Глава 7. Люсьен II
24 июня 2020 г., 20:41
691-й год империи, месяц Адрестии, Сэленас
Таверна «Веселая русалка» мало отличалась от тех, что Люсьен успел повидать в городках и деревушках северных герцогств. Совсем небольшое помещение, слегка неряшливое — самое то для припортового района. Каменные стены украшали рыбацкие сети и скелеты огромных рыб, а между невысокими круглыми столиками ловко скользила симпатичная разносчица: ее русую косу украшали позвякивающие друг о друга ракушки-каури. Да и тавернщик, Большой Тардо, добродушный грузный мужчина, явно не всю жизнь занимался этим делом: его руки были изукрашены татуировками, которые обычно наносили на тела моряки. Подобные ему и посетители: бывалые морские волки, пираты и совсем еще зеленые юнцы с кораблей, заходивших в красную столичную гавань, редко отказывали себе в удовольствии смочить горло местным пивом, настолько густым и крепким, что по незнанию Люсьен сперва принял его за мед. Некоторые гости уже были смертельно пьяны, хотя солнце еще не успело оказаться в своем зените. Люсьен, сидя на бочке у северного окна, наигрывал незатейливую мелодию, напевая одну из песен, известных во всех уголках империи. Не древняя баллада о временах до Деорингов, не сага, которые предпочитали слушать обитатели морозного графства Силдер — простецкие истории об обманутых мужьях, развратных жрецах и неверных женах. Это хотели слышать — и за это платили. Невольно менестрель замечал, когда его слушатели начинали постукивать в такт, подпевать, а там, гляди, кто и пару монет подкинет. Благо, несколько небольших бронзовых дисков с профилем Шестнадцатого уже поблескивали в пустой кружке: тут главное не перепутать с той, где еще не кончилось пиво. Наконец, струны замолчали. Люсьен отложил инструмент, а затем отпил немного своего напитка. Терпкий горьковатый вкус, возможно, не шел ни в какое сравнение с северными его подобиями, а неподготовленный человек уж точно опьянел бы к пятому глотку, но менестрель обладал редким талантом: его не брало никакое варево, даже самое крепленное. Теперь, когда в зале стало немного тише, до слуха Люсьена начало доноситься что-то поинтереснее разговоров моряков: тощий мужчина в потрепанной темной робе, перевязанной обычной веревкой, вещал из-за дальнего столика: — Скоро! Скоро третья луна уйдет с небес! Пустота пожрет нас всех! — голос его ломался, надрывно дрожал, а руками незнакомец размахивал так, что ветряная мельница бы позавидовала. — Вы все должны покаяться перед тем, как души отойдут в царство Тартаса! Только тогда истинный бог помилует вас! Осталось совсем мало времени! Тавернщик поморщился, вытирая руки. Он подошел к Люсьену, кинув полный недружелюбия взгляд на проповедника: — В порту и трущобах только и ходят культисты эти. Никакого спасу нет от них, киль им в зад. Но этот хоть за выпивку платит, поумнее дружков будет, — покачал головой Большой Тардо, а Люсьен невольно подумал, что посетители таверны и сам ее хозяин без труда бы смогли скрутить тщедушного нарушителя спокойствия. Менестрель хмыкнул, опустив взгляд на мгновение-другое. На севере он не слышал ни о каких культах, но многое могло измениться за столько лет. — Странные вещи он говорит. Разве можно спастись от Тартаса после смерти? — Э! — Большой Тардо раздраженно отмахнулся. — Мы тут о богах не думаем, и тебе не советую. Эти сначала языком чешут, а потом золото им тащи. Знаем мы таких… Я это чего, заходи ко мне в таверну петь. От выручки часть не дам, так и знай, но на твое не претендую, еще и пива налью. По вечерам народа полно, а прошлый наш музыкант подвел. В канале утоп неделю назад, бездарь спившийся. Вновь раздался надрывный голос культиста, словно задрожала оборванная струна:Пламенем его путь помеченный, Смертью чело побелено. Знающий холмов благо тайное Истинно хозяин венца.
