Один из законов жизни гласит, что как только закрывается одна дверь, открывается другая.
Но вся беда в том, что мы смотрим на запертую дверь и не обращаем внимания на открывшуюся.
© Андре Жид
От того, как Чонгук пусто пялится в чёрный экран телевизора и вздрагивает от каждого уведомления, парням становится не по себе. Он будто стал часами и считает дни, минуты, секунды. Процесс самокопания идёт очень успешно.
— Вчера досмотрел «Игру престолов».
— Это где Дэйнерис Таргариен с драконами?
— Ага. Теперь все ждут, пока автор книги свою концовку напишет, чтобы сравнить, у кого круче финал получился. Только мне кажется, что круче уже не придумать.
— Только не спойлери. Хочу испытать такие же эмоции от просмотра, как и ты.
Бывают дни хорошие, а бывают плохие. Тем не менее всегда есть надежда на что-то, что может скрасить унылое самобичевание. Или кто-то. В такие моменты хочется упасть в объятия близкого человека или потискать домашнюю собаку, кошку. Пойти если не к семье, то к лучшим друзьям. У Чонгука есть только последнее, и Тэхён был абсолютно прав, когда в порыве злости орал:
«…но ты не сосёшь на своих друзей. Именно они терпят твои закидоны, не отворачиваются, зная о твоей работе, выслушивают тебя и помогают решать возникшие проблемы. Они — твоя семья». Он и правда только к ним может прийти в любой затруднительной ситуации, попросить помощи или совета. И они подставят плечо как для соплей, так и для удара. Сейчас же ему просто нужно немного чужого присутствия, необходимо как воздух. Поэтому хёны тут. Кроме двоих, находящихся в статусе wanted.
— Может, ты хочешь рассказать нам о произошедшем между тобой и Тэхёном? Всё же вроде бы было неплохо, — аккуратно начинает Намджун. Нейтрального рода темы, которые можно перетереть с Юнги, начинают иссякать.
— Я дико тупанул. Даже не тупанул, а… растерялся. Возможно, даже немного испугался. Чёрт.
— Поподробнее, пожалуйста, — Юнги всегда удаётся уместиться в маленьком кресле, выглядит при этом, как здоровенный кот, сидящий жопой в своей миске. Говорит, ему так удобно. Чонгук не спорит.
Невольно взгляд красноречиво падает на приоткрытую дверь спальни. Вспоминать страшно. И не потому, что это был худший секс в жизни, а потому, что, кажется, лучший. Да, в техническом плане бывало и получше, однако
в эмоциональном аспекте разрядился он только с Тэхёном. Та девушка хоть и входит в список постоянных клиенток, но переплюнула лишь в минете, а остальное показалось каким-то тусклым, приевшимся. Непонятно, хорошо это или плохо, только
секс однозначно теперь делится на «до Тэхёна» и «после Тэхёна».
Тогда он расслабился, откинув все мысли на задворки и наслаждаясь всем, что с ним делали с изобилием чувств и неуёмным желанием доставить удовольствие. Просто разрешил себе побыть уязвимым, впервые не контролировать процесс, позволив неумелому, но возбуждающему одним своим существованием парню целовать, сжимать кожу в переизбытке эмоций до боли, трахать безобразно, часто сбиваясь с ритма, но всё равно приятно. Совершенно забыл о показушных стонах, которыми должен при каждом толчке сотрясать комнату, потому как его услуги высшего качества. Просто забил на это болт, и было плевать совершенно. С губ они слетали пусть не так высоко и часто, как в порно, но зато искренне.
Сокровенно.
С Тэхёном не хочется играть чужую роль, быть кем-то, кем на самом деле быть уже давно не хочет, но обстоятельства вынуждают. А возможно, это уже привычка. Только вот плохая или хорошая?
— Он чё, покраснел? — шепчет Намджун.
— Фух, я уж подумал, у меня глаза ебутся. Гляди-ка, ещё губу закус…
— Мы… переспали. А утром я свалил, — прячет лицо в ладонях, после начиная нервно теребить чёлку.
— Долбоёб.
— Спасибо, Юнги. О моя поддержка и опора!
— Дальше? — Намджун, как всегда, зрит в корень.
— Я не готов был с ним встретиться, поэтому в университет не пошёл, — Чонгук глубоко вздыхает и откидывается на спинку дивана. — А ещё чуть позже у меня была клиентка. Блять, я не думал, что Тэхён
придёт ко мне домой.
— О-о-ой бля-а-а.
