Стальной венец

691-й год империи, месяц Адрестии, замок Ноэрхоллд

      Одиноко. Обычно этим чувством Мартин почти наслаждался в те долгие недели, когда Ноэр покидал серые стены своей крепости, но теперь все было иначе. Господин уехал, чтобы стать первым маршалом. Скоро жизнь должна была сделать новый ужасный виток, и раб, привыкший к своему тихому существованию за долгие семь лет, не мог прийти в себя с того самого мгновения, как проводил взглядом герцогский отряд, выезжающий за ворота Ноэрхоллда.       Будто бы ничего нового: работа, сон, недолгий отдых в предвечерние часы, но даже когда он был занят делом, Мартин не мог избавиться от назойливого страха.       Вдруг соскользнул с луковицы нож — и врезался в незащищенный указательный палец. Мартин вздрогнул, будто зачарованный глядя на то, как выступают на бледной коже алые капли. Задрожали руки, и он остановился, не решаясь продолжить счищать с овоща непригодную в пищу шелуху.       Он совсем один — глупо тосковать, ведь это куда безопаснее, чем с Ноэром, и все же рядом с ним Мартин не думал. На это не хватало ни времени, ни сил, а стоило господину оставить его снова, и отчаяние вновь смыкало свои лапы на шее.       Уехать в столицу…       Мартин ненавидел Ноэрхоллд с его вечной сыростью и недружелюбными лицами, но кто ждал сына предателя, пусть даже в статусе раба, в Сэленасе? И раньше он задумывался, что станет, когда Ноэр забудет и думать о судьбе своей игрушки, но перспектива оказаться после этого в городе, полном врагов отца: лучше уж умереть.       Он оглянулся по сторонам, но навряд ли кто-то мог заметить, что невольник в темном погребе не работает. Только за дверью слышались встревоженные разговоры кухарок. Наверняка, погибни он сейчас, тело отыщут лишь через несколько часов, когда исправлять что-либо будет уже поздно.       Отец и брат не боялись смерти, и в такие вечера Мартин все чаще вспоминал о них. Мертвые, они продолжали нависать над младшим д’Арджентом тенью вины не меньшей, чем когда оба еще дышали.       … В глазах защипало. Мартин выдохнул — и счистил очередной слой шелухи, чувствуя, как в горле встал ком.

