Человек, ради которого нужно жить

      Юэла влетела в свою комнату так, словно за ней гналась орда титанов. Она преодолела расстояние от столовой до своей комнаты слишком быстро, и теперь пыталась нормализовать дыхание. Зачем он принял её? И почему этот неожиданный поворот вызвал у неё такие подозрения? И такую бурную реакцию. Но это закон человеческой природы. Если мы начинаем в чём-то подозревать человека, эта мысль начинает заглатывать нас, вызывать зависимость и остановиться становится всё труднее. Юэла сделала глубокий вдох. Где то уважение, которое она испытывала к нему совсем недавно? Осуждать его неправильно, но человеческие чувства не всегда согласуют с разумом. Особенно человеческая гордость. Переизбыток её лишает способности видеть в людях людей и понимать их. Неужели она настолько гордая, что любое несогласие с её величием вызывает у неё такое отвращение к человеку. Но Юэла ничего не могла с собой поделать и просто стояла, сжигая глазами стену перед собой, ненавидя и коря себя за свои недостатки. — Юэла? — раздался беспокойный голос сзади неё. Девушка обернулась. — Что? — слишком резкая и грубая реакция. Картрайт сама испугалась того, как она отреагировала на простое беспокойство Лианы. Роуз и Мэри переглянулись. Юэла постаралась успокоиться. — Что с тобой? — осторожно поинтересовалась Лиана. Юэла спокойно посмотрела на подруг, хотя в душе всё ещё кипели сомнение и злоба. Не на них… Не на Леви… На себя. — Не знаю, — снова соврала Картрайт. На самом деле она прекрасно понимала, что с ней. Она зазналась. Вот что. Словно амбициозный подросток. Ещё в первый день она поняла, что не одна такая. И как только Юэла вспомнила тот момент, когда она, в первый день в этом подразделении, ещё ближе познакомилась с Лианой и осознала своё место в этом мире, она поняла две вещи, которые, будто сидя все это время в засаде, напрыгнули на неё. Во-первых, она так и не спросила о том, через что прошла Лиана, прежде чем пришла сюда. Да и точных подробностей жизни Мэри не знала. И во-вторых, с тех пор, как на Юэлу вдруг впервые за несколько месяцев нахлынули эмоции, она почти не вспоминала о них Ни о Пэроне, ни о Эмине, ни о Кае с Джен, ни о своём отряде. Точнее, вспоминала, но не так часто, как раньше. Не так часто, как они заслуживали. Не с таким отчаянием. Не с такой болью. Иногда, по ночам, тоска всё же одолевала ею. Но она была вызвана не томительными воспоминаниями о их смерти. Просто… тоска обо всём, что было в жизни, без конкретики… А может быть, просто на подсознательном уровне, её организм выплёскивал остаточные эмоции. Неужели она так быстро смирилась? Или она действительно отвлекла себя от скорби, заняв себя подготовкой к различным проверкам и тестам. А теперь, когда это все позади, на девушку словно свалились воспоминания. Но теперь душа не разрывалась на мелкие кусочки при одной только мысли о них, как раньше. Злость, обида, боль, пожар… Их не было. Была лишь лёгкая, бессильная тоска. Девушка устала от постоянных внутренних разрывов. Устала от крика, столько времени оглушающего её изнутри. Юэле иногда казалось что, вырвись её крик наружу, и выдержи этот крик её связки, он мог бы с лёгкостью разрушить стены и стереть всех титанов в пыль. Теперь и его не было. Осознание того что, наверное, Юэле всё-таки нужно было хоть иногда выплёскивать свои эмоции хоть кому-то, пришло только сейчас. Наверное, она слишком сильна, или ей повезло, что эти сдерживаемые чувства не сожрали её изнутри, как черви яблоко. Пока девушка была в разведкорпусе, она могла выплеснуть всю боль Ханджи. Женщина