— Юнги, сука, завались! Без тебя драмы хватает! — подушка агрессивно летит в «кота». — Благо он не застал самого процесса. Но все же знают, как выглядит человек после хорошего секса? Вот и он её увидел. А мы с ним только переспали, но вроде не в отношениях же, и я запутался, считается ли это изменой.
— Если смотреть с точки зрения твоей профессии, то нет. Если с точки зрения френдзоны, то тоже нет. Но ты свалил без объяснений. Думаю, в этом и проблема. Наверняка он подумал, что ты ничего к нему не чувствуешь и просто трахнул его как клиента.
— Пассивом был я, — уточняет. Юнги приоткрывает рот в удивлении. — Он пришёл после университета, кажется, с чётким намерением признаться в своих чувствах.
— Всё равно. Ты не разъяснил ваш статус после ни сообщением, ни звонком, ни запиской, — продолжает уже Намджун. — Соглашусь с Юнги. Тэхён, скорее всего, так и подумал. Типа, просто очередной клиент для тебя, не больше. А потом решил признаться, переборол свой страх и пришёл снова. И, я так понимаю, увидев клиентку, ушёл?
— Да, но… Ещё был поцелуй. До того, как он её увидел. А потом я снова растерялся и испугался, повёл себя как малолетка и просто смылся в комнату за расчётом. Да, Юнги, да! Чёрт, не смотри на меня так! Я не знал, что он уйдёт не просто из квартиры, а вообще из моей жизни!
Чонгук не мог перестать звонить и писать, после того как осознал произошедшее. Да, долбоёб. Да, мудак. Да, сглупил дико, но осознал свою ошибку, захотел поговорить. Только вот сообщения не были прочитаны адресатом. Ни в тот же день, ни на следующий, ни через неделю. Обеспокоенное состояние перешло в стадию испуга.
— Почему не пошёл за ним?
— Не знаю.
Снова смотрит на экран телефона в надежде, но, как и несколько минут назад, ничего не меняется. Смотрит на фотографию профиля Тэхёна, в который тот так и не заходил с их последней встречи. Наверное, не надо было позволять образоваться этой привязанности друг к другу. Не с его родом деятельности заводить крепкие отношения. Тэхён слишком чистый, неиспорченный, светлый. К такому тянет неимоверно.
Почему? Чтобы испортить? Чёрным легче испачкать белое, чем белым — чёрное, а Чонгук уж точно не райского оттенка.
— Врёшь, — хмыкает Юнги.
Признать очевидное иногда
сложно. И сложно не потому, что суть происходящего нелегка для понимания и приятия, как, например, все научно-популярные статьи со сложнопроизносимой терминологией. Скорее, Чонгук просто по классике загнался: человек сам для себя любит устраивать трудности, выдумывать проблемы и накручивать мозг несуществующими.
— Сам для себя статус ваших отношений определил или нет? «Ты — мой друг, я — твой друг, мы друг друга дрюк-дрюк-дрюк»?
— Исключено.
— Тогда что между вами?
— То, чего я боялся.
«…у тебя нет больше никого, и что-то мне подсказывает, что навряд ли ты захочешь становиться ближе к кому-либо из своих клиентов» — тут Тэхён ошибался.
Захотел.
— Просто скажи это уже, мелкий!
Возможно, сплетники сочтут это очередной несерьёзной увлечённостью. Такое бывало, и ни одна из этих интрижек потраченного времени не стоила. Но влечение к Тэхёну — это не просто желание затащить в постель. Присутствует нужда в этих робких прикосновениях, в этой улыбке, в этом заразительном смехе, в счастливом блеске глаз. Впервые в жизни хочется с кем-то проводить время не только в постели или в клубах, заливаясь спиртным. С кем-то, кто
не друг уже
давно. Чувство новое, неизведанное, и поэтому вызывает страх. Хочется спрятаться в шкафу от всего мира.
— Я влюбился в него.
А Тэхён исчез. Просто исчез, и это оказывается гораздо мучительнее, чем если бы тот сидел тут и пилил злобным взглядом, периодически раздавая пощёчины. Был бы рядом — это главное. Но Тэхён непонятно где, непонятно с кем, и совершенно неизвестно, чем занимается.
— Наконец-то! — Юнги даже с кресла вскакивает. — Малой, самый первый в мире компьютер быстрее загружался. The mission has been completed. Я пошёл по делам.
