Три взгляда во тьму

Элен боялась, что видение повторится. Что реальность вновь расколется, как тонкий лёд под ногами, явив чью-то смерть. Элен боялась засыпать — и боялась бодрствовать. Впрочем, сама себе она признавалась: бояться невыгодно. Страх мешал думать, а думать в её положении было необходимо. Элен решилась на эксперимент. Дождавшись, когда Катерина уйдёт на свою половину, она уединилась в гостиной. К слову, эта гостиная была обставлена с претензией на мистическую роскошь: тяжёлые портьеры, бронзовые подсвечники в виде драконов, чёрные свечи, зеркала в бронзовых рамах, На полках — баночки с травами, кристаллы, засушенные цветочные композиции, привезённые из какой-то губернии; Элен подозревала, что это обычный чертополох, но клиентам не обязательно знать такие подробности. Все это выглядело таинственно, ведь как известно, для спиритического сеанса внешний эффект — половина успеха. Вторая половина — умение говорить загадочно и не обещать ничего конкретного. Элен достала черную скатерть — ту самую, которой накрывала стол на сеансах; плотно задернула шторы, расставила свечи: три чёрных, три белых, по кругу. Села на стул, закрыла глаза. — Духи, придите, — прошептала Элен. — Я слушаю. Я жду. Свечи потрескивали. Тикали напольные часы. Элен сидела неподвижно, стараясь дышать ровно, как учили старые книги по магнетизму. Ничего не произошло. Ни холода в затылке, ни головной боли. Только легкое раздражение. Элен подождала ещё. Десять минут. Двадцать. Полчаса. С стороны Невского, прогрохотал ночной экипаж. Жизнь продолжалась, равнодушная к медиумическим экспериментам. Потом Элен повторила попытку. Меняла расположение свечей, пробовала вызывать конкретных духов — называла имена умерших, известных покойников, даже того студента с Обводного. Сидела в полной темноте, до онемения в спине, до ряби в глазах. Результат был неизменен. Ничего. Мир мёртвых, если он и существовал, демонстративно игнорировал Элен. Тогда она решила подойти к вопросу с другой стороны. Достала с полки кое-какие научные труды — те, что когда-то скупала на развалах у Гостиного двора в надежде подыскать для сеансов убедительные обоснования. Тогда, ущербное женское образование не позволило ей ничего понять; сейчас помешало ровно то же самое, но теперь она хотя бы не стеснялась этого. Ожидаемо что, ни «Эфиродинамика и флюидические токи» профессора Ловицкого, ни «Магнетические волны» господина фон Бока не дали ответа. Первая требовала строгого расположения металлических предметов — Элен расставила медные пластины по схеме, просидела час, но получила только затекшую шею и твёрдое убеждение, что господин профессор сам никогда не пробовал сидеть в такой позе. Вторая изобиловала формулами об «эманациях», которые, по словам автора, плохо поддавались измерению. «Эманации не поддаются измерению, потому что их нет», — перевела Элен с научного на русский. Вскоре на столе скопилась стопка книг — и ни одной внятной зацепки. Все эти ученые мужи спорили о терминах, громоздили теории одна на другую, доказывали или опровергали существование «флюидов», «эфирных вибраций» и «магнетических излучений», но ни один не описал того, что случилось с Элен: спонтанное, непроизвольное видение, пришедшее без подготовки. Элен захлопнула последнюю книгу и откинулась в кресле. Глаза слипались, в висках пульсировала глухая боль. Ответов не было. На следующий день Элен отправилась в Русское спиритическое общество, членом которого состояла уже два года. Это было одно из тех заведений, где люди платили деньги за право называть себя «исследователями потустороннего» и всерьёз обсуждать, какой формы должны быть столы для наилучшей передачи мыслей умерших. Элен состояла там не из любви к спиритизму, а потому что членский билет открывал двери в дома, куда без него не пустили бы и на кухню. Ничего нового она не услышала. Всё те же рассуждения об эфире, магнетических флюидах, и удобная теория: если дар не проявляется — значит, это спонтанно, а если проявляется — значит, так и было задумано. Единственное, что ей посоветовали: посещать собрания общества. Возможно, в кругу единомышленников её дар проявится ярче. Элен вышла на