была, хоть и сумасшедшая, но мудрая, рассудительная и понимающая. Но девушке тогда просто было стыдно навязываться, когда у других и так проблем хватает. — Юэла, ты чего? — Мэри обеспокоено заглянула Юэле в глаза, видя её нездоровую задумчивость. Картрайт пришла в себя. — Всё в порядке, — севшим голосом сказала Картрайт и натянуто улыбнулась. — Только вот, мне стыдно. Мэри и Лиана снова озадаченно переглянулись. — Стыдно? За что? — За то, что вы обо мне знаете почти всё, а я о вас очень мало, — Юэле необходимо было отвлечься сейчас от всех своих навязчивых мыслей. Нужно. Её подруги стояли, в недоумении пялясь на неё. От этих выражений на их лицах Юэла вдруг дружески рассмеялась. Леви, проходя мимо двери в комнату Лианы и Юэлы и услышав звонкий смех последней, на мгновение остановился и обернулся в сторону источника звука. Не думая. Машинально. Дверь была закрыта. Аккерман хмыкнул и, отвернувшись, пошёл прочь. Пошёл ещё более быстрым шагом, чем всегда. «А засмейся бы кто-то другой, ты бы обернулся?» предательская мысль сверкнула в сознании. Леви, не думая, отогнал её. «Теперь она меня ненавидит?» ещё одна мысль. Мужчина знал ответ на этот вопрос. Конечно да. Потому что Юэла невероятно похожа на него, а, унизь кто-то таким образом его, он признавал, что тоже бы ненавидел этого человека. Но сегодня каждый удар давался ему с трудом. Он так же, как и она, не хотел причинять боль. Только он скрывал это гораздо лучше, чем она. Знала бы Картрайт это, не злилась бы так. И тем не менее, это было необходимо, чтобы девушка поняла свою ошибку. Поняла, что она, может, удивительно сильная и опытная, выдающаяся. Может быть, она такой же сильнейший воин, как и он. Но она не может ставить себя выше других. Она должна уметь проигрывать и уступать. Какими бы талантами при рождении её не наделили, она — такой же человек, как и все остальные. Чтобы она не перенесла, она — такой же солдат. Поняла ли она урок, который он ей преподал? Поняла. Аккерман был уверен в этом. Потому что Картрайт всё прекрасно понимает. Но, — Аккерман с легким отчаянием хмыкнул в пустоту — она все равно его ненавидит. Потому что он указал на её недостаток. Потому что он унизил её. Он научил её тому, чему научился сам. А дальше как пойдёт. Простит — хорошо, не простит — плевать. «Не плевать» раздалось внутри. Аккерман проигнорировал это. «Не простит — плевать». Леви зашёл в свою комнату. Темно, чисто, пусто. Всё, как он любит. Все так, как и должно быть. Но только в мысленное описание своей спальни он невольно добавил ещё один момент. Одиноко. Момент, который преследует его всю свою жизнь, что постоянно старается сделать его таким. Одиноким. Аккерман садится на кресло и пустым взглядом обводит комнату. Пустую, как на его душе. Пустую, как его жизнь. В голове проплывали моменты из его жизни в подземном городе. Это было так давно. Забавная встреча с Фарланом и не менее удивительная встреча с Изабель. А будь они живы, где бы они были сейчас? Все там же, в разведкорпусе? Или же они стали бы такими же сильными, как и он, и тоже перешли бы сюда? А если и нет, то, однозначно, нашли бы место и легионе разведки. Фарлан, наверное, стал бы таким же умным и рассудительным, как Эрвин. Стал бы капитаном. Набрал бы опытных людей. Серьезный парень вырос бы в серьезного мужчину, остриг бы, наконец, волосы и стал бы невероятно схожим с Эрвином как внешностью, так и характером. Кто знает, может быть, в своё время он стал бы командующим разведкорпусом. Изабель уже не была бы таким гиперактивным ребенком. Какой бы была она, если бы пережила