Повисает
недолгое молчание. Смущённый Чонгук вопросительно смотрит на Намджуна. И нет, он ни капли не обижается на Юнги за то, что тот так быстро ушёл.
— По делам?
— Ага, — Намджун достаёт сигарету, открывая окно.
— Ясно, — Чонгук понимает прекрасно, что это за дела.
***
Он часто путешествует.
Из одной драмы в другую.
Юнги выдыхает тонкую струю дыма. Ярко-красные сиденья пустующих качелей на пару секунд становятся бледными, а полуголые деревья на заднем плане — туманными. Одинокий фонарь, освещающий ещё не полностью поглощённую тьмой детскую площадку, делает обстановку более тоскливой. Его жизнь давно чёрно-белая. Даже не надеется что-то изменить. Хотя кого он обманывает? Надеется. Его сжирает это чувство, что всегда подыхает последним, и от этого приносит лишь боль. Особенно после того, как всё, пусть и открытым истеричным конфликтом, но прояснилось в их чёртовом
тречетырёхугольнике.
Тлеющая сигарета падает сквозь дырявое дно мусорки в лужу. Шипит и гаснет. Прямо как мир жизнерадостного Чимина.
«Какая аллегория! Браво, Юнги!» — саркастическое замечание самому себе, стоящему в более-менее приличном лифте. Не обоссанном, довольно современном, но «Минсу из 106 шлюха» корявым почерком краской из баллончика портит хорошее впечатление. Дверцы лифта открываются на девятом этаже, громко хлопая после высадки пассажира.
«Забыли тире и номер телефона, обмудки». Юнги перебирает пальцами дубликатную связку ключей от чужой квартиры, пока идёт к нужной двери.
— Что ты здесь делаешь? — усталое, слегка раздражённое долетает до его ушей в момент пересечения порога комнаты, пропитанной унынием.
Чимин в трусах и футболке лежит, раскинувшись звёздочкой. Недомедитация, от которой периодически теряет способность ощущать тело, особенно конечности. Юнги обычно растирает ему мышцы, когда застаёт такие моменты. Уже больше двух недель Чимин не ходит в университет, в принципе не выходит на улицу. Когда вся компания пыталась до него дозвониться, он просто перестал брать трубку и в итоге вообще выключил телефон. Почти не ест, редко
моется и постоянно спит. Иногда слушает потрахушки соседей и наблюдает за трясущимися от грохота кровати этажом выше блестяшками на люстре.
Юнги провёл тут кучу времени, чтобы заметить
всё.
— Нахожусь, — ставит пакет с едой на тумбочку, стоящую справа от кровати.
— Как ты зашёл? — безэмоционально.
— Открыв входную дверь, — острит, потому что раздражён. Не манерой общения, к этому он уже привык, а бесцветным состоянием дорогого ему человека.
— Как открыл?
— Ключами.
— Какими?
— Которые от твоей квартиры. Ещё глупые вопросы будут? — спрашивает, поднимая с пола толстовку и джинсы, брошенные около ножки кровати, кажется, ещё дня три назад.
— Есть
не глупый.
— Порадуй, — Юнги подходит к окну, расшторивает и открывает створку, чтобы хотя бы свежий вечерний воздух помог в его миссии вывести всю суицидальную и депрессивную хуету из помещения.
—
Зачем? — ловко уместив в одном слове все вопросы. «Зачем пришёл?», «Зачем продолжаешь приходить?», «Зачем покупаешь продукты?», «На что надеешься?», «Нахер я тебе сдался вообще?»
— Пытаться возражать собственному пароксизму бесполезно, — Юнги, конечно же, имеет в виду Чонгука. — Нужно лечение. Просто лежать мёртвым говном сутками — не вариант.
— Поиздеваться пришёл? — в интонации скользит явное «зачем напоминаешь о нём?».
— Нет. Помочь.
— Звучит пиздец как неуверенно.
— Может, потому, что ты впервые за десять дней идёшь со мной на контакт? А? Я просто боюсь оборвать эту ниточку.
— Ещё и меня винишь? Замечательно.
Блять.
— Прости, я не это имел в… — Юнги отходит от подоконника к другой стороне кровати и видит две бутылки на полу. Одна пустая, вторая ещё не открыта. Вино.
— Забей, — медленно выдыхает в потолок, наконец открывая глаза за весь промежуток времени нахождения Юнги в квартире. — Если у меня усиление болезненного припадка, то у тебя тогда что?