Люсьен закашлялся, едва не подавившись пивом, но затем кивнул неловко, соглашаясь. Пока что он не успел найти места получше, а в «Веселой русалке» всегда хватало посетителей, не брезгующих кинуть монетку-другую за игру. Да еще и разносчица как-то особо кокетливо улыбалась: охочим до девичьего внимания Люсьен не был никогда, но это не мешало порой заглядываться. — Вот и славно. Чтобы пришел завтра вечером! Императора коронуют, весь город пьяный будет, — довольный переговорами, Большой Тардо направился дальше в зал, по дороге прикрикнув на проповедника: — Да завались уже, юродивый! Вздохнув, Люсьен вновь потянулся к своему инструменту, но в какой-то миг замер, увидев птичий силуэт в окне. По ту сторону проема на него непрерывно глядел огромный ворон с желтыми бусинами глаз. Поняв, что его обнаружили, крылатый тут же упорхнул — будто ничего и не было.***
Бодрым шагом Люсьен шел по улицам Дворцового квартала, с нескрываемым интересом вглядываясь в особняки вокруг. Как разительно они отличались от увиденного менестрелем в предместьях или порту — благородных лордов и леди не затронули ни бедность, ни разруха, царившие на других берегах Сэленаса. Здесь же строгие линии кирпичных фасадов и блеск доласийского стекла в квадратных, выстроенных в строгие ряды, окнах — демонстрация баснословного богатства. На душе вовсе не спокойно. Он тянул с неизбежным, смутно надеялся, что сможет справиться сам… И вот — идет просить денег у аристократа, уповая на удачу и дружбу семей в лучшие времена. Старый барон Ньесс и предыдущий граф Дангьев в прошлом были товарищами, да и сам Рагнар поддерживал добрые отношения с матерью Люсьена. И все же, надежда теплилась. Бродя по кабакам и окраинам, невольно собирая слухи, менестрель не раз слышал, что лорд Рагнар тратит немало средств на поддержку лечебниц для малоимущих. Быть может, и десяток-другой серебряных монет не станет для него непомерной тратой на благотворительность? Одно радовало: навряд ли попрошайку отправят в тюрьму прямо с порога. Самое страшное, что ожидало Люсьена, — попранная гордость. Увы, за столько лет он так и не научился просить подачки. Обнаружив нужный дом, менестрель на пару мгновений замер, осматривая открывшийся ему вид. Не самый крупный и не самый роскошный особняк странно сочетал в себе и веяния архитектуры последних десятилетий, и остатки старого, более древнего, фасада: его серые камни совершенно неприглядно смотрелись рядом с соседскими усадьбами. Наверняка, кто-то более притязательный, чем Люсьен, нашел бы простой дом, явно достраивавшийся по мере необходимости, недостойным семьи столь знатной, как Дангьевы. Впрочем, на севере они давно утратили былой политический вес и уже несколько столетий славились лишь как род, выходцы из которого часто становятся императорскими палачами. Вздохнув, Люсьен отворил невысокие ворота и шагнул на мощеную камнем дорожку двора. Ухоженные лужайки и клумбы — даже странно, ведь неподалеку раздавалось пение лягушек, как часто бывало в заболоченных лесных озерцах. Остановился у двери, скользнув взглядом по девизу над ними — "Сердце вернее стали", а затем потянулся было, чтобы постучать — замер, заметив свисающий справа язычок колокольца, больше напоминающий цветок лилии. Раскаленная сталь шипит в холодной воде, словно разворошенное змеиное гнездо. Еще миг назад лилия в щипцах угрожающе алела, пылала и вот — поблескивает бронзовыми лепестками. Эгиль широко открытыми глазами наблюдает, как отец осматривает итог своего труда: совсем скоро новый колокол украсит двери донжона. — А я так смогу? — спрашивает мальчик, подпирая руками по-детски пухлые щеки. — Сможешь, — смеется в ответ Эйджелл из Лисса, после женитьбы взявший фамилию своей знатной супруги. — Когда научишься держать в руках молот. Родительские пальцы треплют черные волосы Эгиля, он улыбается, но тут же меняется в лице, заметив старого барона Ньесса, проходившего мимо кузницы. Впервые он видит, чтобы кто-то смотрел на Эйджелла так. Эгиль мал, но он уже понимает — так выглядит презрение. Воспоминание, далекое и будто бы чужое, вспыхнуло в глубинах памяти, чтобы тут же потухнуть. Глупость. Мало ли, сколько еще подобных бронзовых бутонов украшали двери богатых домов? Тонкий звон колокольца еще не умолк, когда слуга открыл дверь. Ждут кого-то? Ну, уж точно не бродячего музыканта в обносках. — Граф Дангьев у себя? — Люсьен попытался расправить плечи, надеясь, что его не выгонят взашей тут же. — У меня к нему срочное дело. Дело… Примерно такое же, какие имеют попрошайки у храмов. Только вот суммы другие. Казалось, еще немного — и позориться расхочется. Даже нищему менестрелю стыдно просить! — Граф ждет гостей, — взгляд слуги цепкий, изучающий. Верно, странно доверять незнакомцу, одетому беднее тебя: какие дела могут быть у оборванца к лорду? — Возможно, он и найдет время… Как прикажите доложить? Люсьен будто язык проглотил. Как…? До чего смешно, он забыл об этом подумать! Барона пустят скорее, но если начнут искать? Не для того Эгиль столько лет скрывался. — Гонец