свой первый бой? Из непоседы она выросла бы в добрую, но невероятно сильную и серьезную женщину. Капитаном она вряд-ли бы стала. Хотя, кто знает… Сейчас они, возможно, пили бы вместе чай и обсуждали новых солдат… А Оруо Бозард? А Петра? А Гюнтер и Эрд? Они ведь, невероятно сильные бойцы, тоже могли бы ещё повзрослеть и измениться. Но рассуждать и на эту тему стало как-то…больно. Стук в дверь. Леви от неожиданности дёрнулся. Кому это он понадобился в десять часов вечера? Аккерман, лениво вздохнул и встал с кресла. Подойдя к двери, он вдруг подумал, а может быть сказать гостю, что он сейчас занят. Потом, правда, Леви вспомнил, что он в спальне. Чем может быть занят одинокий мужчина в своей спальне? Аккерман открыл дверь и встретился с серьезным взглядом темно-зелёных глаз. — Картрайт? — Аккерман выгнул бровь дугой и посмотрел на девушку сверху вниз, вздёрнув подбородок. И, хоть в её глазах было откровенное презрение, Леви знал, что на душе у Юэлы гораздо больше чувств. — Зачем, сэр? — тон её был громче, чем обычно. — Зачем, Картрайт, что? — ехидно съязвил Аккерман, отделяя каждое слово, и делая ударение на последнее. — Зачем избил тебя прилюдно, унизив твою чрезмерную гордость, или принял тебя в свой отряд? Или же зачем я открыл тебе сейчас дверь? Поверь, я тоже задаю себе последний вопрос. Он не мог позволить себе быть таким, и тем более выказывать раздражение. Но сейчас он не мог сдержать эту тираду. Её взгляд, так смело смотрящий в его глаза. Её дерзость. Её ненависть и обида. Они выбешивали и его тоже, и из-за своей слабости он злился прежде всего на себя. Потому что, как бы его не раздражал человек, Леви всегда мог поставить его на место обычной фразой или колкостью. Или своим спокойствием выбесить его. Сейчас он понял, что сделать этого не сможет. Потому что это гребаное спокойствие он потерял. — Первое и второе. Третий вопрос продолжайте задавать себе сами, мне без разницы, — нагло спросила Картрайт, бесстрашно уставившись ему в глаза. Леви сжал челюсть. Ему надо успокоиться. Как только Картрайт поймёт, что выводит его, ей ничего не будет стоить взять над ним верх. Он шумно вздохнул. — Картрайт, я взял тебя в команду потому, что ты подходишь по всем параметрам, как я тебе уже говорил, и потому, что могу тебе доверять. Всё. Что ты там ещё себе понапридумывала, я не знаю. — Вы никогда не принимали женщин в свои ряды, — грубо отозвалась Юэла. Леви ругнулся про себя. Она действительно надумала себе какой-то подтекст его решению. — Потому что до тебя ни одна женщина не была достойна этого, — к удивлению Леви, эти слова дались ему с трудом, несмотря на то, что были чистой правдой. Ему было отвратительно говорить об этом сейчас, хотя он признавал её силу. В нём тоже просыпалось то подростковое желание унизить высокие качества другого человека из-за личной неприязни к нему. — Вы сказали, что я слишком слаба физически для вашего отряда, сэр, — не отступала Юэла. Леви начал глубже, шумнее дышать. Ещё чуть-чуть, и его голос сорвётся на крик. Уже начал срываться. Он слышал, как он стал громче, но контролировать это не мог. Словно ни эмоции, ни голос ему не принадлежали. Картрайт же все понимает. Она не тупая. Чего она добивается? Почему его это так выводит? — Ну и что? Ты думаешь в моём отряде все идеальные? Коул не так ловок, как хотелось бы, а Ален не так умён. Роберт неуклюжий. Юэла тоже сжала челюсть, и последние остатки сдержанности и терпения испарились. Все клокотало внутри. Вмиг она сделала надменное и наглое выражение лица и спокойно съязвила, забыв про запреты и правила: — Один вы такой идеальный, — слово «сэр» она специально не добавила. Она была уверена, что ей за это влетит. Когда Леви отойдёт от шока, её сотрут в порошок. Это заявление поставило Аккермана в тупик. Юэла, конечно, хотела этим его взбесить. А вместо этого открыла глаза на его недостаток. Снова…заставила вспомнить о забытых сомнениях. А может быть вместо того, чтобы учить всех, как им жить дальше, он лучше взглянет на самого себя? Снова.... Юэла задела его гордость. Его убеждение в том, что он поступает правильно. Он такой же, как и она. Не лучше. Всю жизнь все боготворили его, восхищались, восхваляли его таланты, и даже Эрвин не мог указать ему на его явные недостатки. Потому что Аккерман — важнейший борец человечества. Но он никогда не слушал их восхищений. То есть думал, что не слушал. На деле же, именно сейчас, он понял, как это было важно для него...казаться идеальным, когда внутри столько сомнений. Тоже самое и с ней. Никто не мог вылить на неё ведро грязи, потому что для всех она была героем. И эти два совершенства встречают друг друга и в один момент указывают на общую неидеальность. И оба вспоминают о своих переживаниях. Два человека с одним и тем же недостатком, гордостью, преподают друг другу урок. Наверное, она единственная, кто когда-нибудь скажет ему о том, что была лучшего мнения об его лидерских качествах... Словно всё это время они верили в то, что хотя бы внешне прекрасны, пока не посмотрели в зеркало впервые в жизни. Ну разве не смешно. Он думал, что более смирный, чем она. Нет. Он такой же. Он пытался искоренить в ней то, чего сам в себе не может. Юэла испытательно смотрела на него. Прямо в глаза. Прямо в душу. Единственный критерий, по которому он выше, это звание. Осознание её правоты не усмирило его пыл. Наоборот. — Почему тогда вы так жестоко обошлись со мной сегодня? — спросила Юэла. — Ааа, — злорадно протянул Леви. Он не мог больше скрыть злого тона в голосе. — Уязвленная гордость, да? Он понял, что хотел сказать ей это всё время. И сказал самому себе. Одно дело, когда ты сам в себе неуверен... другое дело, когда кто-то другой указывает на это. — Я сделал это, чтобы испытать тебя и преподать тебе урок. Ты такой же человек, как и все, Картрайт, но ставишь себя выше других. Его голос вкрадчиво, злобно отдавался в сознании девушки. — Я не ставлю себя выше других…– прошипела она сквозь зубы. — Не надо врать. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы поверить в это…– он тоже снизил свой голос до безумного шипения. — Мы слишком похожи с тобой, Картрайт, чтобы ты меня обманула. Это заявление Юэла слышала не раз. Признавала это. Знала это. Одно время этот факт даже радовал её. А теперь… А теперь, она слышала его голос, который выдавал его ярость и раздражение, так выводил её…и признание их сходства убивало её. — Мы ничуть не похожи, — Юэла не хотела говорить этого. Ярость. Над ней взяла верх ярость. Как и над ним. — Картрайт, знай. Тебя я в отряд взял не за красивые глазки, не из жалости к тебе и твоим потерям. Не думай, что жалость когда-то сыграет тебе на руку. Титанам плевать, кого ты там потеряла. Любовь всей своей жизни, или брата, или всех сразу. Пойми наконец, что всем насрать. Пойми наконец, что все пережили то же самое и не собираются взваливать на свои плечи твои проблемы. Ты не одна такая. Не требуй от других нянчиться с тобой. Не требуй умереть за тебя. Не повторяй своих прежних ошибок. Я не хочу, чтобы другие мои солдаты закончили так же, как твой отряд! Леви знал, что он не имел права в таком тоне говорить о её прошлом. О её