Тени прошлого стучали в двери, и все же Люсьен упорно гнал от себя их, не желая лишний раз тревожить былое. В настоящем не нашлось места для Эгиля.       Выдохнув, менестрель направился дальше, на ходу поправляя ремешок чехла лютни. Стоило ему подойти ближе, и вонь немытых человеческих тел стала почти невыносимой. Нищие тянули руки, прося милостыню. Безумие и отчаяние во взгляде, торчащие кости, пораженная язвами и нарывами кожа — последнее, что Люсьен ожидал увидеть у ворот самого богатого города крупнейшего государства в мире.       «Неужели все настолько плохо?» — мелькнула тревожная мысль. На его памяти, даже в самые тяжелые времена, на землях южнее Пасти первого дракона не знали голода. Горная гряда защищала Дол, Нирланд и Лотлонд от жестоких северных ветров, а почвы из года в год давали урожаи. Откуда же столько бедняков?        Люсьен запустил руку в старенький кошель, украшавший его пояс. Мешочек из неброской темной ткани не радовал богатством: несколько медных монеток с императорским профилем — все, что осталось от заработков былых лет. В королевстве дивного народа ценность денег теряла свою значимость, а потому и менестрель не пытался поправить свое финансовое благополучие. Подать милостыню этими грошами? За три монетки, в лучшем случае, один из этих людей сможет набить себе живот.       Краем взгляда Люсьен приметил пыль, поднявшуюся на дороге. Приближался конный отряд.        Вздохнув, он все же сунул медяки в руку нищенки, чье лицо даже не смог разглядеть. Куда больше запомнились насмешливые ухмылочки стражников. Люсьен, впрочем, и сам знал, что его поступок никак не облегчит жизнь этим несчастным. Скорее уж, так он успокаивал самого себя. Будто не закрыл глаза, не прошел мимо…        «Но и не сделал ничего», — насмешливо добавил внутренний голос.       Но всадники приближались. С такого ничтожного расстояния Люсьен смог рассмотреть знамя, на котором черный имперский лев соседствовал с золотым солнцем, и по спине его прошел неприятный холодок. Он не знал, кто именно скрывался за этим гербом, но не стоило сомневаться — речь шла об одном из Деорингов.       Нищие спешно расступились. Люди спасались от знатного лорда, будто тот болен проказой. Даже стражник — и тот приосанился, натянув на лицо отстраненное выражение. Люсьен накинул на голову капюшон плаща, так же отступая в сторону, не желая связываться с родичем императора.       Отряд состоял из двадцати воинов — не так уж и много, обычное число для мирного времени. Каждый при полном доспехе, в черно-золотых сюрко в цвет герба своего господина. Самого же лорда Люсьен заметил почти сразу же. Он выделялся на фоне своего окружения, как голубь среди ворон. Светловолосый носитель древней крови, этот человек отличался великолепной осанкой и чертами лица настолько жесткими, будто их вытесал из камня не самый утонченный скульптор. Нет, они были по-своему пропорциональны и приятны, но до того грубы, что назвать лорда образцом красоты не поворачивался язык. Или же все дело в глазах — тревожно-серых, будто холодное зимнее море. Таких же, как у самого Люсьена.       — Чего разлегся?! — прикрикнул воин, ехавший впереди колонны, и только тогда Люсьен заметил старика, не успевшего вовремя убраться с дороги.       