Три взгляда во тьму

За мутными окнами неторопливо текла петербургская зима. Она не кричала о себе, а просто была, словно затяжная болезнь. Город просыпался в синих сумерках, затем они безропотно сменялись тусклым, ни на что не годным днём, а уже к трём часам небо вновь наливалось тьмой. Ветер гнал позёмку — быструю, нервную, извилистую. Воздух резал горло, заставляя прохожих глубже втягивать головы в воротники. В комнатах же, натопленных до духоты, пахло воском, сухими травами от моли и лёгкой горечью остывающего самовара. Из щелей тянуло сквознячком — и он с противной фамильярностью шептал: зима не снаружи, она внутри, и никакими печами ее оттуда не вытопить. Видения, к счастью, не повторялись. Элен почти поверила, что кошмар отступил сам собой. Она жила как обычно, а карточка с адресом клуба лежала в потайном кармане и напоминая о себе с настойчивостью хронического зуда. Элен часто встречала Николая в обществе. Он очаровывал всех вокруг без малейшего труда, и это казалось его естественным состоянием. Он не смотрел на Элен открыто, лишь иногда посылал улыбки, уловимые лишь для неё. А ещё они перебрасывались ничего не значащими фразами — о погоде, о последней премьере, о каком-нибудь общем знакомом, чьё имя забывалось быстрее, чем успеваешь его произнести. Муж-картёжник, долги, унизительная необходимость врать ради куска хлеба — всё это давно излечило Элен от романтических иллюзий. Но почему же её всякий раз раздражало, когда Николай подолгу задерживался возле очередной красавицы? И почему от пустых разговоров с ним у Элен сбивалось дыхание, словно она взбежала на пятый этаж? Она отказывалась называть это чувство правильным словом, слишком пошлым для женщины её положения. Она предпочитала думать, что это просто несварение или нервы. Или то и другое вместе.

***

В театре давали «Ромео и Джульетту» — оперу о великой любви. Столичные зрители должны были хоть на пару часов забыть, что в их собственной жизни никакой любви нет, а есть только хандра, адюльтеры и счета от портных. Золотистое сияние заливало зал, драгоценности вспыхивали холодными искрами, партер гудел, как растревоженный улей. Все собрались смотреть на новую примадонну — вернее, на то, как она будет проваливаться на высокой ноте. Потому что наблюдать за чужим триумфом скучно, а за чужим падением — сплошное удовольствие. — Говорят, у неё роман с самим бароном N***, — щебетала Жюли. — Представляешь? Она же толстая, как бочка! Элен, пребывавшая в самом отвратительном расположении духа, лениво отозвалась: — Насколько я помню, барону нравятся бочки. Может он увлекается виноделием? Жюли рассмеялась — пусто, с интонацией, которая означала, что она не поняла, шутка это или нет, но смеяться всё равно надо. Позади них, в глубине ложи, расположились двое: Сандро, как всегда красивый, молчаливый с неизменным бокалом в руке, и Софи, очередная «ближайшая подруга» Жюли. «Интересно, — подумала Элен, бросив быстрый взгляд на эту парочку, — сколько вечеров понадобится Жюли, чтобы подложить «подругу» под собственного мужа? Неделя? Или две, для приличия?» Элен брезгливо отвернулась от этой пасторали: смотреть на то, как разворачивается чужая грязная интрижка, не было никаких сил. Вместо этого, Элен нашла себе занятие поинтереснее, она поднесла к глазам лорнет и принялась рассматривать зал. Ложа напротив представляла собой образцовую картину столичного благополучия. Князь Чернышев смотрел на сцену с выражением глубокой сосредоточенности. Это выражение могло означать что угодно: от интереса к музыке до мучительных размышлений о том, не пора ли подать в отставку. Рядом с ним расположилась княгиня Чернышева. Платье на ней было до того откровенное, что Элен на мгновение засомневалась — не ошиблась ли княгиня дверью и не попала ли случайно в театр вместо будуара. Почти вся грудь княгини была обнажена, лишь тяжёлые бриллиантовые подвески прикрывали то, что следовало драпировать хотя бы кружевом. А рядом с княгиней, в кресле, которое по этикету должен был занимать кто-то из её родственников или приближённых, сидел Николай Ланской. «Смело, — думала Элен, чувствуя, как где-то под рёбрами разливается незнакомая горечь. — Очень смело. Посадить любовника рядом с мужем. Или ещё не любовника? А платье княгини… Впрочем, когда у тебя такие бриллианты, можно позволить себе всё». Княгиня наклонилась к Николаю — слишком близко, слишком интимно для замужней женщины в общественном месте. Бриллианты на её груди качнулись и сверкнули в свете люстр. Её пальцы легли на его рукав — якобы случайно, якобы в порыве восхищения музыкой. Она что-то шептала ему на ухо — медленно, с долгими паузами, явно не о погоде. Элен опустила лорнет и с удивлением обнаружила, что сжимает его так сильно, что он почти впился в ладонь. — Ты сегодня какая-то странная, — шепнула Жюли. — Смотришь всё вон туда. Что там интересного? — Там княгиня Чернышева, — ответила Элен. — Изучаю, как правильно носить украшения, чтобы не выглядеть при этом вульгарно. — Ах, ты злюка, — Жюли игриво шлепнула Элен по руке веером. — Княгиня, между прочим, моя хорошая знакомая. — Тем хуже для тебя. Знакомство с дурновкусием не украшает.