потерях. О её боли. С каждым словом в этой убийственной тираде его голос крепнул. Под конец он говорил чётко, тихо и зло. Он хотел ей досадить. Впервые он хотел кому-то сделать морально больно. И сделал. Ненависть испарилась из её глаз. Её смыло потоком ошеломления и сдерживаемых слёз. В глазах была обида. Юэла отшатнулась от него. «Что ты наделал, идиот…» поздно спохватился он. Её дыхание участилось от едва сдерживаемых рыданий. Аккерман задел её за живое… Она резко развернулась и резкими шагами ушла прочь. Его гнев в один миг остыл. Он должен был быть рад, что поставил эту дерзкую девчонку на место…но вместо этого на душе было опустошение. Он просто глядел ей вслед, ненавидя себя ещё больше. Откуда в нем столько злости? Это была ярость на себя. Леви знал это прекрасно, и тем не менее выплеснул её на Юэлу. Потому что она задела его гордость, задела за тот шрам неидеальности и сомнений из-за того, что он не такой, как Эрвин. Все ошибки и недостатки всплыли на поверхность. Он повторял эти же ошибки много раз. Твою-то мать… Он зашёл в свою комнату и машинально, не думая запер за собой дверь, обессиленно опершись на неё. Он причинил ей боль. Невероятную боль. Внутри зарождалась новая вспышка гнева. Дыхание участилось. Голова раскалывалась. Все горело. Перед глазами плыло. Аккерман закричал и со всей силы ударил кулаком по светильнику, стоявшему слишком близко, чтобы спастись от гнева своего хозяина. Стеклянный светильник раскололся. Жгучая боль на запястье. Аккерман невидящим взглядом посмотрел на покалеченное место. Из кисти торчал осколок стекла.

***

–Юэла, ты что тут делаешь так рано? — Брандон озадаченно посмотрел на девушку, которая словно в агонии мучила боксёрскую грушу. В каждый удар Юэла выливала всю свою ненависть, отчаяние и обиду. Эмоции переполняли её, кружили в бешеном хороводе, заставляя внутренности гореть. Ни утро, ни попытки подруг не смогли усмирить в ней те чувства, в которые она вчера так стремительно упала, как только Леви перешёл черту дозволенного. Чувства, подобные раскаленной лаве. Никогда Юэла ещё кого-то так ненавидела… Последний удар ногой, и бедная груша отлетела в сторону ошеломлённого Маркса. Тот ловко увернулся и с немым вопросом уставился на Картрайт. Та, мокрая и уставшая, смотрела на него красными от слёз глазами и тяжело дышала. Брандон ласково улыбнулся и медленно подошёл к Юэле: — Что такое? — мягко спросил командир и сел рядом с солдатом. Девушка уперлась локтями в колени, а в ладони уткнула лицо. — А, хотя, дурацкий вопрос, можешь не рассказывать, я знаю, — он понимающе улыбнулся и протянул Картрайт флягу. — На, выпей. — Это что, алкоголь? — обессиленно спросила девушка. –Нет, вода, — просто ответил Брандон. Юэла взяла флягу, сделала большой глоток и тут же выплюнула на пол горькую жидкость. — Вода?! — Картрайт сморщилась. Брандон по-старчески засмеялся и похлопал её по спине, чтобы она смогла откашляться. — Скажи я, что это алкоголь, ты бы даже не попробовала, — смеясь, ответил Маркс. — Думаете, я спиртное никогда не пробовала? — грубо откликнулась девушка. — Думаю, ты его давно не пила, — так же просто и ненавязчиво ответил Маркс. Юэла успокоилась и улыбнулась. Маркс был прав. Алкоголь остался вкусом беспечной юности. Вкусом её весны. Несмотря на то, что даже молодость свою она провела в этом аду, тогда она умела развлекаться. Маркс знал это. Он обладал невероятным талантом понимать людей и их проблемы. Юэла жалела, что не попала в его отряд. У него в команде атмосфера была совсем другая. Брандон участвовал в жизни своих подчинённых. В