— Фрустрация, — Чимин медленно переводит взгляд с мухи на потолке и смотрит вопросительно. Нужно пояснение от дохуя умного. — Особое эмоциональное состояние, которое возникает при столкновении человека с какими-либо непреодолимыми препятствиями на пути к достижению своих целей, реализации желаний или удовлетворению потребностей.
— Судя по описанию, у нас один и тот же диагноз.
Чимин загибается от невзаимности и ненамеренно заставляет загибаться другого. Винить за это глупо, но иногда чертовски сильно хочется скинуть всю ответственность за собственные чувства. Когда накатывает отчаяние, Юнги чувствует себя пылью, осевшей на старинном, стоящем на чердаке сундуке с барахлом прабабки. Думает, что вряд ли кто-то знает о его существовании, вряд ли кто-то придёт. Чувствует себя тряпкой, которой моют пол или о которую вытирают ноги. Чем-то пустым и неодушевлённым, как глиняный сосуд. Использованным и выброшенным за ненадобностью.
Чимин
испытывает что-то очень схожее, весь его вид так и говорит об этом.
— Любить всегда так больно? — спрашивает в пустоту.
Юнги
грустно усмехается. В сопливых романах всегда изображён мир, похожий на библейский Эдем, где растёт высокая трава, цветут красивые цветы, чистое небо над головой, светит яркое солнце, и юную девственницу-принцессу где-то ждёт принц на белом коне, который обязательно спасёт её от монстра. В реальности же хочется уподобиться Доминику Коббу и остаться в лимбе, чтобы не чувствовать боли, не жить бессмысленно, потому что толку от этого существования ноль, ведь это не приносит никакого удовольствия.
— Welcome to my world, — отвечает пустота в лице Юнги и закуривает.
Чимин перебрался из Пусана в Сеул вместе с Чонгуком. Первое время ночевали в мотеле, пока искали съёмное жильё. Именно там Чона и увидел будущий коллега, предложил зайти в номер… А Чимин в это время столкнулся в дешёвом кафе с тогда ещё безызвестным Юнги, который учился на продюсера и писал песни за деньги, уже сильно сомневаясь в том, что когда-нибудь сможет жить иначе. «Иначе» было в значении «без музыки», а потом добавилось «без Пак Чимина». Он помог Чимину с жильём и поступлением. С того момента, собственно, и понеслись их души в ад. Чимин поступил в университет, а родители прислали короткое и сухое письмо, в котором желали удачи и счастья. «Выживай как можешь» называется. Юнги сильно беспокоился за совсем зелёного Чонгука, не вылезавшего из номера какого-то проститута, и за Чимина, который лишился родительской поддержки. Только вот Чонгука засосало с концами, а Чимин, несмотря на всю свою эмоциональность и ранимость души актёришки, смог преодолеть все трудности.
А сейчас просто берёт и растекается трупной биомассой.
— Когда ты понял, что влюбился в меня?
— С первой встречи.
— Ты точно ёбаный мазохист.
Юнги устало вздыхает, качая головой, и стряхивает пепел за окно.
— Когда ты готов весь мир положить к его ногам, лишь бы он продолжал на тебя смотреть так тепло и позволял тонуть в самом манящем взгляде без толики презрения. Когда ты на своей шкуре понимаешь значение слов «так близко и одновременно так далеко». Когда ты хочешь уйти, потому что вкрай заебался, но не можешь сделать этого, равно как и признаться в своих чувствах, потому что иначе ты потеряешь его нежный взгляд, а это убьёт тебя ещё быстрее. Именно тогда ты выбираешь медленно и безответно сгорать в этих глазах, голосе, прикосновениях, ведь это самое невъебически прекрасное, что когда-либо с тобой случалось, — используя
весь печальный опыт их взаимоотношений, получается писать достаточно печальные тексты и благодаря этому по неплохой цене их продавать. Это откровение в разных вариациях уже песнях в двадцати, поэтому его самого на слёзы не пробивает. Но на Чимина действует: тот трогает лицо, стирая солёные дорожки.
За болезненным безмолвным плачем следует звенящая тишина. Тягучая, как мёд, и горькая, как сигаретный дым. Время вновь теряет своё значение, ускользает сквозь пальцы, а ловить не хочется. Чимин смотрит в белый потолок, наблюдая за не двигающейся мухой, скорее всего, попавшей в паутину.
Юнги включает настенную лампу, за окном уже темень.
— Поднимай давай свою задницу, — командует строго, садясь на край кровати и стаскивая парня за ногу по подушкам вниз, к себе ближе, в попытке
вывести из транса.