***

Зима выдалась морозная — такая, что даже привыкшие ко всему извозчики ругались сквозь зубы. На Марсовом поле устроили огромный каток. Вся молодёжь съехалась кататься: под музыку военного оркестра, с шумом, смехом и тем особенным кокетством, которое мороз только усиливает. Холод, знаете ли, служит отличным оправданием для румянца — «ах, это не я краснею от ваших комплиментов, это все мороз!» Элен каталась хорошо — научилась ещё в провинции, где зимние развлечения были просты, но оттого не менее радостны. В этот день она нарочно выбрала синюю амазонку ту, что так шла к её глазам, выгодно подчёркивала талию и делала заметной в любой толпе. Николай был там просто стоял с какими то знакомыми, одетый в тонкое пальто не по погоде. Глядя на его, Элен усмехнулась: «Здесь, знаете ли, не Париж. Здесь не мода сражает наповал, а воспаление лёгких». Элен уже почти решилась подъехать к нему. Уже придумала, что скажет: какую-нибудь лёгкую, остроумную фразу, которая покажет, что она независима, но не прочь поболтать. Уже выбрала траекторию. И вдруг путь ей преградил Мишель, тот самый племянник Амалии Карловны. — Елена Романовна, добрый день! — Мишель покраснел и заикнулся. Элен с досадой затормозила, оставляя на льду изящную дугу. Мишель смотрел преданно, как щенок, которого только что погладили и теперь он не знает, куда себя деть от переполняющего счастья. В общем, взгляд его был на редкость бессмысленным и умильным. — Здравствуйте, Мишель, — сказала Элен ровно, стараясь, чтобы голос не выдал раздражения. — Вы тоже катаетесь? — Я… да, то есть нет, но увидел вас и… — Он запнулся, покраснел ещё гуще и выпалил: — Погода сегодня прекрасная. Элен почувствовала досаду: мальчишка ни в чём не виноват, но почему он выбрал именно этот момент? Почему именно сейчас, когда она наконец собралась с духом? Словно кто-то на небесах специально подкидывал ей таких вот милых, совершенно неуместных молодых людей. — Елена Романовна, — начал Мишель, задыхаясь от собственной смелости, — вы… вы позволите сказать вам кое-что? Я не смел, но… я пишу стихи. Отвратительные стихи — этого только не хватало. Если этот восторженный дурак начнёт читать, завтра же вся столица будет рассказывать новый анекдот, и, разумеется, в этом анекдоте главной героиней будет она, вдова Червинская. — Мишель, — произнесла Элен с ледяной любезностью, — я уверена, ваши стихи прекрасны. Но сейчас не время и не место. «И никогда не время и не место, если честно». Элен открыла рот, чтобы отказать окончательно, но в этот момент к ним подъехала Жюли, стремительно, с лёгкостью, которую даёт только многолетняя практика вмешательства в чужие разговоры. — Ах, Мишель, — мило защебетала Жюли. — Ты всё ещё пишешь стихи? Как трогательно. Пойдём, душа моя, — обратилась она к Элен, беря её под руку. — Оставим юношу сочинять очередной сонет. Ему полезно пострадать — это развивает воображение. Когда они отъехали на безопасное расстояние, Жюли рассмеялась. — Бедный мальчик. Он же в тебя влюблён, ты видела? Это так мило, и так неловко. Подумают, что вдова ищет утешения у зелёных юнцов. Это, знаешь ли, пикантно. Прямо как в романах, которые дамы читают тайком от мужей, а потом делают круглые глаза. — Жюли, не начинай, — перебила Элен. — Ах, какая ты чувствительная! Кстати, — Жюли понизила голос, — заходи сегодня вечером. Часов в девять, я буду ждать. «Я буду ждать» означало: «Я уйду по делам, а ты останешься с моим мужем». Но Элен почему-то больше не хотела этой игры. — Нет, — сказала она тихо, но твёрдо. — Сегодня не могу. Жюли удивлённо приподняла бровь. Кажется, отказ был для неё чем-то новым, почти непозволительным. — Не можешь? Или не хочешь? — И то, и другое, — ответила Элен, не глядя на подругу. Жюли проследила за её взглядом — туда, где стоял Николай. — Ах, вот оно что, — протянула Жюли. Она сжала руку Элен — не ласково, не утешающе, а крепко, почти до боли, словно хотела вдавить в кожу какую-то важную мысль. — Неужели ты имеешь надежду? О, нет, забудь… Я понимаю. Я все понимаю, Сандро тебе надоел, — защебетала Жюли, но в глазах ее сверкнул нехороший огонек, означающий, что она задумала какую-то пошлость и просто так не отступится. — Хочешь сведу тебя с Мишелем? В конце концов, он мой племянник, семейные узы обязывают помогать. Чем не вариант: молодой, глупый, податливый. Элен устало вздохнула: — А ты умеешь делать предложения, от которых хочется принять яд, и запить его чем-нибудь покрепче, чтобы наверняка. — Все же подумай, — настаивала Жюли, не обращая внимания на тон. — Мишель в полном восторге от тебя. Идеальная интрижка для женщины, которая хочет только одного. А ты, кажется, только одного и хочешь. Или нет?

