замок для золушки

***

— как он? марк мостится жопой на подоконнике и жалеет, что не курит. или, что не может напиться до потери пульса. он бы очень хотел, но чертово чувство ответственности взяло за горло и все, что позволяет себе марк это откопать успокоительное, со скрипом выписанное его доктором в период марковых переработок и зашкаливающего стресса. чашку с аналогичным содержимым он готовит для юты. и вручает ее нане, чтобы отнес. — выглядит так, словно его избили, марк. схватив чашку и еще какие-то вонючие мази, нана раздраженно удаляется в комнату, оставляя марка страдать в одиночестве. марк мнется у двери ванной, желая зайти. но он пообещал. пообещал, что раз юта категорически не хочет показываться ему в таком виде, то он не станет смотреть. пришлось уговорить приехать и помочь нану (пожалуй, второго человека, кроме марка), кому юта доверял. довольно обидно, что марк в этом благородном и чрезвычайно коротком списке оказывается на втором месте. по заверению наны, марк — чурбан и слава японскому богу, что: «твоих куриных мозгов хватило обратиться ко мне». в какой момент нана стал им командовать, марк уже и не помнит. он даже толком не может разъяснить себе на основе каких великих заслуг юта выбрал нану, как человека, которому он готов показать свою разбитую морду и, вероятно, остальное тело. — можешь посмотреть мультики, пока мы тут закончим, — нана бахает дверью, категорично отделяя марка от юты. — это мой дом вообще-то, — жалобно бубнит марк и топчется рядом. соглашаться на ютыно условие было глупо, марк должен сам сидеть с ним в ванной и вытирать кровь с лица и рук. но юта так уперся, что позвать нану казалось лучшим решением. марк устало трет лицо и кричит в тонкий просвет между дверью и стеной: — как у вас там? в дверь бахает что-то тяжелое. похоже нана стукнул кулаком или ногой. марк никогда не видел его злым и хотя он сам не испытывает ни грамма сожаления и желает мучительной смерти тем, кто поднял руку на юту, но это не идет ни в какое сравнения со шквалом эмоций наны. — марк, сгинь к хренам. сходи в аптеку за снотворным, если хочешь помочь. или стань целителем или суперменом. я не знаю. если ты не можешь сейчас решить все мировые проблемы, то не мельтеши. марк цокает, но получив еще несколько напутствий, тащится за таблетками.  — я оставил успокоительное на столе. тебе тоже не помешает, нана. — пошел в жопу. охренев от любви в голосе, марк оставляет злобную фурию и его подопечного и мчится в соседний квартал. утро брызжет запахом асфальта, холода и скрытых в ночи тайн. серость исчезает, как эскиз художника покрывается красками. а с ней и чувства марка становятся насыщенней и жарче. правильно ли было привезти юту домой, а не отвезти к полиции? нет, сделай он так, юта бы его не простил. должен ли марк позвонить джонни и узнать, как поступать? его знакомые определенно сведущи в разного рода дерьме и получше марка знают алгоритм действий. джонни отвечает раза с третьего. его голос заспанный и вялый, но выслушав марка, он рычит в трубку: — что сделали?! какие-то отморозки избили юту? марк, я бы уже нашел пушку и вышиб из них все дерьмо. я бы разорвал их на кусочки голыми руками, если нужно. — я знаю… я хочу. в смысле. я подумал, что сначала я отвезу его домой, а потом все это. ну типа, он в безопасности и он не один. самое тупое, что отвечать на вопросы джонни о том, кто сделал не выходит. юта напрочь отказался произносить хоть какие-то объяснения и марк сдерживался, пока вез его домой. это не было лучшее решение, но юта, закутанный в свою рубашку и маркову худи, выглядел слишком повержено. любое неверное слово могло раздавить его полностью. марк гладил его колено, пока они стояли на светофорах и отнес в дом. нана приехал почти одновременно с ними. — марк, — у джонни стальной голос, как нельзя лучше подходящий этому утру — его бетонной жестокости и злобной отчаянности положения. — как далеко ты готов зайти ради него? марк смотрит на двери своей квартиры. вот там через тонкую дверную перегородку скрывается две жизни. и они, как и все остальные, заслуживают счастья. это странно решать за кого-то другого, хотя прошедшие полгода дали понять, что судьба одного человека запросто может зависеть от прихотей другого. нет никакой судьбы в том, что юта оказался подарком марка. это не воля вселенной и не ее дар. кто вообще сказал, что за подарки нужно потом платить, а после еще и вытягивать их из всяких передряг? марк хмыкает. возможно, так думает только он один. да, пускай юта и провел черту, чтобы марк не заблуждался на их