меру, конечно. Он искренне, по-отцовски переживал за них и поддерживал. Он видел в них детей и учил их, как детей. Не только приёмам и технике боя. Он учил их жизни и понимал их жизненные проблемы. Проблемы, которые были гораздо мелочнее, чем смерть или война. Вместо этого она попала в отряд к этому тщеславному придурку, пытающемуся научить других тому, чего сам не умеет. Она взяла у Брандона флягу и отпила чуть-чуть. — Мой командир наверное будет против, — сказала Картрайт с отвращением, причём теперь оно было не из-за спиртного. Брандон хмыкнул. — Ты слишком низкого мнения о Леви. — с непонятным упрёком в голосе сказал он. — А почему он так жесток со мной? –не выдержала Юэла. Слёзы снова навернулись на глаза при воспоминании о прошлом вечере. — Потому что вы похожи, — мудро сказал Брандон. — Я вас умоляю, хоть вы не говорите этого. Я бы никогда не надавила на человека подобным образом. — Он сам признаётся, что был сильно груб. Я вчера вечером навестил его в медпункте. После того вашего…эээ… разговора. — Что он делал в медпункте? Искал для меня психолога? — съязвила Юэла, прорычав это сквозь зубы. Ни малейшего волнения за то, что, возможно, Аккерман сам пострадал, у неё не было. — Нет, ему доставали осколок стекла, который он нечаянно всадил себе в руку, — хмыкнул Брандон. — Что? — Картрайт уставилась на Маркса широкими глазами. Всадил осколок… совсем больной что-ли? — После того как ты убежала, он разбил светильник и осколок стекла остался в его кисти. Юэла вздохнула. Почему он это сделал? В порыве гнева? Она так его выбесила? Поделом ему. Юэла надеялась, что ему было больно. Так же больно, как и ей. Хотя вряд-ли один несчастный осколок может быть по силе равным со словами, сказанными им вчера. Она с нескрываемым страхом замечала, как теряет над собой контроль с каждым новым днём в этом месте. — Ты ведь не знаешь, что он тоже много чего пережил, Юэла, — начал вдруг Брандон настолько изменившимся тоном, что Юэле пришлось обернуться, чтобы удостовериться, что это он сказал. — Не знаю, — призналась Юэла. И не хотела знать. — Леви потерял не меньше чем ты. Он, конечно, вряд-ли одобрит то, что я рассказал кому-то об этом, но раз он принял тебя в свою команду, значит доверяет тебе. — Ага, конечно, доверяет…– усмехнулась Юэла и хмыкнула. Не обратив на это внимание, Брандон продолжил: –Он жил в подземном городе, на дне столицы. Это гиблое место. Его мать воспитывала его недолго. Ему было около семи или восьми лет, когда она умерла. Жили они в одной маленькой комнатке в борделе. Несколько дней Леви находился по соседству с трупом своей матери, а куда ему было идти? Но потом его под свою опеку взял его дядя, Кенни Аккерман. Ты прекрасно его знаешь. Это его вы ловили тогда, с Эмином Юэла скрипнула зубами. Она не думала, что Леви и Кенни могли как-то пересекаться в жизни. Теперь она была совсем не удивлена таким родством. — Так вот, он воспитал его. Научил выживать в гиблом месте. Научил сражаться. — Яблоко от яблони.– прошипела девушка. –Юэла, подожди, — Брандон бросил на неё суровый взгляд. — Кенни оставил его. Я правда не знаю, но догадываюсь, что Леви был тогда ещё маленьким. Однако он продолжил жить в одиночестве. Одинокий ребёнок в этом ужасном, прогнившем, пропахшем смертью и трупами мире. Ты не представляешь, что это такое. Поэтому он так груб и прямолинеен, поэтому так склонен к чистоте. Поэтому он никогда не улыбался. Этот мир воспитывает очень сильных, но чёрствых людей, вынужденных носить ледяные маски и превращать свои сердца в камень, чтобы быть сильными и выжить. Леви жил