***

Бал у графа Строганова считался событием сезона. Три сотни гостей, цвет общества, оркестр, цветы, шампанское рекой и прочие атрибуты, которые положены для блестящего вечера в столице. Элен ненавидела балы. Чем торжественнее бал, тем строже следили за исполнением этикета. То, что легко прощали в чьей-нибудь гостиной, на балу превращалось в преступление. Не тот взгляд — сплетни. Не та улыбка — скандал. Лишнее слово — конец репутации. Но хуже всего дело обстояло с платьями. Элен, раньше любившая красиво одеваться и тратившая на наряды последние деньги, которые муж не успел проиграть в карты, теперь не имела выбора. Вдовам на балах предписывался только чёрный, или, в лучшем случае, серый, мышиный. «Траурное платье, — сладкими голосами говорили в обществе, — должно быть благородным». Элен же про себя называла это «кладбищенской формой». Итак, Элен стояла в углу вместе с другими матронами — пожилыми дамами, вдовами самого почтенного возраста. И лица у них были постные, похожие на высохшие и зацветшие плесенью лимоны. Мария Васильевна, бывшая фрейлиной еще во времена Крымской войны, что-то монотонно жужжала о дороговизне мяса и наглости прислуги. Элен кивала через каждые несколько фраз, вставляла «неужели» и «представьте себе», а сама следила за Николаем. «Мясо, прислуга, мясо, прислуга, — мысленно перечисляла Элен. — А он там, и даже не смотрит в мою сторону. Что, впрочем, правильно. Незачем» Николай был в центре внимания — и это мягко сказано. Он раскланялся с хозяйкой, обменялся несколькими фразами с важными стариками, а потом его окружила блестящая молодежь и девушки в воздушных платьях, с алмазами в причёсках, порхали вокруг него, как мотыльки вокруг свечи. Но настоящая битва развернулась в другом месте. В зал вошёл старый граф Ланской — отец Николая. Он был увешан регалиями так щедро, что под ними, вероятно, уже не осталось самого графа. Он передвигался медленно, опираясь на тяжёлую трость, с видом человека, который уже всё знает и ничего хорошего не запомнил. Под руку его поддерживала Лизавета Салтыкова, его дочь. Лизавета шла с отцом в ногу — размеренно, плавно, не глядя по сторонам, словно весь этот блестящий зал был для неё пустым местом Маменьки заметили старого графа раньше, чем тот успел сделать и десяток шагов. Но они не бросились к нему с приветствиями — нет, это было бы слишком вульгарно, слишком заметно. Они двинулись плавно, бесшумно, как змеи или как акулы, почуявшие кровь. Их дочери следовали за ними, тоже тихо, тоже плавно, с опущеными глазами и заученными улыбками, которые должны были означать: «я невинна, как ангел, и богата, как Крез, ну посмотрите же на меня, ну пожалуйста». — Видите ту барышню в белом, — проскрипела госпожа Чарская, чей голос, казалось, не использовали по назначению лет пятьдесят. — Её мать, говорят, пол состояния спустила на бриллианты, лишь бы дочку пристроить. А на нее даже не