от барона Ньесса, — улыбнулся по-столичному сдержанно. И на эту гримасу потребовалось усилие каждой мышцы тела — не меньше. Эмоция на худом лице слуги стала мягче. По крайней мере, Люсьена не держали на пороге. Жестом пригласили внутрь, предложили проводить, а Люсьен кивнул, зная, что даже посланцу знатного лорда не дадут разгуливать по чужому дому без присмотра. Нужно держаться достойно, не вертеть головой, словно деревенский дурачок, и все же Люсьен с интересом осматривал убранство этого странного дома. Чем дольше он изучал взглядом, тем менее радужными казались перспективы. В Зеленолесье, помнится, огромный пейзаж работы модного столичного мастера подпирал собой окно зимой — защищал Ньессов от сквозняков. Здесь же картин, некоторые из них уже пожухли от времени, было столько, что едва ли кто-то мог разглядеть шпалеры. Выводы напрашивались сами собой: либо Дангьев столь кичится своей родословной, что развесил портреты предков в таком неприличном количестве, либо холсты скрывали за собой давнее отсутствие ремонта. Но зачем же тогда благотворительность? Только для вида? Открылись двери, и Люсьен увидел огневолосого мужчину в кресле. Статный, с плавными чертами лица и яркими синими глазами — такие менестрель редко встречал у рыжих. Светлый цвет одежд перекликался с этой лазурью, удачно оттеняя незаурядную наружность лорда — такому не нужны украшения. …Граф — кому бы ещё стал кланяться слуга? На миг стало совестно: навряд ли этот лорд ожидал каких-либо посланцев от давно почивших баронов. На Люсьене ни герба, ни иных знаков… По взгляду Рагнара Дангьева стало ясно, насколько подозрительным казался нежданный гость. — Чем обязан? — граф с изяществом лани поднялся навстречу. Его голос, негромкий и чистый, удивительно вписывался в образ. — Гонец от барона Ньесса, — тут же отозвался слуга. Молчание. С пару мгновений, но и этого много. И Дангьев изучал незнакомца перед собой, словно хотел высмотреть отравленный кинжал под одеждой. — Спасибо, Лар, можешь идти. А вы, молодой человек, расскажите, чего же желает барон? Люсьен сглотнул нервно, впиваясь пальцами в лямку чехла лютни. Какая же нелепая легенда — гонец от мертвеца! — И назовите свое имя. Мне приятнее общаться с человеком, не окликая его «эй, ты»… Присаживайтесь, — легкий жест Дангьева, указывающий на стул рядом с креслом. — Я ожидаю гостя, но, пожалуй, вы не помешаете. Мой друг любит слушать, а вы похожи на того, кто умеет рассказывать. Люсьен неловко коснулся подвески со знаком менестрельской гильдии: заметил или обвинил во лжи? «Чего хочет барон… Денег он хочет», — подумал с печальным весельем, как назло, забыв поклониться. Хорош посланник — даже впечатление приятное произвести не может. Того гляди, граф позовет стражу. Впрочем, самому себе Люсьен тоже бы не поверил. — Люсьен из Верхних Ньяр, менестрель и гонец на сегодня, — легкий полупоклон. Достаточно ли? Матушка Рагнару Дангьеву доверяла и часто писала ему. Открыться? Нет, слишком дорогой может оказаться цена. Вздохнув, Люсьен присел, куда было велено. — Я постараюсь не забрать много времени. Барон Ньесс нуждается в средствах. Сумма небольшая, но ему сейчас и этого не поднять… Восемь серебряных монет. Изначально сумма задумывалась большей, но не похоже, что граф купался в роскоши. — Барон хочет прикупить небольшое здание у северных ворот, чтобы дать приют беженцам из северных земель… И подходящее продают всего за десять монет. Он… он решил, что вы можете помочь. Нелепая история. Два серебряных, с горем пополам, он сумел собрать, выступая по тавернам, трактирам и площадям, но коронация прошла, горожане протрезвели, а прибыль — упала. Людям нужен был не только кров, но и еда, и большая часть денег уходила именно на нее. С пару десятков голодных ртов делали невозможным быстрый заработок. Люсьен опустил взгляд, смутившись улыбки на тонких губах Рагнара. Чего насмехается? Не поверил… — Восемь монет? А ко мне вы пришли, ведь вспомнили о старых связях? — тихий смешок. — Но… если пообещаете, что барон покажет свой приют после приобретения или докажет свое баронство, деньги я вам ссужу. — Да, причина лишь в знакомствах. Больше в столице ему не к кому обратиться, — Люсьен не выдержал и почесал нос. — Не уверен насчет доказательств, но дом вам покажут уже послезавтра, коли не шутите… Только деньги нужны уже сегодня, иначе сделки не будет. Граф кивнул и поднялся на ноги, но вдруг вновь открылись двери, и в зал вошел все тот же слуга: — Граф Фрей Марэтелль, Ваше сиятельство! Объявление застало Люсьена врасплох. Он тут же подскочил на ноги, потупил взгляд, из всех сил стараясь глядеть лишь на стол, накрытый на двоих. И как же он мог забыть, что к графу нельзя обращаться как к равному! Ваше сиятельство, конечно же… А Дангьев стерпел. Подозревает? Пускай. Главное — дом купить удастся. Только вот фамилия гостя отозвалась в душе тревожным перезвоном. Марэтелли — совиные короли, как их звали когда-то, властители Рейкки всегда были известны, как верные слуги императора. Стоило уходить быстрее.