Несчастный попытался подняться и уйти, но колени подвели его, а отряд терял терпение. Кони недовольно перешагивали с ноги на ногу, а их всадники наблюдали за потугами нищего с печатью презрения на лицах.       — Мы опаздываем, — раздался, наконец, низкий голос лорда. — Десять ударов этому наглецу, Уоррен.       Рыцарь, все это время находившийся по правую руку от своего господина, спешился, обнажая хлыст. По толпе пронеслись испуганные шепотки: все присутствующие знали, что и за один раз такое оружие могло вырвать из тела кусок плоти, а здесь — чуть меньше дюжины.       Люсьен оглянулся — он отчетливо видел страх в глазах людей, и все же никто из них не ринулся на помощь, даже с места не сдвинулся.       Уоррен прошел мимо, почти утопая ботинками в грязи дороги, пока старик все же сумел встать — и тут же вновь упал под дружный хохот всадников. Лорд, впрочем, позволил себе только колючую усмешку. Люсьен оттолкнул стоящего перед ним человека и бросился вперед…       …Когда настал тот самый миг, и замах хлыста вдруг был остановлен — рукой менестреля, казалось, не понял и он сам. Только ладонь обожгла внезапная боль, и в висках оглушительно стучала кровь. Он пытался глядеть в темные мутные глаза рыцаря, хотя тот был, казалось, на полголовы выше.       На него смотрели — все смотрели.       — Тебе что, жить надоело? — прошипел Уоррен и отбросил Люсьена в сторону, словно ребенок надоевшую игрушку. Тот едва устоял на ногах.       — Не надоело. Только и старику этому — тоже, — решительно отозвался менестрель.       Он в пару шагов приблизился к нищему и помог ему подняться. Старик намертво вцепился во внезапного спасителя — и руки его дрожали, будто ноги новорожденного жеребенка.       — Что с ним сделать, лорд Каллист?       Деоринг тихо хохотнул, а затем отмахнулся, подавая знак своим людям:       — Не стоит терять время с каждой уличной крысой, Уоррен. Я еще наведу здесь порядок.       Люсьен успел отвести старика в сторону, когда отряд лорда Каллиста все же прошел через ворота города. Все закончилось без кровопролития, и все же менестрель чувствовал, что это не последняя его встреча с этим аристократом, кем бы он там не приходился императору. На душе остался мерзкий осадок.       — Ты ведь не из наших? — послышался совсем недалеко глубокий голос, и, обернувшись, Люсьен увидел женщину, по виду, недавно разменявшую четвертый десяток. Лицо ее еще сохранило следы былой красоты, но рыжеватые волосы заметно поредели, а болячка на губе смотрелась пугающе и явно нуждалась в лечении. — С севера?       — Да, я из тех мест, — осторожно кивнул Люсьен.       Женщина понимающе хмыкнула и осторожно отстранила дрожащего старика от менестреля, позволив немощному держаться за нее.       — Меня зовут Эва, из Верхних Нъяр… Это недалече от Зеленолесья. Было, пока замок не сгорел. Не знаю, может, слыхал. Нас здесь много таких. Может, заночуешь с нами, менестрель? Дочка сварит луковую похлебку.       Люсьен слышал — и знал. Деревушка, раскинувшаяся в двух часах пути от родового замка Ньессов, была хорошо ему знакома. Там он впервые сыграл в сельской таверне. Там же и полюбил в первый раз — и в последний. Что же стало с тобой за столько лет, чернобровая? Должно быть, вышла замуж, растит детей, похоронив своего Эгиля. В тот вечер, когда он играл на приеме графа Ансгальта, шел уже четвертый год, как юный менестрель забыл дорогу в те места.       — Люсьен. Рад знакомству, Эва.