смотрят. Представляете? — Представляю, — ответила Элен, с тоской глядя на то, как очередная маменька подталкивает свою дочь к графу, а та спотыкается и краснеет. — Бриллианты, знаете ли, не гарантируют счастья. Впрочем, как и отсутствие бриллиантов. Бал тянулся. Оркестр играл вальс за вальсом, пары кружились, Элен переходила от одной матроны к другой, как прилежная ученица, отрабатывающая урок. Говорила о погоде, о дороговизне, о новых модах, которые, разумеется, никуда не годятся. Кивала, улыбалась, делала большие глаза, внутри же считала минуты до конца этого карнавала лицемерия. Наконец гости потихоньку начали расходиться. Элен тоже собиралась ускользнуть и выбирала для этого удачный момент. Бокал в её руке был уже четвёртым. Или пятым. Она сбилась со счёта, и, честно говоря, ей было всё равно. Шампанское тёплым, ласковым туманом разливалось по голове, делая мир чуть сноснее, а краски — чуть ярче. И тут к ней подошёл Николай. — Вы не танцевали сегодня, — сказал он, останавливаясь рядом на почтительном расстоянии, пока что достаточном, чтобы не давать повода для сплетен. — Не танцевала, — ответила Элен, чувствуя как глупое, неблагодарное сердце начинает биться чаще. — И не скучали? — Отчего же. Скучала. Но с достоинством. — Достоинство вдовы — вещь опасная. Привлекает не тех, кого следует. Элен окинула Николая медленным взглядом. В его словах была непозволительная дерзость — и от этого становилось жарко. — Кого вы имеете в виду? — спросила она, хотя ответ, кажется, знала заранее. — Себя, разумеется. Я всегда тянусь к запретному. Николай сократил расстояние между ними. А потом, словно случайно коснулся руки Элен. Кончиками пальцев. Легко, так, что это могло быть ошибкой. Могло — но не было. — Не говорите мне о запретном. Я всего лишь женщина, соблюдающая приличия. — прошептала Элен. — Вот именно, — ответил Николай. — Приличия — самая соблазнительная крепость. Потому что за ними всегда что-то прячут. Элен почувствовала сладостный трепет. Она вдруг захотела, чтобы мимолётное прикосновение превратилось в нечто большее. Она подняла глаза на лицо собеседника, ожидая — если не эмоций влюблённого, на это надеяться было глупо, то хотя бы живого интереса, хотя бы искры той самой дерзости, что звучала в его словах. Но Николай смотрел странно. Взгляд его оказался глубоким, тяжёлым и неожиданно печальным. Настоящая тоска, словно он смотрел на что-то потерянное навсегда. Элен растерялась. Она ждала вызова, флирта, игры, но получила загадку. И вдруг она почувствовала на себе чужое внимание. Ещё минута — и этот короткий разговор превратят в скандал. Сплетни поползут по гостиным быстрее, чем пожар по сухой траве. — Простите, мне пора, — сказала Элен, не глядя на Николая, потому что если бы она посмотрела, то, вероятно, не смогла бы уйти. Она присела в лёгком поклоне — и, не дожидаясь ответа, направилась к выходу, чувствуя, как спину сверлят десятки любопытных взглядов.