счет, но достаточно. марк готов сломать все рамки и переступить любые границы. — я хочу, чтобы они в аду сгорели, джон. хочу, чтобы их лица превратились в чертово месиво из костей и мяса. они ведут себя, как животные и сдохнуть должны, как животные. я готов лично пустить каждому пулю в лоб. нет, я готов выстрелить в них столько раз, сколько они посмели поднять свои ублюдские руки, и смотреть, как они корчятся от боли, пока не сдохнут. марк тяжело выдыхает горячий воздух, трогает языком сухие губы, и переступает порог своего дома. сколько себя помнит, марк никогда прежде не был так уверен в своих желаниях. это не похоже на лестницу вниз или вверх. марк складывает в пакет грязные вещи юты и долго разглядывает собственные руки: слегка отросшие, но аккуратные ногти, кусочек кожи торчит, отслаивалась от старой царапины, мозоли из-за работы с клавиатурой и инструментами. грубые подушечки пальцев из-за игры на гитаре. все, что марк может вспомнить о своих руках, то, как он создает музыку. а еще он позволяет юте целовать свои ладони. это странно, но не пошло, не сексуально. ничего дурного в ютыных действиях нет, только мягкость и благодарность. как земледельцы, которые лелеют почву и выросшие на ней семена, признавая могущество природы над человеком. он должен создать что-то хорошее. может быть, будущее? — он сказал что-то? усевшись за стол к нахмуренному нане, марк поглядывает в дымящийся посредине кофе. нана сербает из кружки. его лицо пустое и сосредоточенное, голос хрипит: — это очень дерьмово, марк. я… знаешь, ну мы типа всегда рискуем с такой работой, — нана безрадостно хмыкает. молчание черное и горькое, как содержимое их чашек. они могут говорить свободно, зная, что юта, напичканный успокоительным, обезболивающим и снотворным, отключился на пять, а может и восемь часов. — но я рискую меньше, потому что люди, с которыми я встречаюсь… — порядочнее? на языке вязко. в голове перекати поле. — нет, боже, о чем ты? — нана пялится круглыми глазами и марк чувствует себя идиотом. — для таких мальчиков, как я и для тех, кто платит, хорошо работает принцип: «не один, так другой». но я могу выбирать, типа, — нана хохочет, грубо и четко осознавая, что смеется над собой, — джонни или тэен. — для тех, кто избил его этот принцип тоже работает, нана. — да. но в том и дело, что только для них, а не для юты. у юты выбора не было. они молча допивают кофе. посудомоечная машина гудит, а солнце уже вовсю брызжет из окон. марк прикидывает сколько у него есть времени и как лучше изменить свой рабочий график. похоже ченле придется поработать больше и прикрыть марка в студии. тэен справится с записью сам или позовет куна, в этих двоих марк не сомневается. а он сам будет с ютой, когда тот проснется и все остальные дни, это уже решено. — его подставили. марк не ждет, что нана станет рассказывать, и ему требуется достаточно времени, чтобы произнести вслух правду. здорово, выходит нане юта все же открылся. получив очередной укор, марк поднимает белый флаг и обещает молча слушать. — шлюху могут избить так, что она добирается не дальше ближайшей канавы и подыхает там же к утру. никто не ищет таких девчонок. по-твоему, ему не было страшно, когда его били? по-твоему, юта не знает таких историй? или ты что, думаешь ему легко было просить помощи у тебя? у тебя, марк! ты видел что с ним сделали? не видел. потому что юта тебе не позволил. ты весь такой крутой, обещаешь ему купить всякое, да? кормишь и одеваешь, благодетель. а ты спрашивал его, где он живет, с кем и как? — он мне не говорит. хреновое оправдание. марк бы наорал, но тут другое — нана кричит не за себя, а за юту, кричит его мысли, вскрывает его самые болючие раны. кричит о том, что его жизнь — птица с подрезанными крыльями, которая прячется лишь бы не потерять еще и лапы. нана сжимает кулаки, стоя посреди кухни. его губы дрожат, а шея красная от гнева. и марк спешит исправить свое незнание: — нана, я поговорю с ним. я не дам ему вернуться… я просто… я не понимаю почему он пошел! пихнув стул, нана садится на краешек стола. покачав головой и категорично сложив руки на груди, он отвечает: — не знаю, не уверен. я спросил его, потому что, — голова наны, как у шалтай-болтая и глаза влажные, а пальцы сжимают столешницу. он горит от раздирающих эмоций и марка захлестывает волной гнева. — я хотел убедиться, как сильно пострадал он, то есть его тело… сделали с ним что-то еще. ты понимаешь меня? — да. марк не жалеет о том, что накануне сказал джонни. и понимает его еще сильнее. ведь джонни сообразил быстрее, в тот же