улицу с чётким пониманием, что потратила время впустую, а общество только что подтвердило свою полную беспомощность. «Значит, нет никакого дара, — решила она в конце концов. — Это был нервный срыв. Переутомление. Организм не выдержал напряжения, и мозг сыграл злую шутку». Мысль принесла облегчение. Будто камень с души свалился, будто Элен весь день дышала спёртым воздухом и наконец выбралась на улицу. О том, почему её видение совпало с деталями нераскрытого убийства, Элен предпочитала не думать. Совсем. Загоняла эту мысль в дальний угол сознания. «Мало ли какие совпадения бывают, — повторяла Элен себе, как заклинание. — Доктора говорят, мозг — тёмная материя. И потом, убийства в Петербурге случаются чаще, чем плохая погода. В газетах только об этом пишут, могло и запомниться» А еще слухи о «пророчестве» разлетелись по столице. Наталья Сергеевна, несмотря на испорченный сеанс, оказалась женщиной болтливой. А за ней подхватили и другие очевидцы. И теперь везде только и говорили что о медиуме Червинской, которая за несколько часов до преступления увидела всё в мельчайших подробностях. Так Элен стала сенсацией. Письма с приглашениями посыпались как из рога изобилия. Записки на гербовой бумаге, пахнущие тонкими духами, от хозяек салонов, от светских дам, даже от какой-то фрейлины Её Величества. Госпожа Татищева, госпожа Вальяно — клиентки, прежде колебавшиеся и платившие за сеансы с видом благодетельниц (дескать, мы тебе, нищей, помогаем), теперь сами искали встречи. А вчера Катерина, вернувшись из пассажа, шепнула, что в ювелирном магазине судачат: сам барон ***, говорят, интересовался, кто такая Червинская и как до неё достучаться. Элен перебирала веер приглашений, разложенный на секретере, и усмехалась. Глупо было бы таким не воспользоваться.

***

Когда Элен вошла в двери особняка на Мойке, её встретил знакомый запах: дорогие духи, горячий воск и то особое, чуть приторное дыхание роскоши, которое всегда сопутствует домам, где деньги тратят с неуверенностью новичка. В салоне её уже ждали. Амалия Карловна, полная невысокая дама лет сорока, похожая на мопса, запутавшегося в кружевах, сияла так, что могла бы соперничать с подвесками люстры. Она порхала на месте и то и дело бросала торжествующие взгляды на приятельниц, которым не удалось заполучить Червинскую к себе. Те, в свою очередь, делали вид, что ничего не замечают, и с удвоенным энтузиазмом восхищались обоями. — Мадам Червинская! Драгоценнейшая! — Амалия Карловна шагнула навстречу, протягивая обе руки. — Как я счастлива, как я счастлива! Вся столица только о вас и говорит, а вы — у меня! Это успех, это триумф, это… — Это честь для меня, — произнесла Элен, позволяя хозяйке коснуться губами своей щеки. — Ваш салон славится изысканным вкусом, Амалия Карловна. Лесть была ровно настолько простой, что её проглотили, не поперхнувшись. Амалия Карловна зарделась и засеменила вперёд. Гостиная была выдержана в стиле «второго рококо», который так ценится теми, кто хочет казаться богаче, чем есть: малиновый бархат на стенах, позолоченная лепнина на потолке, портьеры с кистями, множество канделябров и пузатых этажерок, заставленных фарфоровыми безделушками. Всё здесь кричало о достатке — но как-то неуверенно. Элен прошла в огромную комнату и через мгновение оказалась в плотном кольце гостей. Она принимала комплименты, кивала знакомым лицам. Она знала как произвести эффект. Знала, как выдержать паузу, как дать публике рассмотреть себя. Платье — тёмно-синий шёлк с серебряным шитьём, заказанное в прошлом месяце у мадам Бриссак, — сидело безупречно. Бриллианты мягко мерцали. Волосы, уложенные в сложную причёску, открывали шею и изящные плечи. Весь облик Элен говорил: я из тех, кто знает тайны, и эти тайны, надо заметить, неплохо оплачиваются. — Милая! — проворковала полная дама. — Мы всегда знали, что вы чувствуете тонкие материи! Ваша матушка была неподражаема, но вы, вы превзошли её! Элен мысленно усмехнулась. Эта дама еще месяц назад называла ее шарлатанкой и демонстративно покидала комнату всякий раз, когда Элен появлялась в обществе. Память у здешней публики была устроена странным образом: они забывали