***

      Мартина не торопили, да и он не спешил: ход времени терялся в череде тревожных мыслей и прохладе подземелья, а потому он и сам не понимал, сколько часов провел за монотонным трудом. Только выйдя из подвала с ведром очисток в одной руке и измазанном в луковом соке ножом — в другом, он заподозрил, что слишком затянул. Обычно кухарки начинали подгонять его, едва уличив за бездельем, но сегодня у них явно нашлись дела поважнее.       Мартин нервно облизнул губы, сомневаясь: шелуху еще стоило отнести садовнику, как то бывало обычно, но кухарка все же должна сперва принять работу. Так он простоял еще несколько минут, ожидая прихода кого-нибудь из слуг, но никто не спешил проверить, как там поживает раб герцога.       Устало выдохнув, Мартин оперся о столешницу, наконец поставив на пол дурацкое ведро. Отлично, о нем забыли… Такое за семь лет случилось впервые — в Ноэрхоллде любое нарушение правил каралось достаточно жестко, чтобы никому и в голову не пришло своевольничать. Казалось бы, кот из дома, мыши в пляс, но в этих стенах каждый мог донести на другого, стоит только герцогу вернуться домой. Конечно, кухарку не казнят за то, что она потеряла из виду Мартина, но…       Сверху донесся надрывный женский вопль, несмотря на толстые камни стен, и раб вздрогнул, сильнее сжимая рукоять ножа, обвязанную старой серой тряпкой. Звуки не смолкали, и тогда Мартин все же решился выглянуть за двери, не выпуская из рук своего единственного оружия. Сердце часто билось — даже дышать от волнения стало сложнее, когда, выйдя в коридор, он услышал хорошо знакомый шум боя. Звенела сталь, кричали люди, откуда-то несло чем-то паленым — у Мартина закружилась голова, и он испуганно вжался в угол, заметив тени факелов на лестнице.       Сюда спускались. За ним ли? Мартин прикрыл глаза, пытаясь взять себя в руки, как тут неизвестные вышли в коридор: трое мужчин, один из которых тащил за длинную русую косу молодую селянку, лишь пару недель назад перевезенную для службы в замок. Девушка вырывалась и рыдала, пытаясь оцарапать своего обидчика сломанными в кровь ногтями, но силы были неравны.       Внутри Мартина все заледенело. Он не мог пошевелить и пальцем, лишь из всех сил вжимался в кладку стены, будто пытаясь слиться с ней воедино. Конечно, он знал, что ждет эту служанку, но чем он мог ей помочь? Почти безоружный против троих…       Поздно — мужчины закинули кричащую девушку в кухню, и хотя вина тут же опалила Мартина, он не мог отрицать очевидного: благодаря этой жертве, его не заметили. Сам не зная, что делает, он тут же бросился к запасному выходу из башни, ведущему на западную стену. Там, со стороны лестницы, уже слышались другие голоса: опасно.       Лишь ощутив на лице дуновение ночной прохлады, Март ошалело замер, окидывая взглядом внутренний двор крепости: там все еще шел бой. Не было ни знамен, ни цветов домов, лишь лязг стали и какофония человеческих воплей. И пламя — горела смотровая башня.       Мартина бросило в жар: ворота открыты. До них еще стоило добраться сквозь обезумевшую толпу, и все же…       Он тут же побежал дальше, к теряющейся в дыму пожара лестнице, чтобы оказаться поближе к желанному, но остановился уже через минуту или две, увидев распростертое на ступеньках тело. Был этот человек жив или умирал, Мартин не знал. Куда больше пугал огонь, уже перекинувшийся на соседние постройки. Кто-то из слуг тащил воду, чтобы унять разбушевавшуюся стихию, и все же для д’Арджента это значило лишь одно: путь отрезан.       Мартин подался было обратно, на пустующую стену, но в следующий миг склонился над телом — мужчина еще дышал… Выругавшись, раб ножом разрезал застежки на его потертой куртке, а затем стянул с ног сапоги. Он вел себя, как законченный мародер, но время поджимало. В любое мгновение битва могла закончиться, и неизвестно, что захватчики сделают с тем, кто еще недавно согревал местному лорду постель.       Обувшись и накинув верхнюю одежду на свою камизу, Мартин снял с умирающего, попытавшегося в агонии схватить обнаглевшего вора слабыми пальцами, лук и колчан с десятком стрел. Вот уже семь лет он не держал в руках настоящего оружия: они дрожали, а щеки пылали от возбуждения. Бежать! Как там говорил тот конюх? До моря всего пара дней пути.       — Ты что здесь делаешь?! — послышался знакомый скрипучий голос, и Мартин, подняв взгляд, натолкнулся на испещренное морщинами лицо старика, обычно подметавшего двор.       Тот сжимал какую-то посудину, поблескивающую в свете пламени и звезд металлическими бликами, словно свое единственное оружие, и стоял прямо поперек дороги, будто и впрямь собираясь любой ценой остановить раба господина.       — Отойдите, — Мартин попытался казаться решительным, но нет — едва ли не блеял, словно новорожденный козленок.       Слуга окинул взглядом невольника, и в глазах его отразилось страшное — он понял.       — Все сюда! Я его нашел! — прокричал он во все горло, оборачиваясь назад, и Мартин заметил силуэты людей, уже поднимающихся по лестнице, ведущей из кухни.       Его поймают.       Счет шел на мгновения, и со следующим ударом сердца беглец вонзил кухонный нож в шею старика. Лезвие вошло легко, преодолевая сопротивление мышц, и только тогда ладонь отпустила рукоять. Мартин и сам не понял, как решился — только жертва его пошатнулась, заходясь булькающим кровавым кашлем, и рухнула вниз, в поглощенный боем внутренний двор.       Мартина замутило, он ощутил, как глаза защипало от слез и дыма, когда уже ясно услышал удивленные голоса людей, пришедших по его душу. Ноги сами понесли его прочь по стене, пусть он и знал: выхода у него нет. Кругом лишь скалы да полумертвый лес.       Он остановился, вцепившись измазанными алым пальцами в зубец стены. Голова кружилась, Мартин и сам плохо понимал, что делает, но уже спустя один вдох он сиганул вниз: или сломает ноги, или скатится вниз по пологому склону. На все воля богов.