миг, когда марк ему позвонил, джонни уже подумал обо всем худшем, что могло произойти. — его не изнасиловали. не захотели возится. там были другие, кого можно было взять так. слова наны снимают с души один камень, но их остается еще достаточно. охапка. нет, на плечи легла целая гора и она давит, заставляя согнуться и упереться в раковину. вода шумит, позволяя концентрироваться и отогнать гнев и блевотное ощущение на языке. марк вглядывается в прозрачную спираль воды. — почему он пошел туда? — другая девчонка, одна из таких же, безродных, попросила пойти вместо нее. он не смог отказать, ему было жаль ее. — что? — марк резко крутится. если бы также легко и реально было бы вернуться в прошлое и переиграть сценарий. черти пляшут на кончике иглы и марк выискивает среди них того, кто затеял адскую пляску. — думаешь, она знала? нана дергает плечами. да, она могла не знать. порой невозможно распознать убийцу или психа. но некоторые изучают клиентов покруче психологов, и тогда эта просьба совсем не выглядит невинным способом спастись. до самого вечера нана дежурит подле юты. измеряет температуру, готовит бульон и кормит. марку разрешают зайти в комнату при выключенном свете. они говорят немного и чего-то сверх юта не рассказывает, почему-то убеждая марка и нану, что никто не пытался нарочно избавиться от него. ни угрозы, ни просьбы не помогают. а когда марк ставит в известность, что джонни поможет разобраться с ситуацией и наказать виновных, юта давится хриплым смехом. — вам, ребята, захотелось поиграть в игры, в которые вы играть не умеете. тут ничего не сделаешь законно. в суде не станут слушать проституток и я… я не хочу ничего. я привык забывать о подобном, так и сделаю в этот раз. все пройдет, марк. уже уходя, нана шепчет так, чтобы юта не слышал: — я поговорю с джонни, но честно говоря… , — его тонкие губы сжимаются в упрямую линию. он похож на старика, впитавшего холодную жестокость мира. марк обнимает и в этот момент он готов молиться всем богам, чтобы такого больше ни с кем никогда не произошло. готов разрушить мир до основания, чтобы построить заново — по другому образу. — с тобой и джонни такого не произойдет? — марк может говорить только о том, над чем не властен. — нана, ты… — джемин, — слух ласкает птичий щебет и нана улыбается своей настоящей улыбкой, — мое имя джемин. я честно говоря, устал быть наной. и нет, не думаю, что джонни поднимет на меня руку. он создал для меня счет, куда переводит деньги каждый месяц. я чувствую себя довольно защищено. думаю, мы с ним достигли своего рода компромисса. марк видит ютыно лицо вечером следующего дня. случайность, не вовремя раскрытая дверь, ладони, которые не могут скрыть кошмара произошедшего. марк не боится за себя и смело признается, что мир не оборвется в эту секунду. — юта, детка, не бойся, — марк накрывает расцарапанные ладони и забирается в спутанные волосы. марк возвращает то, что всегда брал — целомудренно касается губами содранной кожи. не лечит, не исцеляет, но успокаивает. не обещает, что все исправит, кто вообще дает обещания, в мире, где свое первое обязательство они скрепили не человеческими привязанностями, а деньгами? — позволь мне помочь тебе, юта? не соглашайся, если не хочешь, не говори мне: «хорошо», не позволяй мне заставить тебя. но разреши, если… ты готов. марк рос обычным ребенком. ему в детстве читали сказки. и в каждой прекрасный принц и принцесса встречались, чтобы жить счастливо. принцессы жертвовали голосом, терпели мучения из-за тесной туфельки, лишались свободы и погружались в насильственный сон, становились то жабами, то лебедями и ждали. чертовы годы ждали, чтобы явился богатый недотепа и в одно мгновение разом спас от прошлого и перенес в чудесное будущее. какая ирония. марк богат и готов на все, а юта достаточно натерпелся. его истощенные руки опускаются вниз, открывая марку вид на покалеченное лицо. юта стягивает майку и его тело покрыто гематомами — сплошное поле раскрывшихся пионов и васильков. выпирающие позвонки, драконов хребет, натягивают кожу, как легчайший тюль — лишнее движение и брызнет пурпур. — я не готов, марк. но я больше не справляюсь. я… так устал, марк, я просто больше не могу. через сотни световых лет планеты наблюдают, как два человека стоят, прижавшись друг к другу. мгновение отпечатывается, как кадр на фотопленке, картинка прочно поселяется в сознании, раскрашенная запахом уютного дома, бурчанием гитарного рифа и тихих слез, впитывающихся в рубашку марка. — тогда я постараюсь за нас двоих, юта. а ты отдохни и наберись сил.