то, что неудобно помнить, и помнили то, что выгодно. Когда Элен осталась на несколько мгновений одна, к ней подошла Жюли. — Ну что, дорогая, — Жюли наклонилась к самому уху Элен, её дыхание коснулось щеки. — Чувствуешь себя звездой? — Чувствую себя уставшей, — ответила Элен. Усталость была не ложной: держать лицо перед этим зверинцем было изнурительно. — Пустяки. — Жюли отпила глоток, не сводя с Элен взгляда. — Ах, кстати, Сандро передаёт привет. Он, знаешь, стал какой-то рассеянный в последнее время. Всё думает о ком-то… Элен внутренне закатила глаза. Сандро. Александр Вольский. Муж Жюли. Милый, скучноватый, с тёплыми карими глазами и полным отсутствием собственного мнения. Он появлялся в свете ровно настолько, чтобы о нём не забыли, но не настолько, чтобы составить собственную репутацию. Все знали его как «мужа Жюли». Однажды, года три назад, Жюли пригласила Элен к себе на ужин. Сандро сидел напротив, приятный и молчаливый. Жюли пила вино, щебетала о какой-то шляпке, а потом, когда Сандро куда-то вышел, вдруг наклонилась к Элен и сказала, глядя прямо в глаза: — Он славный, правда? Скучноват, но славный. Проведи с ним время, я не против. Элен тогда чуть не поперхнулась вином. Но Жюли не шутила. Она предложила своего мужа так буднично, словно речь шла о совместной поездке к модистке. Неожиданно для себя, Элен согласилась на это «времяпровождение». Зачем? Может быть из соображений, что дружба с Жюли открывала слишком много дверей. Тем более, Сандро был действительно славный — тихий, аккуратный, не требующий ничего, кроме коротких встреч и обязательной лёгкости. Элен давно перестала задаваться вопросом, правильно это или нет. В её положении «правильно» — все то, что позволяет платить по счетам. А остальное — выдумки тех, у кого есть роскошь выбирать. — Передавай Сандро, что я тоже о нём помню, — ответила Элен ровно, без вызова, но и без смущения. Жюли рассмеялась — звонко, пусто. — Ах ты, — сказала она беззлобно, чмокнула Элен в щеку, оставив на коже влажный след от губной помады, и упорхнула к другой группе гостей. Вечер тянулся в бессмысленных разговорах. Элен принимала восхищение как должное. К ней то и дело подходили с вопросами, просьбами, приглашениями. Госпожа Воронцова умоляла посетить её пятничный вечер. Молодой гвардейский поручик, заикаясь, говорил: «я слышал, вы можете общаться с теми, кого уже нет…». Господин Судаков настойчиво предлагал деньги, любые, «только скажите, сколько стоит частный сеанс для супруги».Элен знала этот тип: обычно такие просили вызвать духа не для беседы, а для того, чтобы убедиться, что мёртвые не вернутся. Элен улыбалась, кивала, обещала подумать, запоминала имена и адреса. Тонкая игра, в которой она была мастерицей. Каждому — улыбку, каждому — надежду, никому — определённого обещания. Чем туманнее ответ, тем выше цена вопроса. Когда поток желающих засвидетельствовать своё почтение немного иссяк, как из-за портьеры бесшумно вынырнул молодой человек. Это был Мишель, внучатый племянник Амалии Карловны по матери, и племянник Жюли по отцу. «Семейство ещё то», — мысленно вздохнула Элен. Мишель с завидным упорством таскался за Элен уже полгода. Амалия Карловна вздыхала, разводила руками и делала вид, что ничего не замечает. Жюли посмеивалась над своим нерадивым родственником. Элен просто терпела. — Мадам, — шепнул Мишель, сунув Элен в руку сложенный вчетверо листок. Элен не глядя сжала бумагу, и быстро сунула в потайной карман. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь заметил. Она знала, что там — ужасные стихи, слёзные признания. Всё это она уже видела. Она медленно повернулась к нему — и позволила себе улыбнуться. Но улыбка вышла не той, которой она одаривала гостей. Холодной. Почти жестокой. — Мишель. Вы снова здесь. У вашей тётушки сегодня вечер. Не заставляйте её краснеть за вас. И не заставляйте меня жалеть о том, что я вообще вас заметила. Он смутился, покраснел, сделал шаг назад и исчез за портьерой так же быстро, как и появился. Элен сунула записку в ридикюль, не читая. Сожжёт потом. У неё накопилась целая коллекция мужских глупостей для растопки камина. — Елена Романовна! Голубушка! — княжна Щербатова подлетела к ней, едва Мишель скрылся. — Погадайте нам! Ну, пожалуйста! Говорят, вы всё видите! Вокруг стола уже собрались шесть или семь барышень: глаза горят, веера трепещут, щёки разрумянились от волнения. Сезон в самом разгаре, и каждая надеялась услышать, что её ждёт жених, желательно богатый и желательно завтра. — Кому первой? — спросила Элен, и достала колоду. Карты были новыми, купленными в модной лавке на Невском. На обратной стороне красовался золотой штамп.