так, пока у него не завелись друзья. Лучшие друзья. Тогда он впервые почувствовал себя не одиноким человеком. Чтобы выбраться из этих трущоб, они заключили сделку с жителем верхнего, то есть нашего, мира. Если Леви убьёт Эрвина, то получит право жить наверху. Ты сама бы пошла на все, лишь бы выбраться оттуда, Юэла. Леви вступает в разведкорпус и сразу же, на первой вылазке, теряет своих друзей. Их смерти были ещё бессмысленнее и напраснее, чем смерти твоих друзей. Ты не видела тогда, что с ним было. Не видела этой ярости и боли. Я был тогда, на той экспедиции. Твоя ярость и отчаяние даже не половина того, что чувствовал он. А когда Леви потерял свой отряд. Весь отряд. Десять лет назад. Он чувствовал себя не менее виноватым, чем ты. Он всегда хотел стать настоящим командиром. Таким же, как Эрвин или я. И каждый раз ему кажется, что он недостоин этого звания. Это ужасно, потому что больше никто так не думает. Он не считает себя идеальным. Ваши истории почти идентичны, Юэла. Я не стану вдаваться в подробности. Так что пожалуйста, Картрайт, не надо осуждать его так сильно и думать, что Леви — бездушная машина для убийств. Он человек. У него тоже есть чувства. Он очень чуток к другим, он понимает людей, как никто другой. Потому что он сам прошёл через ад. У тебя в жизни было светлое время, когда ты жила в детском доме, окружённая друзьями и заботой. У тебя было детство, у него нет. Не вини его за то, кем он стал. Эти манеры заложены в него ещё в детстве. Юэла выдохнула. Подземный город. Лучшие друзья. Выход на поверхность и смерти…смерти и ещё раз смерти. Он думал, что как только выберется на поверхность, то сможет жить спокойной жизнью. Но вместо этого он стал частью ещё большего кошмара. Он столкнулся с ещё большей жестокостью. В жизни Юэлы были моменты, ради которых действительно хотелось жить. А были ли такие моменты у него? Они слишком похожи. Её сознание никогда не устанет ей об этом напоминать. Поэтому он так легко понял её. Он пришёл в это подразделение за тем же, за чем сюда пришла и она. Забыть «Мы, к твоему и, в своё время, моему сожалению, не можем стереть память, а пока она жива, то и всё это живёт с тобой.» Теперь Юэла поняла значение этих слов. Ярость постепенно улетучивалась… Юэла уткнулась носом в колени. Может, стоит попросить у него прощения? Она ведь тоже виновата из-за того, что начала это всё. — Как думаете, мне стоит…– но девушка не успела договорить. Брандон без слов её понял.  — Да. — Хорошо, спасибо… Девушка благодарно улыбнулась и снова отпила из фляги.

***

Вечером стало холодно и ветрено. Лужицы начали покрываться тонкой коркой льда, однако вода в озере всё ещё держалась в жидком состоянии. От ветра на его зеркальной глади появлялись небольшие волны и тихо ударялись о берег. Закатное солнце золотило пожелтевшие, сбрасывающие листья деревья, отбрасывая от их стволов причудливые тени. Жёлто-оранжевые облака плыли с большой скоростью. На берегу озера, среди кружащей, сухой листвы, стоял в тёплом плаще, с накинутым на голову капюшоном, главнокомандующий старшими войсками. — Командир Аккерман? — услышал Леви за своей спиной тихий голос. Мужчина лениво обернулся и упёрся взглядом в свою подчинённую, стоявшую, понурив голову и плечи и неуверенно смотря вниз. Леви был в недоумении. Он не думал, что Картрайт найдёт в себе силы так быстро заговорить с ним. Ведь вчера он так сильно задел её. Не только гордость. Он задел её чувства и переживания. Он расковырял едва зажившую рану. И за это винил себя, наверное, даже больше, чем она сама. Леви готов был уже