***

      Лагерь беженцев под стенами Сэленаса был пропитан безнадегой. С пять десятков палаток на голой земле, одинокие костры, матери, кормящие младенцев у всех на виду, ничуть не смущаясь собратьев по несчастью, да хмуро несущий свои воды Королевский зубец. Отчего-то в этом месте река казалась еще более грязной и мрачной, чем почудилось Люсьену у главной дороги.       Здесь не звучало песен, не велось веселых разговоров за кружкой пенного. Нищие переселенцы из северных герцогств возвращались в свои постели едва живыми. Одни попрошайничали, другие — выносили помойные ямы или занимались другой низкой работой, за которую не желали браться горожане. Люсьен слишком хорошо понимал, как быстро от такой жизни человек превращается в скот.       Но ему самому не стоило жаловаться. Уже утром он уйдет искать себе таверну или постоялый двор по душе, а все эти северяне — останутся. Неприятное понимание мерзко царапало когтями изнутри, не позволяя думать ни о чем более.       "Ты не сможешь помочь всем", — напомнил внутренний голос, когда в руки менестреля сунули луковую похлёбку, теплую, в старой деревянной миске. На закопченной поверхности посудины еще угадывались следы резьбы. Похоже, ее привезли из Флоста.       За костром собралось с дюжину человек — и все они, как успел узнать Люсьен, приехали в столицу из Верхних Нъяр в поисках лучшей жизни. Во всей этой истории смущало лишь одно: они бедствовали, голодали, спали на голой земле — но не возвращались. Могло ли быть что-то худшее, чем это? Наконец, менестрель задал свой вопрос вслух, и его встретил совсем невеселый смех Эвы:       — Давно же ты на севере не бывал!       Люсьен потупил взгляд. Действительно, очень давно... Знать бы еще, сколько.       — Не стыди его, Эва. Как старый граф занемог, много молодых разъехалось, а уж менестрели и подавно. Какой толк петь в пустых тавернах?       — Граф Баллефел? — на всякий случай уточнил Люсьен.       Пожалуй, даже в бытность его Эгилем лорд Баллефел уже считался глубоким стариком, а уж если прошло ещё с десяток лет... Именно этому человеку отошли земли Ньессов, и менестрель не переживал за их судьбу до сих пор лишь потому, что знал графа как человека честного и справедливого.       — Да. Сын-то его старший на юг уехал да там и сгинул, а граф совсем плох стал. Его дела все передали Ансгальту, а тот только гребет и гребет.       — А что герцог? — Люсьен отпил из миски, ведь ложек на всех не хватало.       В ответ — фырканья и смешки.       — Видел того павлина у ворот? Вон то и есть герцог твой. Как император своего племянника назначил, так все и пошло коту под хвост.       Густой вкус луковой похлебки не смог заглушить неприятную горечь от новости. Сколько же успело поменяться! И как угораздило императора передать Флост какому-то чужаку с юга, наверняка ничего не знающему о северных порядках и обычаях? Конечно, Люсьен мало понимал в политике, но уже это открытие показалось ему совершенно безрадостным. Навряд ли с его родной землей могло произойти что-то худшее, чем герцог, не понимающий этой земли. Но разговор продолжался, а менестрель пытался впитывать новые знания.       — …Вот бы граф Дангьев вернулся. Раньше ведь только на нем все и держалось…       — Да брось, Мина, он и месяца на севере не пробыл. Рыцарь, мать его.       — Рагнар Дангьев? — переспросил Люсьен.        «Да, он», — коротко отмахнулись от него, прежде чем продолжить перемывать косточки господам. Знакомое имя немного успокоило Люсьена. Если лорд Рагнар все еще был достаточно молод, чтобы участвовать в войне, навряд ли прошло более чем пятнадцать лет, ведь уже на момент того самого дивного вечера у лорда Ансгальта Дангьев успел выйти из периода юношества и даже обзавестись наследником. Это событие праздновало все графство Гринген, и Люсьен успел неплохо на этом заработать.       Но, конечно, отнюдь не воспоминания о легких деньгах грели душу менестреля. Помимо прочих достоинств, лорд Рагнар был известен своим благородством далеко за пределами его земельного удела. Да и с Ньессами его род всегда имел дружеские отношения.       Люсьен окинул взглядом палатки — он сам никогда не сможет помочь этим людям купить даже крохотное здание за стенами, спасти их от приближающейся зимы, но граф Дангьев… Что если попросить в долг у него? «Он, может и добр, но не идиот. Кто станет давать в долг каждому встречному бродяге серебро?» — осадил сам себя менестрель.       — …Жаль, юный барон пропал.       — Да хватит! Не пропал он, а сгорел. Император долгов не забывает.       Невольно Люсьен коснулся фамильного кольца, по-прежнему болтающегося на его шее. Верно, граф не даст менестрелю в долг, но, может быть, герб Ньессов сможет его убедить?