«Гадательные карты, заменяющие собой все оракулы» Пустая формальность, конечно, но клиентам нравилось. — Мне! Мне! — загалдели барышни. — По старшинству, mesdames, по старшинству, — осадила их пожилая компаньонка, но сама с любопытством вытянула шею. Княжна Щербатова села за стол. Некрасивая девица двадцати четырёх лет, почти что старая дева. Элен знала, как обращаться с такими: ничего конкретного, только сладкий туман намёков. Пальцы мелькнули в воздухе, карты послушно легли веером. Княжна затаила дыхание. — Всё хорошо, душа моя, — мягко сказала Элен, разглядывая карты. — Вижу молодого человека, военного из хорошей семьи. Он думает о вас. А ещё я вижу дорогу, приятное путешествие и сердце, окружённое заботами. Княжна ахнула и прижала руки к груди. Барышни вокруг загудели, зашептались, задвигались, пытаясь протиснуться поближе. Элен погадала ещё нескольким барышням. Элен любила гадания — можно было работать по старинке. Наблюдала, слушала, угадывала. Её главный инструмент был не в картах, а в головах доверчивых девиц. Элен уже собиралась подняться, когда вокруг вдруг стало тише. Барышни заохали. Приглушенно, но вполне различимо — так охают в театре, когда на сцене появляется особенно удачный актер. Элен подняла взгляд. Напротив неё стоял незнакомый молодой человек. Высокий. Светловолосый. Глаза — светлые, с холодным серебристым отливом — смотрели на неё с откровенным любопытством и лёгкой иронией. Обычный представитель типажа «богат и скучает». Красивых мужчин она видывала. Петербург был полон блестящих офицеров, статных кавалергардов, томных поэтов с бархатными глазами. Элен научилась не замечать их красоты, как не замечают дорогую, но привычную мебель в собственной гостиной. Но этот… На его лице было то особенное выражение вседозволенности, которое дают большое состояние и полное отсутствие необходимости кому-либо угождать. — Я опоздал к началу представления. — незнакомец чуть склонил голову, — Рискнете погадать мне? Он говорил вежливо. Даже почтительно. Но смотрел сверху вниз — не по высоте даже, а по какой-то внутренней уверенности, будто весь этот салон, все эти графини и княжны, и сама Элен были для него лишь любопытным спектаклем, на который он заглянул от нечего делать. Как в кунсткамеру. — Опоздавший гость всегда интрига, — таинственно произнесла Элен и выложила первую карту. Восьмерка пик. — Опасность. Кто-то желает вам зла. — Обычное дело, — незнакомец пожал плечами. — В столице каждый второй желает кому-нибудь зла. Особенно в высшем свете. Там зла желают с утра до вечера, просто из скуки. — Вы правы, — Элен с улыбкой выложила вторую карту. Король треф. — Властный человек. Пожилой. Скорей всего родственник. — Родственники — это отдельный вид опасности, согласен. Элен выложила последнюю карту. — Дама червей, — произнёс он задумчиво. — Это, кажется, про любовь? — Про женщину, — поправила Элен. — Блондинка. Добрая подруга. Близкая вам. — Близкая? — Или очень далёкая. Карты не уточняют расстояние. Мужчина усмехнулся — одними уголками губ. — Удобно. Всегда можно сказать, что я неправильно понял. Или что это была не та дама. Сплошные лазейки для толкователя. Он вдруг поднялся, легко, без усилий, будто и не сидел только что на неудобном низком стуле. На мгновение задержался, глядя на Элен сверху вниз. — Благодарю за сеанс, мадам Червинская. Вы очень убедительны. И ушел. Затерялся в толпе. — Голубушка! — раздалось над ухом, и Элен окутало облако духов — тяжёлых, сладких, с отчётливой коньячной ноткой. Это была Амалия Карловна, глаза её маслянисто блестели, жемчуга шее подпрыгивали в такт взволнованному дыханию. Хозяйка салона была в том состоянии приятного