извиниться, чего почти никогда не делал, но вместо этого услышал: — Извините меня, — голос Юэлы звучал тихо и искренне. С сожалением и признанием своей неправоты. Это изумило Аккермана ещё больше. — Извинить? За что? — услышала Юэла ответ. Он издевается? Сейчас что, последует какая-то шутка или колкость? Юэла серьезно посмотрела на своего нового командира. Он выглядел ошеломленным. Серьезно? Разбитый светильник что, и голову ему повредил? Юэла обескураженно закрыла рот. — За вчерашнее, сэр…– наконец боязливо выговорила она. Аккерман всё ещё озадаченно смотрел на неё. — Вы что не помните? — голос Юэлы обрёл большую уверенность. — Я все прекрасно помню, Картрайт, — быстро проговорил Леви и отвёл взгляд. — Просто… Что заставило тебя так быстро… Он не мог подобрать правильного слова. — Я…– Юэла замялась. Сказать ему, что Брандон рассказал ей о том, что Леви пережил? Вот так вот просто взять и сказать? А ей не влетит? Ладно, будь что будет. — Брандон рассказал мне… всё о вас и вашей жизни и я поняла что… Что злясь на вас я, возможно, злюсь прежде всего на саму себя и свою слабость и свои недостатки, потому что мы с вами действительно похожи и… — Понятно, — спокойно перебил её Леви. «Злюсь на саму себя». Как же до смешного знакомо. — Но это не ты должна извиняться, Юэла. — Это ведь я начала, — мягким, утомленным голосом возразила Юэла. — Да, но я не имел права затрагивать личные для тебя темы, к тому же, я был не прав, — отрезал Леви. — Ты никому больше не позволишь за тебя умереть. — Согласна, сэр, — Юэла не отрицала этого. Она смело подошла к командиру и встала рядом с ним, не глядя ему в глаза. — Прости меня, — Леви медленно заглянул ей в лицо.– И забудь о том, что я сказал тебе вчера. Ветер ворошил её волосы, открывая его взору истомленные глаза. Картрайт не смотрела на него. Она молчала. Сейчас он впервые почувствовал себя гораздо моложе и неопытнее её. Она взяла верх над ним. В конце концов она сделала это. Потому что её прощение вдруг начало много для него значить и он ждал его, как приговор. –Хорошо, и вы меня тоже. Я не имела права говорить о вас так. Наверное, вы всегда знали, что не идеальны,— она посмотрела на него. Он вспомнил её взгляд вчера вечером, когда он перешёл границы дозволенного. Когда сказал ей того, чего не стоило говорить. Взгляд полный ужаса и боли. Сейчас она смотрела на него с небольшой улыбкой и благодарностью в глазах. Благодарностью за что? За то, что причинил ей столько боли? — Тебе не за что извиняться, Картрайт, — немного раздражённо повторил он. — И всё-таки, — ответила Юэла. Леви посмотрел ей прямо в глаза. Светлая грусть стала неотъемлемой частью их. Будто впечаталась в узор на радужках и в самую середину зрачка. Леви кивнул и протянул ей правую руку для рукопожатия. Юэла опустила взгляд на неё и заметила на внешней стороне кисти, у костяшки среднего пальца, длинный шрам. Она, почему-то, почувствовала именно свою вину за эту травму. Девушка вздохнула и пожала руку командира. Её рука была холодной. Леви окинул её взглядом. Она была слишком легко одета для сегодняшней погоды. Ему захотелось закатить глаза. — А что, плащ ты взять не додумалась, да? — раздражённо буркнул командир и прежде, чем Картрайт успела что-то сказать, снял плащ с себя и накрыл её. — Сэр, все нормально! Оставьте… — возмутилась Юэла, стараясь скрыть неловкость на своём лице и в голосе. Плащ, несмотря на небольшую разницу в росте, был ей как раз. — Считай, это символ нашего перемирия, — хмыкнул Леви и, замолчав, уставился вдаль. Перемирие… — Спасибо, сэр, — ответила Юэла и улыбнулась.