***

Ночной Петербург дышал той особенной меланхолией, которая бывает лишь в городе, построенном на костях и болоте. Фонари горели тускло. Всю дорогу до дома Элен сидела молча, сжав в руке веер, и смотрела в тёмное окно. Мысли путались, как нитки в старом клубке, шампанское всё ещё шумело в голове, но не пьяно — нет, до пьяного веселья было далеко, — а как-то тревожно, навязчиво. Извозчик остановился у знакомого дома. Элен расплатилась и направилась во двор с глухой стеной и вечными лужами. Но сейчас лужи замёрзли, и лед хрустел под ногами. Полная луна висела над крышами. Сияли мелкие злые звезды, ничуть не похожие на те уютные светила, о которых пишут в романсах. Это низкое северное небо вообще не располагало к романсам, лишь к мигрени и философии. А потом началось. Сначала просто зашумело в ушах — сильнее, чем от шампанского. Элен остановилась посреди двора, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В глазах потемнело. Она узнала это чувство — липкое, подступающее откуда-то изнутри, как тошнота перед обмороком. — Нет, — прошептала она вслух. — Нет, только не сейчас… Элен попыталась сделать шаг, но ноги не слушались, налились свинцом, приросли к промёрзшей земле, будто кто-то прибил их гвоздями. Мир уже качнулся. Снег под ногами поплыл, растворяясь в сером мареве. — Я не хочу, — сквозь зубы, с отчаянием. — Не хочу… Она попыталась сопротивляться — сжала волю в кулак, зажмурилась, прикусила губу до крови. Но видение оказалось сильнее. Оно накрыло её, как вода накрывает утопленника — холодно, безжалостно, бесповоротно. Обводный канал. Ночь. Та же сырая, липкая тьма, которая, кажется, пропитала собой всё на много вёрст вокруг. Ноги несли в подворотню — не сами, конечно, а с какой-то чужой, непрошенной силой. Луна туда не заглядывала, был лишь тусклый, больной свет откуда-то сверху. В глубине подворотни кто-то был. Две фигуры. Элен разглядела сразу: юбка, узкая линия плеч. Женщина возвышалась над тем, кто сидел, прислонившись к стене. Опять студент. Он запрокинул голову. Кровь впитывалась в снежную жижу. Тёмное пятно расползалось — быстро, неумолимо. Рука судорожно прижималась к груди, но сквозь пальцы всё равно сочилось чёрное. — Пожалуйста… — голос слабый, молящий. Женщина наклонилась. В руке у нее блеснуло что-то тонкое, острое — нож, не кухонный, не охотничий, а какой-то особенный, изогнутый. Женщина поднесла лезвие к лицу жертвы. Плавное движение. Какая-то странная, влажная тишина, а потом снова кровь, чёрная в тусклом свете. Элен закричала. И на этом крике видение разорвалось, как гнилая нитка. Она очнулась на коленях в снегу. Платье промокло насквозь, холод пробирался сквозь шёлк и нижние юбки, впивался в колени ледяными иглами. Всё тело трясло мелкой, противной дрожью. Во рту — привкус крови. Элен медленно подняла голову. Луна по-прежнему висела над крышами — полная, круглая, безучастная. Элен затравленно огляделась: двор был пуст, и чёрные окна равнодушно спали. Никто не выглянул, не зажёг свет, не прибежал. Петербург вообще не жаловал свидетелей, и это было хорошо. Элен заставила себя подняться. Ноги дрожали, колени болели, но она встала, отряхнула снег с юбок — бессмысленное, почти рефлекторное движение, ведь платье уже было не спасти. Элен почти бегом, насколько позволяли дрожащие ноги и тяжёлый мокрый подол устремилась домой. Она влетела в прихожую, не снимая ни шубы, ни ботинок, прошла в свою комнату и заперлась изнутри. Прислонилась спиной к двери. «Это чёртов дар Аглаи, — подумала Элен, и мысль эта сделалась такой ясной, холодной и окончательной, что её можно было бы вырезать на надгробном камне. — Будь он проклят. Будь проклята она». Элен закрыла лицо руками, плечи её затряслись. — Проклятие, — прошептала она сквозь пальцы. — Не дар, а проклятие. В окно всё это время заглядывала луна, и Элен изо всех сил старалась на неё не смотреть. Но каждый раз, когда взгляд всё же падал на этот серебристый холодный свет, её охватывала тревога. И вдруг на краю сознания что-то мелькнуло — смутная, неуловимая мысль, похожая на тень, скользящую по стене. Элен метнулась к календарю. Она водила пальцем по строчкам, отыскивая взглядом вчерашнее число, а потом — число того самого вечера, когда случилось первое видение. И тогда её осенило: полнолуние. Оба раза — полнолуние. Элен рассмеялась. Сначала тихо, едва слышно, а потом всё громче и громче. Смех вырывался из груди судорожно, почти истерически, но в нём не было веселья. Было только горькое, злое изумление. «Господи, — подумала она, ловя ртом воздух между приступами этого нервного смеха, — ну конечно. Полнолуние. Видения. Дрожащие руки и луна в окне. Не хватает только, чтобы в дверь поскреблись когти или чтобы я нашла на подоконнике клочок шерсти». Она вспомнила самые дешевые, паскудные мистические романы. Те самые, с обтрёпанной обложкой и ценой в три копейки, где героиня непременно оказывается проклятой княжной, оборотнем или невестой вампира, а читатель уже на пятой странице догадывается, чем всё кончится. «Что дальше? — усмехнулась Элен, вытирая мокрые щёки. — Появятся охотники на нечисть? Медальон от сглаза? Таинственный незнакомец, который скажет: «Я давно за тобой наблюдаю»?» Она затихла. Потому что, как бы смешно это ни было, пальцы всё ещё не слушались, сердце колотилось в горле, а где-то глубоко внутри, под слоем иронии и отчаяния, жил липкий, неотвязный страх. Смех застыл на губах, так и не став настоящим.