возбуждения, когда вечер удался, гости довольны, а главная звезда программы не сбежала после первого отделения. Она придвинулась к Элен вплотную, зашептала в ухо: — А вы ему погадали? Что карты сказали? Он произвёл на вас впечатление? Боже мой, если он начнёт выезжать, за ним все невесты хвостом побегут! — Странно, — сказала Элен как можно равнодушнее, — я не знакома с ним. Кто он? — Ах! — Амалия Карловна даже прикрыла рот веером, изображая крайнее удивление, хотя глаза её сияли торжеством — Так вы не знаете? Голубушка, это же Николай Ланской! Сын графа Ланского! Того самого, что близок с государем… Она многозначительно понизила голос и сделала страшные глаза, давая понять, что речь идёт о каких-то тёмных придворных историях, которые приличные дамы обсуждают только шёпотом, в будуарах, и то после третьего бокала. — Николай Всеволодович десять лет провёл в Париже! Представляете? Вернулся только недавно, под тайной личностью, разумеется. Вот почему вы не видели его. Говорят, у него там была какая-то история… — Амалия Карловна закатила глаза, давая простор воображению собеседницы. — С женщиной, разумеется. С француженкой. Или с итальянкой? Ах, боже мой, какая разница! Главное, что теперь он здесь и, кажется, собирается жениться! — Жениться? — переспросила Элен с непроницаемым лицом. — А как же! Давно пора. Ах, матушка его, царствие ей небесное, оставила огромное состояние, а граф-то стар, скоро всё сыну отойдёт. Так что все наши маменьки уже точат коготки. Но вы, голубушка, вы произвели на него впечатление! Я же видела, как он на вас смотрел! Элен высвободила руку и уже собралась уходить, когда Амалия Карловна вдруг схватила её за запястье с неожиданной силой. — Постойте, голубушка! — Голос хозяйки изменился — исчезла хмельная игривость, появилась деловая хватка. — Раз уж вы здесь, не могли бы вы оказать мне услугу? Сеанс. Настоящий спиритический сеанс. Умоляю вас! Все гости только об этом и шепчутся. Вы же понимаете, какой это будет успех! Для вас! Для меня! — Амалия Карловна… — Двести рублей, — сказала Амалия Карловна тихо, но отчётливо. Элен задумалась. Двести — сумма приличная, но не решающая. Она мысленно прикинула: долг мадам Бриссак за тёмно-синий шёлк, визит к модистке, аренда квартиры. И горничная, которую давно пора нанять. Двести — это латание дыр. Элен мысленно усмехнулась. Интересно, сколько сеансов нужно провести, чтобы вообще забыть о слове «долг»? — Триста, — сказала Элен ровно, глядя прямо на хозяйку. — И я согласна хоть завтра. Амалия Карловна моргнула, потом расплылась в улыбке. Триста — дорого. Но скандальная известность Червинской того стоила. Репутация салона после такого сеанса взлетит до небес. — Ах, голубушка! — всплеснула она руками, уже не играя, а искренне радуясь сделке. — Триста — так триста! Вы — настоящая звезда, и я готова платить за звёзды! Завтра! Всё сделаю! Элен кивнула, и только тогда позволила себе короткую, почти неуловимую улыбку облегчения. Деньги действительно были нужны. Очень нужны. Счета лежали на секретере стопкой, и каждая бумажка с печатью напоминала о том, что роскошь, которую она носила как вторую кожу, — всего лишь иллюзия, купленная в долг. — Кто именно будет? — спросила Элен деловито. — Я составлю список! Наталья Сергеевна с невесткой, князь Щербатов с дочерью, барон Вревский, — она загибала пальцы, — чета Мятлевых, они очень интересуются, Павел Иванович из министерства, он скептик, но его как раз хорошо бы пронять… — Скептиков не надо, — отрезала Элен. — Они нарушают атмосферу. — Уберу! — мгновенно согласилась хозяйка. — Только верующих! Только жаждущих! — Ну хорошо, — проговорила Элен, — Только есть ряд условий. Во-первых, полная тишина. Кто заговорит во время сеанса — пусть хоть сам государь — выйдет вон. Во-вторых свечи только мои. И никакого шампанского до сеанса. — Всё сделаю! — Амалия Карловна даже присела от полноты чувств. — Когда? Завтра? Послезавтра? — Завтра, — твёрдо сказала Элен. — Завтра! — Хозяйка всплеснула руками. — Боже мой, я не доживу! Но сделаю! Всё сделаю! Она чмокнула Элен в щёку, обдав коньячным духом, и упорхнула в толпу гостей — видимо, распространять великую новость.