— Почему с человеком нельзя как с вещью: просто заменить одну деталь, чтобы работало как прежде?
— У людей есть чувства.
— И нахуя они?
— Спроси у бога.
— Я атеист, — Чимин смотрит заплаканными глазами прямо в самую душу.
— Тогда отвечу по-научному: чувства — это набор гормонов. Гормоны — органические соединения, вырабатываемые определёнными клетками и предназначенные для управления функциями организма. Грубо говоря, «эмоция номер один» равно «гормон номер один», «эмоция номер два» равно «гормон номер два»…
Когда-то радостный и оптимистичный Чимин лежит сейчас побитый, уничтоженный, растоптанный морально и физически, выпотрошенный и брошенный всем миром. Его хочется обнять, согреть, утешить, вселить надежду, оживить…
Посылая всё нахуй, Юнги целует желанные на протяжении многих лет губы с особым упоением. Вкладывает бушующие после стольких лет заточения в сейфе эмоции, отдаваясь горько-сладкому плену с особым садизмом. Любит? Да, любит. Этому чувству плевать на всех и вся. На возраст, ценности, привычное мировосприятие, общественное мнение, закон. Оно просто подчиняет, не спрашивая разрешения. Либо награждает, либо убивает.
Как бы Юнги Чимина ни ненавидел за распущенность, слепоту, причинённую боль — не бросит и не уйдёт. Не сможет. Из-за надежды на взаимность? Возможно. Он ненавидит и себя, в частности свою слабость, вызванную этим слишком живучим чувством, которое извечно умирает последним, и не факт, что сам человек будет жив, когда оно наконец сдохнет, ведь кто-то моногамен по природе.
Выплёскивает чувства. Разрывает поцелуй.
— Я просто не сдержался. Но извиняться не буду.
Чимин — взрослый мальчик, а Юнги надоело играть с ним в машинки.
Он откупоривает вторую бутылку вина и смотрит на свою любовь, заторможенно принимающую реальность и даже не удивляющуюся ничему. Слегка порозовели щёки, припухли губы от засоса, длившегося минуты две, не меньше, и слегка сбито дыхание. Не дарит великодушно пощёчину, не выгоняет и не орёт. Абсолютно спокоен. Наблюдает за его действиями, медлительно развивая какую-то мысль в мозгу, но не озвучивая её. Чимин в принципе живёт в ритме хладнокровного животного уже около недели. Юнги просто наслаждается близостью и ждёт ответа или каких-нибудь действий.
— Поцелуй меня ещё.
— Не обманывай себя, представляя на моём месте Чонгука, — обрубает.
— А тебе разве не похер? — Чимин падает на спину, поднимая взгляд с губ чётко в глаза.
«А действительно, не похер ли?» — задумывается Юнги, всё так же сидя на краю кровати. Они — два отчаянных придурка, ищущие спасение друг в друге, потому что
то самое уже нашли, но сделать своим не могут. Он любит Чимина, Чимин любит Чонгука, Чонгук — Тэхёна, а Тэхён — Чонгука. Цепь замыкается. Взаимность только у последних. Что остаётся двум другим, которые несчастны? Эгоистично использовать друг друга в попытке насладиться хотя бы толикой тепла и уйти от реальности? Вполне себе вариант.
Чимин отбирает бутылку вина, делает несколько глотков залпом и говорит, не сводя пристального взгляда:
— Я буду делать тебе больно, залечивая свои раны таким способом. И прекрасно это понимаю. Получается, будем использовать друг друга. Хотя бы в этом будет взаимность. Никаких извинений не дождёшься. Я в этой сраной жизни никому и ничего, блять, не должен.
Юнги снова берёт бутылку и также отпивает из горла, думая, что зря открыл её.
Зря молча смотрит на то, как Чимин лёжа снимает с себя трусы и приподнимается на локтях, склоняет голову чуть вбок. Зря слушает, как тот шепчет «Ну?»
, даже не спрашивает, а в некотором смысле поторапливает, прекрасно читая ответ по глазам.
Зря делает ещё один глоток. Зря ставит бутылку на пол — они забудут о ней и точно опрокинут. Заляпают алым и ковёр, и свои души.
Зря Чимин снимает свою футболку, закусывая губу. Зря Юнги повторяет за ним.
Зря нависает между раздвинутых ног, смотря побитым щенком. Чимин ведь побит не меньше.
Глубоко и жадно целует тоже
зря.
Но уже как-то похуй.
